Глава 35

Больше всего Ина становилась похожей на мать, когда злилась.

И сидя в мягком кресле у кровати, где обычно вальяжно устраивалась госпожа Эйрменд, девушка еле сдерживала свою ярость.

Ина скрестила ноги, откинулась на спинку мебели, худыми руками обхватила подлокотники. Повернула кресло лицом к двери и, закипая до предела, ждала. Тонкие пальцы девушки побелели от напряжения.

Она должна вот-вот появиться.

Всё было нормально. Всё было так чертовски нормально, что Ина купилась! Поддалась, заглушая бдительный голосок в голове. А ведь он был единственным, подающим здравые и трезвые идеи в её больной жизни.

Беатрис играла идеально. Медленно сплетая свои паучьи сети вокруг невинного ребенка, сенатор подавляла бдительность наивных взрослых. Женщина, фактически вынудившая Кая устраивать эти проклятые встречи с Иви, вела себя так, будто не навязывалась. Какими именно путями она выстроила линию, где гармонично вписывалась в жизнь внучки, Ина не понимала. Девушка не могла отыскать в своей памяти кусок объяснений и событий, что происходили с момента отчаянного звонка Кая матери до ныне агрессивно-молчаливого ожидания в больничной палате.

Всё выглядело так, словно Беатрис знала малышку еще с далеких пеленок, а не грянула в их мирное море, как оглушающая буря несколько недель назад.

Почти нормальная бабу... обозвать влиятельнейшую женщину Республики «бабушкой» у Ины даже в голове язык не поворачивался. Может быть, тетушка.

Напряженные отношения между матерью и бунтующей дочерью, разорванные еще семь лет назад, медленно и криво сшивались. Беатрис передавала Ине милые рисунки Иви, открытки, аппликации, которые Чудо кропотливо подготавливала, скучая по маме. Пересказывала их разговоры, не забывая выражать искреннее восхищение перед Иви. Какая она красивая, какая умненькая для своего возраста, какие глаза у нее сияющие, как же похожа на маленькую тебя...

Ни одна мать не устоит перед сотней комплиментов вокруг собственного ребенка. Ни одно материнское сердце не сможет оставаться каменным, когда хвалят ее ребенка. Даже несмотря на скопившиеся тонны недоверия, Иви стала единственной точкой соприкосновения двух упрямых гордых женщин.

И Ина была готова броситься на чертову дверь, разбивая в кровь кулаки и сдирая с ногтей свежий слой красного лака, лишь бы добраться до той, что оказалась злодейкой. Снова. Какой сюрприз.

Но зачем портить свежий маникюр, если Беатрис придет к ней сама? Ровно в восемь, как делала каждый день, пунктуальная до кончиков своих идеально уложенных волос. Сенатор не опоздает даже на собственные похороны.

Ина боялась. Предвкушала, волновалась, пыталась угомониться, обуздать свой гнев и еще больше злилась. Какого дьявола она должна успокаиваться?!

Предательство – это осколок, который вонзает в твою грудь далеко не чужой человек. Не может предать случайный прохожий. Не может предать безликий незнакомец. Не может предать та, кто был оставлен позади семь лет назад. Но женщина, пару вечеров назад просившая показать фотографии и видеозаписи одной крошки с самого рождения, предать может.

Женщина, спрашивающая больше подробностей о той малышке, искренне интересующаяся её первыми словами, выпавшими зубами и неуверенными шагами, предать может. Женщина, чьи голубые глаза блестели, казалось, от пелены слез, пока Ина показывала, рассказывала и делилась сокровенными воспоминаниями, предать может.

И, наверное, больше, чем на Беатрис Эйрменд, Инесса Леманн злилась на себя. За то, что поверила.

Когда за дверью послышался цокот материнских каблуков, Ина сжалась, как группируются хищники, готовясь к прыжку.

Беатрис уверенно вошла, но замерла, стоило взгляду остановиться на лице дочери. Светлая бровь выгнулась в недоумении, правая рука медленно потянулась к ручки двери, закрывая женщин в ограниченном пространстве. В левой руке она зажала кожаную папку с выглядывающими документами.

Сенатор чувствовала исходящие от дочери волны злости и, как делала прошедшие двадцать лет, решила ее проигнорировать. Будто нуждаясь во времени, чтобы оценить ситуацию и выбрать выгодный сценарий, Беатрис подходила к Ине медленно, неторопливо передвигая облаченные в черную юбку-карандаш ноги.

— Подпиши это, — сенатор, возвышаясь над сидевшей дочерью, протянула ей принесенные бумаги.

Документы об опеке? Удочерении? Присвоении Иви как какой-то вещи? Договор купли-продажи ее души и сердца?

Не бросая ни взгляда на содержание бумаг, Ина резким рывком разорвала их пополам, а затем выбросила в стоящую рядом урну.

В какие бы законы и распоряжения Беатрис ни поместила свою волю, Ине было плевать. Она провозгласила себя отдельным государством, подчиняющимся собственной конституции и бурлящим внутри гормонам.

— Я столько лет, сил и денег вложила в твое образование, — сенатор разочарованно покачала головой. — И какая жалость, ты настолько одичала, что разучилась даже читать.

Подобные упреки перестали волновать девушку еще в пятнадцать лет.

— Как. Ты. Могла? — выделяя каждое слово, произнесла сквозь зубы поднимающаяся на ноги Ина.

Бледная, худая, в больничном халате и мягких тапочках, девушка одной только аурой пыталась давить на мать, одетую в безупречный черный костюм.

Сенатор неопределенно пожала плечами.

— Как ты могла?! Как ты посмела постричь её?! Мою дочь!

В своем дневном звонке после очередной встречи Иви с сомнительной родственницей Кай попросил Ину не нервничать. От охватившего ее после этой фразы волнения девушка чуть снова не слегла. Уверяя, что с Иви все в порядке, он прислал фотографию довольной, широко улыбающейся малышки, занятой любимым рисованием. За счастливым и родным лицом дочери Ина не сразу заметила, что длинные шелковистые волосы, которые она так обожала, были до плеч обрезаны в ровное каре.

— Это моя вина, — поникший голос Кая прорывался сквозь грохот крови в ушах Ины. — Я не стал проверять её сумку. Прости меня, я подумал, что всё уже нормально...

Точно так же, как ошибалась и сама Инесса.

Всё нормально.

Всё нормально, всё в порядке, а чужая женщина всего лишь обрезала волосы моего ребенка.

— Я сказал ей, что со встречами покончено. Ина? — забеспокоился дикарь из-за молчания Белой, — Я должен был проверить, я такой идиот, знаю...

— Они отрастут, — прошептала девушка.

— Конечно, отрастут.

А карточный домик, вновь втоптанный в грязь, уже не восстановится. Никогда.

И стоя напротив своей властной матери, не придававшей никакого значения содеянному, Ина проклинала, в первую очередь, собственное доверчивое сердце.

— Это всего лишь волосы, Инес, — надменно возразила Беатрис.

— Это всего лишь волосы МОЕЙ дочери! Ты не имела никакого права делать с ними что-то без МОЕГО разрешения!

На мгновение ледяной взгляд матери дрогнул. Оправдания не входили в семейный словарь клана Эйрменд.

— Иви рассказала, что девочки в её классе ходят с распущенными короткими волосами. Это было её желание...

— Ей пять! Она не может решать что-то без моего разрешения! Ты не можешь решать что-то касаемо неё без моего согласия! — голосовые связки срывались в резких женских криках.

Инессе Леманн было абсолютно плевать на фантомный «имидж». Если ее вопли может услышать вся больница, значит так нужно. Пусть внешне она выглядела так, будто с трудом удержится на ногах, стоя против сильного ветра, внутри девушка чувствовала себя тигрицей. Охотницей, кровожадной хищницей, готовой разорвать любого ради своего тигренка. Только златовласая соперница Ины — не какая-то беспомощная лань и пугливая жертва, а такой же смертоносный зверь.

— Я дала Иви то, что она хотела. Успокойся.

— Это мой ребенок! Не ты решаешь, что будет с ее волосами!

— Да? А кто? — Беатрис издевательски улыбнулась, склоняя голову на бок. — Ты?

— Да, я! Это моя дочь! И я решаю!

Улыбка матери стала шире, что только сильнее взбесило покрасневшую от гнева Ину.

— Да, дорогая моя, — протянула сенатор, поглаживая цепочку на изящной шее. — Как и я решала, что будет с тобой. Какой длины будут твои волосы, какое платье ты наденешь, какой обед съешь и на какие занятия пойдешь...

Еще немного и ноги Ины подогнутся. Кости треснут, связки лопнут, сухожилия разорвутся, и она рухнет на паркет, уставившись красными глазами на черные материнские каблуки.

— Я не ты, — оторопела прошептала она, пытаясь овладеть собой после материнских слов. Это было слишком жестоко даже для безжалостной Эйрменд. — Иви еще мала. Как только она станет достаточно взрослой, чтобы самостоятельно принимать решения...

— Да, да, дорогая, конечно. Только знаешь, в чем у нас, у матерей, проблема? Мы никогда не увидим в своем ребенке кого-то, кто может самостоятельно принимать решения. Неважно, пять ей или двадцать шесть. Знаешь, почему? Потому что в какой-то момент ты уже не хочешь этого видеть.

— Я тебе не верю.

— Легко говорить об этом, когда у тебя миленький маленький ребенок, Инес, — продолжала Беатрис. — Легко решать за нее, легко управлять ей. Но она вырастет быстрее, чем ты думаешь. Станет своенравным, буйным подростком. Ты захочешь огородить ее от неприятностей и бед, защитить, а у нее на все будет своя «точка зрения», своя «жизнь» и свое «мнение», противоположные твоим.

— Пусть становится. Пусть будет. Я поддержу ее. Помогу вырасти в сильную личность, а не подавлю, как ты делала со мной. Я не ты и никогда тобой не стану, — дорожки соленых слез холодили впалые щеки девушки. — Все кончено. Ты перешла черту, ты предала меня, мама!

Обе отшатнулись. Запретное слово взорвалось в палате оглушительной бомбой, уничтожившей все звуки и предложения.

Ина закрыла лицо руками, сгорбившись в кресле, пока железный сенатор пыталась взять себя в свои железные руки, отвернувшись к двери. Обе хотели уйти. Обе не могли.

— Что ты можешь дать ей, милая? — Беатрис сделала шаг к дочери. Она присела на корточки, словно разговаривая с расстроенным ребенком, и отняла ладони Ины от ее лица. Большими пальцами нежно стерла слезы с щек девушки. Красные ногти блестели, как капли крови на белой коже.

— Уходи, — тихо прошептала Инесса.

— Какое будущее ты обеспечишь своей девочке? Она ведь заслуживает все самое лучшее, Инес.

Да, как минимум, не больную мать с сомнительными родственниками.

— Уходи.

— Иви прекрасный ребенок. Талантливый, смышленый, очаровательный. И она заслуживает лучшее образование, лучшее окружение, лучший дом и лучшую медицину...

— Уходи! — перебила мать Ина, отталкивая ее руки от своего лица. — У нее и есть все самое лучшее!

Губы Беатрис сложились в мягкую улыбку. Настолько нежную и ласковую, что Ина увидела перед собой незнакомку.

— Тогда почему школы, в которой она учится, документально не существует, милая? В какой приличный университет она сможет поступить без окончания государственной школы? — сенатор разочарованно покачала головой. — Почему у нее кариес? Я заметила, что она вздрагивает, когда пьет прохладную воду.

Легкие Ины сворачивались тугими узлами, пока девушка окончательно не перестала вздыхать пропахший лекарствами воздух.

— Почему она ходит к психологу? Почему не приглашает домой подруг, хотя очень хочет? Почему боится спать одна? Почему не знает, где ее отец?

Грохот крови в ушах почти заглушал бьющие прямиком в сердцевину вопросительные знаки. Но «почти» ничего никогда не считается.

— Потому что... — сокрушенно произнесла Ина. — Потому что... я ужасная мама.

И зарыдала, обнажив перед своим самым большим кошмаром свою самую страшную тайну. Сорвалась, разложившись на молекулы разочарования и стыда к самой себе.

— Моя глупенькая девочка, — Беатрис поднялась так, чтобы приобнять сотрясающееся в истерике тело дочери. — И здесь ты ошибаешься. Даже я признаю, что в силу твоих обстоятельств ты хорошая мать.

Ина чувствовала чудовищную боль, какую не испытывала ни по дороге в Эйрменд, истекая кровью, ни на операционном столе, теряя часть себя, ни в реанимации, осознавая, чего теперь лишена до самой смерти.

Она призналась. Вслух. Матери.

Весь гнев, который девушка накапливала в худом теле, чтобы обрушить на высокомерную материнскую голову, острым клинком вонзился в ее хрупкое сердце.

— Но Иви достойна лучших обстоятельств, понимаешь, милая?

Ина чувствовала, что идеально сыграла по сценарию госпожи Эйрменд. Кричала, плакала, сходила с ума, самостоятельно подведя заранее прописанную сцену к кульминации. Сейчас Беатрис, продолжая ласково улыбаться, вырвет из грудной клетки дочери еле трепещущее сердце.

Скажет четыре слова: «Я заберу ее себе».

И очередной кошмар Инессы Леманн воплотится в жизнь, лишая ту смысла и цели.

Конец. Финал. Плохая дочь, бестолковая жена, ужасная мать, оставшаяся бездетной одинокой вдовой. Провалившаяся в каждой своей роли.

Даже несмотря на то, что с самого начала Ина знала: госпожа Эйрменд ни одним накрашенным пальцем не двинет без собственной выгоды, с новой силой внутри разрасталась боль. Умом девушка будучи еще в машине понимала, чем все закончится, но мягкое сердце своими глупыми надеждами вынуждало верить в невозможное.

Такие люди, как Беатрис Эйрменд, не меняются. Такие люди, как Беатрис Эйрменд, побеждают, раздавливая уязвленного соперника подошвой безупречных каблуков, и идут дальше, не оборачиваясь на жалкие останки.

— Возвращайтесь, — произнесла сенатор.

Непривычное слово неловко повисло в воздухе, не в силах вписаться в контекст.

— Что?

— Ты и твоя малышка, возвращайтесь в Эйрменд, — продолжала женщина так спокойно, будто не говорила о сумасшедших вещах. — Здесь у Иви будет лучшая школа с прекрасными учителями и достойным окружением, лучший в стране университет. Будет огромная комната принцессы, сколько угодно книг, театров и концертов. Отдадим ее на курсы рисования!

— Что? Какие к черту курсы?

— Ей ведь нравится рисовать, — ответила Беатрис, хотя понимала, что дочь волнует отнюдь не обсуждение детского хобби. — Я понимаю, непросто довериться после всех этих лет. Но ты ведь будешь с ней. Ты проконтролируешь и решишь, как сложится жизнь твоей малышки. И здесь, в Эйрменд, на ее законном месте, жизнь обещает сложиться намного лучше, чем в той дыре, которую вы почему-то назвали домом.

— Как я могу вернуться?! — Ина не могла поверить в услышанное. — Ты убила меня!

Похоронила в шикарном гробу в прямом эфире по всем телеэкранам Республики.

— Скормим прессе, что ты тайно улетела учиться международным отношениям в Европу, — легко отмахнулась сенатор, словно уже давно продумала разрывающую новостные ленты стратегию. — Там влюбилась в дипломата и... возвращаешься с дочерью на родину. Это сделает нашу семью только сильнее и влиятельнее в глазах общественности.

Не обошлось без вероломных и смутных плюсов. Но «нашу» семью? Ина считала, что гнев — самое сильное испытанное ею чувство. Однако шок, все больше накатывающий с каждым материнским словом, поглощал девушку намного сильнее.

— Подумай, — продолжала Беатрис, намеренно игнорируя потрясение собеседницы. — Хотя бы на пару минут допусти эту мысль. В Эйрменд твоя дочь никогда не будет ни в чем нуждаться. Ина, — сенатор заправила золотой локон волос дочери за ухо, — место, где ты работаешь... ты была рождена для большего. Я растила тебя для большего. И ты, ты вырастешь своего ребенка для большего, понимаешь? Здесь. В Эйрменд.

— Ты выгнала меня.

Семь лет назад. Удушающе жаркой августовской ночью. Девятнадцатилетняя девчонка призналась маме, что влюбилась. Что разрывает помолвку с президентским сыном, что бросает университет, что отказывается продолжать нести эстафету власти в штате.

Семь лет назад. В безупречном кабинете сенатора. Беатрис Эйрменд холодно ответила, что похоронит само имя своего величайшего разочарования. Что ее постыдный провал может идти на нелепых розовых шпильках хоть в самый ад. И пусть никогда даже не пытается вспомнить дорогу домой.

— Это ты бросила меня, — ощетинилась Беатрис. Ина чувствовала, что рука железного сенатора затряслась у ее впалой щеки.

Правда — штука субъективная. Абсолютная истина одной стороны превращается в абсурдную ложь с точки зрения другой. Одинаковые события, помноженные на разные обстоятельства, мотивы, опыт и восприятие, в результаты до безобразия отличны.

— Уходи. Просто уйди, пожалуйста, — промолвила Ина, слишком измотанная, чтобы продолжать спор.

Ей было так горько.

— Подумай...

— Я возвращаюсь. Домой, — отрезала девушка, специально выделяя пункт назначения. — Мне плевать на то, что скажут твои доктора. Я возвращаюсь завтра же домой, мама. И мой дом там, где ты и пальцем больше никогда не тронешь мою дочь.

— Инес...

Резко поднявшись с кресла, Ина заставила мать отстраниться.

— Забудь о ней так же, как забыла обо мне. Ты перешла черту.

— Послушай...

— Все кончено. И игры твои кончены. Мой ребенок — не валюта, которой ты пытаешься размениваться. Нет. Конец. Уходи.

Тишина ниточкой протянулась между двумя напряженными фигурами. Беатрис смотрела на своего некогда незрелого ребенка — избалованную, капризную и раздражительную девочку, но видела перед собой сильную женщину. Пусть на дрожащих ногах, пусть в больничном халате, пусть с такими родными заплаканными глазами, она излучала силу, отстаивая свою любовь и убеждения.

— Прости меня, — на одном выдохе прошептала мать, оставшаяся без единственного дитя, и повернулась к двери. — Завтра тебе подготовят транспорт и предупредят Леманна.

Сенатор стояла спиной к дочери. Та не могла заметить, как по щекам самой бесчувственной женщины Республики одна за другой покатились слезы. Крупные, чистые и первые за слишком много лет, чтобы она могла точно припомнить.

— Ина, — словно запоздало сказала Беатрис, уже держась за дверную ручку. — Я приглядывала за тобой первое время. Что-то не давало мне покоя, не сходилось, и вчера я подняла те отчеты. Последнее, что мне докладывали, что ты в положении, но срок... ты была беременна, когда ушла из Эйрменд. Это больше года разницы с Иви. И это был, — женщина нервно сглотнула, — мальчик.

Нить тишины, утяжеленная комом предательств, оборвалась тихим вскриком Ины.

Беатрис резко развернулась к дочери, молча оседающей на паркетный пол. Напуганная, женщина стремительно подалась к ней.

— Милая? Тихо, тихо, — бормотала женщина, обхватив тело Ины. Она села на пол рядом с побледневшей девушкой и, приобняв, принялась укачивать, словно ребенка перед колыбелью. — Я позову доктора...

— Нет, — Ина покачала головой. Не придумали еще лекарств от агонии покалеченной души. — Я в порядке.

Беатрис обеспокоено всматривалась в черты лица дочери, но не отстранялась. Ласково заправляла прилипшие ко лбу Ины волоски, поглаживала сквозь больничную рубашку её сгорбленную спину. Молчала, давая дыханию дочери возможность выровниться.

— Об этом знал только Финн, — наконец еле различимым шепотом произнесла Ина. — У Иви должен был быть старший братик, — ее голос сорвался, — но я не смогла. Я потеряла его через пару недель, как узнала про беременность.

Пальцы женщин переплелись. Беатрис ближе притянула дочь в бесполезных, но искренних попытках унять дрожь в ее хрупком теле. Наплевав на безупречно выглаженный костюм и сидя прямиком на холодном паркете, величайший сенатор современности не понимала, что дрожала сама.

— Поэтому когда я увидела твою девочку... — осознав, сокрушенно протянула госпожа Эйрменд, — я была шокирована. Мне так жаль, так жаль, Ина...

— Говорили, что я больше не смогу иметь детей. После, — она запнулась, — после выкидыша. Иви была и остается моим чудом.

Последним чудом в жизни. На этот раз чудеса что медицины, что любви были бы одинаково никчемны.

Финн поклялся ей, что они пройдут через это вместе. И они прошли, спотыкаясь, плутая на запутанном жизненном пути, пообещав друг другу не возвращаться к трагедии ни в разговорах, ни в мыслях. Скрыли произошедшее и от Кая, в то время находившегося в Европе. Ина не хотела, чтобы кто-то знал. И тем более не допускала мысли о том, что единственным человеком, которому она приоткроет свою гнойную, незаживающую рану, станет ее мать.

Продолжая обнимать за плечи поникшую Ину, Беатрис медленно приподнялась. Она молча помогла дочери лечь в постель, укрыла одеялом, расправила по подушке ее светлые волосы. Не отпускала бледную руку до тех пор, пока чувствовала подергивание тонких пальцев. И только когда дорожки слез на щеках Ины иссякли, а веки закрылись, женщина осторожно отстранилась.

— Прости, — прошептала сенатор, в последний раз сжав руку дочери. — 
Ты не знала, но у тебя тоже должен был быть старший брат... Прости меня.

Губы девушки сжались в тонкую нить. Несчастья в их семье, как и деньги, статус и корона над головой, передавались по наследству.

— Почему ты мне не говорила? — спросила Ина, не размыкая глаз. В этот момент больше всего на свете она не хотела видеть выражение лица матери. Боялась, что то является отражением ее собственного горя.

— Я не думаю, что ты когда-нибудь расскажешь об этом Иви. И не нужно.

Девушка услышала, как сенатор открыла дверь.

— Передай ей, что я люблю ее, — и Беатрис Эйрменд ушла.

Минуты перетекали в часы, буйство мыслей — в молчание внутри сознания, всплески эмоций — в равнодушие. Инесса Леманн чувствовала, будто зависла в туманном пузыре. Она снова и снова переживала, возможно, последний разговор с матерью. Пережевывала каждое слово — свое и чужое (а чужак ли ей собственная мать?), ныряла в воспоминания, о которых пообещала Финну забыть. Глубже и глубже, больнее и больнее, темнее и темнее, пока словно не коснулась усыпанного осколками дна своей тоски.

Застыла.

Медленно выдохнула.

Золотые ресницы замерли на веках.

Здесь не было ни горя, ни боли, ни бесконечного «скучаю по тебе». Не было ни требований, ни ожиданий, ни вечных «ты должна».

Здесь было тихо и спокойно, и Ина бы укуталась в эту негу как в одеяло, если бы не одно голубоглазое «но». Иви здесь тоже не было.

Спустя пару часов, бывшими для Ины минутами, она неуверенно открыла глаза. Первоначальный гнев на Беатрис сменился сочувствием. Но пытаясь критически мыслить, девушка все больше запутывалась. Сенатор ведь легко могла соврать. И о том, что тоже когда-то теряла ребенка (ей нарисуют любое медицинское освидетельствование), и о своих просьбах прощения (невиданные ранее слова!), и о возможности возвращения в штат... Все это могло быть неправдой легче и вероятнее, чем правдой.

Много абстрактного, субъективного и сомнительного.

Один факт — подстриженные волосы Иви.

Ина бросила взгляд на урну у кровати. Второй факт — устрашающий документ, который с приказом подписать, принесла Беатрис. Поморщившись, девушка потянулась к разорванным пополам бумагам, достала их, чтобы воедино собрать третий факт.

Что это? Что-то об удочерении? Что-то о фейковой смерти Инессы Эйрменд? Что-то о том, что у мертвой для мира женщины не может быть ребенка? Что-то о незаконном учебном заведении в Грейсоне? Что?

Какое-нибудь изящное вымогательство, элегантный шантаж, так в духе ее старой-доброй мамочки...

Ина уставилась на черные буквы. Прочитала, молча перевела взгляд на свежие пионы у кровати. Выдохнула, вернулась к бесстрастным к ее страданиям словам.

Перечитала раз, другой, третий. Смысл от этого не менялся.

«Я, Беатрис Эйрменд, находясь в трезвом уме и действуя добровольно, собственной волей назначаю Ивей Леманн-Эйрменд своей преемницей и наследником власти над штатом Эйрменд после моей кончины».

Розовый лепесток пиона упал прямиком в ее дрожащую ладонь. Она снова плакала, но, не в силах объяснить даже себе почему, улыбалась.