Глава 34

Следующие пять дней проходили бы так же безмятежно, как и предыдущие, если бы не многоуважаемый сенатор «тетя Беа» и её ежевечерние встречи с Иви.

Эта хрупкая с виду женщина вынуждала нервничать даже дикаря, состоящего из сплошных мышц, внутренних стен и беспринципной силы. Тревожила своим присутствием меня, удерживающую Кая от желания послать все к черту и упрятать племянницу дома. Пугала Ину, собственную дочь. Однако влюбила в себя Иви.

Притихший дракон госпожа Эйрменд обращалась в нечто иное, закрываясь в бедно обставленной комнате с довольной внучкой.

Иви ждала встреч с ней, рисовала для нее, улыбалась ей своими самыми лучезарными улыбками. Как будто «тетя Беа» была кем-то другим, а не знакомым нам златовласым деспотом. Как будто «тетя Беа» по-настоящему делала Иви счастливой, а не игралась на нервах уставших и сбитых с толку взрослых.

Перемирие, как я называла наши с ней встречи, не могло длиться вечно, но и не имело обоснований закончиться прямо в это мгновение. Беатрис вела себя сносно, насколько ей позволял собственный скверный характер. Оскорбления, нападки в сторону Кая и завуалированные угрозы больше не озвучивались. Она сосредоточилась на голубоглазой девочке, видимо, решив, что дикаря дразнить бесполезно. Однако я часто встречалась взглядом с её пронзительными глазами и, пугаясь, угадывала в них отнюдь не безразличие.

Госпожа Эйрменд видела во мне больше, чем пустое место.

Иви купалась во внимании. Сначала Беатрис, которая проводила с ней пару часов в недостойной её внимания квартире. Затем меня и Кая, что долго, терпеливо и упорно расспрашивали о каждой детали их совместного времяпровождения. Дальше Ины, по телефону старающейся узнать от дочери всё, что она могла не рассказать нам.

Счастливая девочка, обожающая играть в болтушку, с радостью пересказывала одно и то же угрюмым взрослым. Но нам с Каем показалось этого мало. Вдруг Беатрис подговорила её хранить что-то в виде секретов от семьи? Тогда мы вдвоем, в очередной раз забирая Иви из школы, договорились с директором Нэтью о новом круге расспросов. На этот раз с помощью внимательных учителей и психолога, занимающегося с девочкой со времен разбитого носа одного несмышлёного негодяя.

То, что напоминало Иви всего лишь игру, по-настоящему изматывало дикаря. Мы оба уставали, пытаясь просчитать на несколько шагов наперед, победить в игре, где ежеминутно менялись правила. Нервничали и расстраивались, когда ничего толкового не получалось. Бесились и проклинали коррумпированных пешек Эйрменд.

Однако нечто особенное и прекрасное, несмотря на все безобразные обстоятельства, расцветало в моем сердце, стоило его пальцам нежно обхватить мои.

Совместная работа устанавливала мосты доверия, протаптывала дорожки дружбы, укрепляла пути понимания. Вечерами мы сидели в гостиной, окутанные в уютную темноту, обсуждая планы, стратегии, факты и выдумки. Мы исследовали возможные варианты будущего до тех пор, пока наши лица чересчур близко не приближались друг к другу и исследования приобретали другой характер. Мягкий, горячий и чувственный.

Я забыла, каково это – не быть влюбленной в Кая. Я забыла, каково это – не быть той, в кого влюблен Кай.

Этим вечером я свернулась на диване, будучи недовольной на весь мир и собственное тело. Отвратительное время перед началом очередного цикла заставляло ныть мои внутренности, а характер – накаляться от раздражения.

Меня бесило всё, что двигалось. А то, что не двигалось, я двигала и бесилась еще больше (какого дьявола оно тут стоит?!). Даже несмотря на таблетки, которые месяц назад мне дала Ина, чтобы помочь забыть о красных днях в календаре, меня одолевали типичные неприятные симптомы. Слабое тело жаждало или бесконечно спать, или безвылазно торчать на кухне в обнимку с холодильником. И я поняла, что задремала, только когда сильные руки Кая приподняли меня с дивана и осторожно понесли к лестнице.

— Я могу сама ходить, — прошептала я в мужскую грудь, на самом деле наслаждаясь его крепкими руками, теплым телом и трогательной заботой.

Он лишь глухо рассмеялся, продолжая свой путь наверх по лестнице. Перед дверью в спальню Иви Кай замер, и я повернула голову, чтобы понять почему.

Маленькое тельце девочки звездочкой раскинулось по всей ширине кровати, а то немногое оставшееся свободным пространство она благополучно заняла своими мягкими игрушками.

— Опусти меня, — вздохнув, сказала я дикарю, — я её отодвину.

И словно зная, что я говорила совсем не то, чего на самом деле хотела, дикарь молча развернулся, ногой прикрыл дверь спальни Иви и направился к своей.

Мозг отказывался работать, выдавать остроумные (и не очень) фразы, когда Кай медленно опустил меня в постель с той стороны, где я когда-то уже спала. Прохладные простыни пахли душистым порошком. Довольная, я зажмурилась, вдыхая один из любимых запахов свежести и чистоты.

— Поспи нормально, — произнес дикарь, ложась рядом и поправляя одеяло, — Мне кажется, она пинается ночью.

Ну, иногда... я пиналась в ответ.

Кай приглушил основной свет, комната лишь мягко освещалась прикроватным светильником. Близость его тела волновала. Даже несмотря на то, что мы уже делили эту постель, смущение окрашивало щеки в ярко-красный и порхало бабочками в ноющем животе.

Пока мы целовались в библиотеке, гостиной, на кухне, я не чувствовала себя такой уязвимой, как лежа с ним под одним одеялом. Мы считались парой? Если да, то он ожидал некоторого развития нашего физического взаимодействия? Если нет, то какого дьявола это «нет»?

— Ты как будто слишком много думаешь, — пробормотал он в полумрак, пальцем выводя линии на моем предплечье. — Просто спи.

Его глубокий голос действовал на меня успокаивающе. Даже одетый в легкие пижамные штаны и майку, он выглядел как главный герой многочисленных романов, которые я тайком целыми днями читала. Мускулистый, высокий, широкоплечий, дикарь завораживал, успокаивал и беспокоил одновременно.

Во время наших поцелуев его руки не пересекали невидимые границы. Они запутывались в моих волосах, касались шеи, обхватывали плечи, нежно сжимали талию, но не заходили никуда, где я могла бы напрячься. Терпеливый и ласковый, он давал мне время привыкнуть.

Чем и когда я заслужила этого идеального мужчину, оставалось загадкой. Приходилось надеяться, что карма не подтолкнула меня в объятия дикаря авансом за будущие катастрофы.

Доверять Каю – как делать первые шаги. Сначала непонятно, криво и опасно, но вскоре не можешь удержаться от желания безудержно бежать.

Веки тяжелели, дыхание выравнивалось, тело расслаблялось. Спать хотелось больше, чем есть или с кем-то ругаться, что уже было победой за сегодняшний день.

Я всё ещё оставалась в джинсах и футболке, ленясь вставать и переодеваться, но кое-что выбивало меня из состояния комфорта. Кай, не произнеся ни слова, оторопело наблюдал, как я неловко присела и, запустив руки под ткань футболки, расстегнула бюстгальтер, а затем через рукав начала его снимать, чтобы оставить на прикроватной тумбе.

Кажется, он прошептал тихое и неуверенное «Ведьмы».

И пусть мое неподобающее поведение будет оправдано раздраженными женскими гормонами.

Пробормотав ему пожелание доброй ночи, я перевернулась на бок, спиной к дикарю. Он устроился в той же позе, сохраняя между нашими телами дистанцию, но щекоча своим дыханием волосы на моем затылке. Его рука продолжала меня касаться, медленно поглаживая мое предплечье, локоть, пальцы, он опускался всё ниже. Легко пощекотал ребра, прочертил теплые дорожки на талии и остановился на бедре, чуть выше сгиба колена. Широкой ладонью он обхватил мою ногу сквозь ткань джинсов и расслабился, уютно приобняв мое тающее тело.

Тепло, спокойно и комфортно. Я бы проспала так всю оставшуюся жизнь, но на утро, пытаясь сфокусировать взгляд на часах, поняла, что вместо жизни проспала первый урок Иви.

Цифры издевательски показывали полдесятого, сколько бы я ни терла глаза в попытках это изменить. Расстроенная, я вскочила, мигом усаживаясь на кровати, и понеслась бы будить малышку, если бы не рука Кая, крепко ухватившая меня за локоть.

Пообещала ведь Ине, что справлюсь, твердила, что не подведу. И так проспать – какой позор!

— Куда? — сонно прохрипел Кай, лениво открывая глаза.

— Иви...

— Я уже отвез её на занятия, — сказал он и потянул меня обратно в постель.

— О, — я удивилась: обычно он уезжал до того, как мы с Иви начинаем собираться в школу. — Спасибо.

Такой красивый в лучах утреннего солнца, обнажающий свою мягкую, сонную сторону, дикарь улыбался. Мое сердце будто погружалось в теплую ванную, когда я смотрела на него, лишенного всех масок. Открытого, настоящего и ласкового.

Мгновения, подобные этому, делали меня счастливой. Оказалось, что счастье – не штучка, которая покупается за заработанные кровью и потом деньги. Счастье скрывалось в удовольствии от жизни, не утяжеленной тонной лжи и тысячью слоями притворства.

Счастье – быть рядом с Каем такой же, каким он был со мной: открытой, настоящей и ласковой.

— О, — повторил он, потягиваясь на теплых простынях. — Не переживайте, госпожа Моретти. Можете спокойно спать, ваш верный слуга все уже сделал.

Я наклонилась чуть ближе к дикарю и прижала палец к его губам, чтобы остановить продолжение нахальных шуточек. «Госпожа Моретти», вылетевшее из мужских уст, звучало провокационно.

Кай медленно улыбнулся одной из тех чувственных улыбок, обещающих скорые объятия и наводнение бабочек в каждую частичку моего податливого тела. Мне нравились его улыбки. Мне нравилось наблюдать, как черные зрачки его глаз расширяются, оттесняя дикую радужку. И нравилось понимать, что причина этой реакции кроилась во мне.

Своей ладонью Кай перехватил мою, уверенно удерживая кончики пальцев и вновь прижав их к своему рту, на этот раз оставил на костяшках неторопливый поцелуй. Он смотрел в мои глаза так же пристально, как я в его. Два дикаря, замерших в мимолетном промежутке между сном и явью. Два кусочка мозаики, идеально подходящих друг другу, но не всей остальной картинке.

Я даже не пыталась отстраниться.

Горячее дыхание Кая ласкало мои пальцы. Раньше его интенсивный взгляд заставил бы меня ерзать от тревоги и ужаса, но сейчас, будто заколдованная, я оторопело переводила взгляд то на его глаза, то на губы, очерчивая их четкий контур.

Туда – сюда. Сверху – вниз. Снизу – вверх.

Я сглотнула. Нервно, напряженно, но отнюдь не от страха.

Если бы мы были в любовном романе, я бы уже полезла к нему целоваться. Но в реальной жизни в первую очередь после долгого сна хотелось бы почистить зубы, чтобы от поцелуя никто не умер.

— Куда? — низким голосом спросил дикарь, когда я отодвинулась.

— В ванную, — ответила я, а он кивнул и отпустил мои пальцы.

Умывшись и немного придя в себя, я уставилась в зеркало над раковиной, задавая отражению риторический вопрос: «Что дальше?». Раннее утро, никаких дел до полудня, всё еще ослабленный и находящийся в спячке организм требовали вернуться в постель и проспать еще несколько часов. Удивительно, но растрёпанная дикарка в отражении выглядела довольной. Она всё еще являлась кареглазым страшилищем для маленьких Белых детей, но недавно появившееся равнодушие к этому факту её уже даже не пугало.

Одна очаровательная голубоглазая девочка любила это Чудовище. Один лучший на свете дикарь ожидал этого Монстра в спальне прямо сейчас.

Да и в целом, за последний месяц рядом со мной не стояло ни одного человека, для которого определяющим фактором являлась внешность. Даже Беатрис (а во всей Республике не найдется никого Белее и правильнее) смотрела на меня со спокойным, нормальным для неё высокомерием. Так почему я должна продолжать делать иначе?

У шкафчика в ванной комнате скромно поблескивало, вися на крючке, розовое нечто. Коротенькая шелковая пижама, состоящая из майки на бретелях и шорт, заканчивающихся где-то на середине бедра, уговаривала меня переодеться. Я решила, что надеть что-то легкое вместо джинсов – хорошая идея, но это? Не слишком ли?

Я спала в ней раньше, однако будучи без дополнительного человека под одеялом.

Примерила. Критично осмотрела: вроде бы прилично. Шорты короткие, но не чересчур, майка тонкая, но не просвечивает. Да и Кай, наверное, уже уснул.

Вернувшись в спальню, я тихо подошла к кровати, где с закрытыми глазами лежал, оставшись на боку, дикарь.

— Вы вернулись, госпож... — лениво начал бормотать Кай, но запнулся, стоило ему открыть глаза, когда мои голые коленки прикоснулись к матрасу.

Взгляд диких глаз замер на бледной коже моих бедер. Я не шевелилась, пока он медленно поднимался до линии шорт, до живота и груди, прикрытых розовым шелком, до выставленных напоказ ключиц и шеи. Не шевельнулась и после, когда его взгляд, будто обволакивая теплым медом, неспешно спускался обратно к коленям.

— Ложись, принцесса, — голос Кая показался мне ниже и глубже, чем обычно.

Принцесса? Кажется, мои щеки окрасились в цвет пижамы.

Когда я легла, устроившись так же, как проспала всю ночь (спиной к Каю), его рука замерла над моим боком. Ночью он обнимал меня, ладонью обхватывая мою ногу сквозь грубую ткань джинсов. Но сейчас, когда преграда исчезла, в нерешительности завис. Не хотел меня напугать? Моя беспочвенно приобретенная смелость опьяняла.

Я хотела почувствовать его горячую шершавую ладонь на своей коже.

Свободной рукой поймав мужское запястье, я самостоятельно положила его на местечко выше своего колена. И поняла, что сделала всё правильно: пальцы Кая неторопливо принялись массировать мою кожу. Мурлыкать совсем не стыдно, когда дело касается прикосновений одного ласкового дикаря.

— Будь у тебя совесть, — прошептал он, прикасаясь горячими губами к моему уху, — ты бы надела что-нибудь подлиннее.

— А ты хочешь? — выдохнула я в ответ. — Хочешь, чтобы у меня была совесть?

Тихий смех Кая пощекотал мои волоски, а рука чуть крепче сжала ногу.

— Просто спи, — произнесла я, повторяя его недавние слова, закрыла глаза.

И только через некоторое время, я поняла, что он действительно уснул, когда длинные мужские пальцы перестали гладить мое колено.

***

Оказывается, если ты просыпаешься выспавшимся, довольным и полным сил, сворачивать в трубочку горы и жить хочется чуть больше, чем обычно. Ради такого утра, начинающегося ближе к двенадцати часам дня и с крепким мужским телом на расстоянии десятка сантиметров, стоило пройти весь двадцатилетний путь.

Кай еще спал. Я не стала его будить, осторожно выбираясь из кровати. Тело благодарило меня за длительный отдых: стало намного лучше. Накинув на пижаму теплый халат Ины (та официально разрешила брать что душе угодно из своего гардероба), я направилась в библиотеку. Хотелось есть, но не гранит науки, а нормальную еду. Поиски одной из кулинарных книг не заняли много времени, ведь уже несколько недель я в нерешительности косилась в её сторону, всё выжидая подходящего часа.

Он, как и всё правильное в моей неправильной жизни, настал весьма внезапно.

Мне нравилось всё, что мог приготовить Кай. И я завидовала широте его кухонных навыков, стыдливо сравнивая со своими: достать контейнер из холодильника, поставить в микроволновку, дождаться заветного «дзынь».

Кулинарная книга оказалась не совсем книгой, что я поняла, листая страницы будучи уже на кухне. Она больше напоминала тетрадь с заметками. Рукописные странички, где аккуратным почерком были запечатлены рецепты разнообразной выпечки, чередовались со множеством вырезок печатных рецептов и соответствующих фотографий. Те как будто были собраны со всего мира, отобраны с тщательной привередливостью и спрятаны для самых близких людей.

Мать Кая любила готовить. И сыновей своих она тоже любила, судя по тому, каких благородных и достойных мужчин воспитала.

Вчитываясь в её комментарии на полях страниц, я легко могла представить с каким удовольствием красивая Темная женщина готовила своим мальчикам сытный ужин. С какой улыбкой приглашала их к столу и с какой гордостью наблюдала, как они уплетали приготовленное за обе щеки. Однако представить на месте матери Кая многоуважаемых миссис Моретти или Эйрменд у меня никак не выходило. На кухне они смотрелись так же нелепо, как мой отец с дикими глазами и такими же темными волосами. Ха, без комментариев...

Шоколадные панкейки должны были выглядеть более аппетитно, разливаясь непонятными лужами по сковороде, когда рядом оказался сонный, растрепанный и довольный Кай. Я действительно старалась, следуя всем инструкциям, но то, что они напоминали, было отнюдь несъедобным.

— Ну, надеюсь, на вкус они лучше, чем на вид, — неуверенно начала я из-за его затянувшегося молчания.

Дикарь смотрел на меня, держащую в руках лопаточку, коричневую массу на плите и открытую в нужном разделе тетрадь. Молчал. Внезапно я сильно занервничала, а одна из всплывших мыслей заставила пожалеть о содеянном.

Вот идиотка!

Тетрадь же принадлежала его матери. Мертвой матери, глупая ты Джуни! Логично, если он не хотел, чтобы кто-то лез своими грязными пальцами в сокровенные вещи погибшего члена семьи.

— Прости, я не подумала, — я залепетала, с каждой секундой всё больше себя проклиная. — Верну на место.

— Всё хорошо, птичка, — Кай потянулся ко мне. — Ты бы ей понравилась.

И, словно мало было этих потрясающих слов, он поцеловал меня в лоб. Растаяла. Погладила по лицу, заросшему небольшой щетиной, приблизила наши губы друг к другу и затерялась в поцелуе. Нежном, глубоком и потенциально бесконечном, если бы не запах подгорающего теста.

С помощью Кая завтрак был спасен. Вышло не так уж и плохо, но, если бы не мои кривые руки, ничего и спасать бы не пришлось.

— Расскажи мне о себе, — выпалила я, доедая свою порцию.

Дикарь, сидящий рядом за массивным столом, поднял на меня взгляд и, смутившись, задумался. В действительности мне не был известен ни один человек, которого бы не поставил в тупик этот вопрос.

Прожив с Каем под одной крышей больше месяца, я знала о нем факты, обычно не вписывающиеся в резюме. Я знала, какой мотив он напевает, пока готовит. Знала, что он не храпит, ненавидит гладить, держится подальше от женских романов и умеет выбирать своим девочкам красивые цветы. Знала неописуемо много больших и маленьких вещей о том, что составляет его жизнь, но совершенно не разбиралась в формальностях.

Кто он, откуда здесь взялся?

— После тебя, — Кай коварно улыбнулся, откинулся на стуле и занял удобную выжидающую позицию.

Если это была попытка взять меня на «слабо?», она провалилась, ведь скрывать мне больше категорически нечего. И мой краткий пересказ двадцати лет жизни не гордился интригами и страстями, которые, я была уверена, может поведать о себе он.

Я рассказала о Еве, дарившей мне любовь взамен холодных родителей. Рассказала о той одинокой Джун, которую не принимали ни окружающие, ни она сама. Рассказала о Саре Робертс, отдаленно напоминающей подругу, о Джеке Уолче, проявившему ко мне кусочек дружелюбия в день, когда я узнала о смерти Евы. Рассказала о последнем прожитом вечере с «цивилизованными» людьми: о диких землях, где устроили свой издевательский пир мои однокурсники. Рассказала, как бежала, не видя перед собой ни камней, ни веток, как боялась их, молодых и правильных Белых монстров, а не животных, скрывающихся в глубине леса.

Рассказала, что недавно в ленте новостей увидела сводку, где репортеры безрадостно описывали смерть членов золотой молодежи штата Моретти, и почувствовала больше удовлетворения, чем жалости. Рассказала, что родители, должно быть, счастливы от меня избавиться.

Предложения лились сплошным потоком, словно я всю жизнь ждала одного заветного «расскажи мне», уютного коттеджа посреди древних сосен и умопомрачительного дикаря, сосредоточившегося на каждом моем слове.

Он гладил меня по спине, по волосам, давая выплеснуть весь накопившийся за десятилетия налёт с души. Не осуждая, не перебивая, не жалея, просто будучи рядом Кай сделал больше, чем потенциальная терапия у дорогостоящего психолога.

— Мне жаль, что мы не встретились раньше, — большим пальцем дикарь стер одинокую слезинку, скатившуюся по моей щеке.

— С учетом обстоятельств нашей встречи... — протянула я, откашлявшись.

Вдруг «раньше» у него не было элинера, и я бы померла? Судя по кивку Кая, он тоже об этом задумался.

Я чувствовала себя так, будто обнажилась до слоев, что скрываются под кожей, но совершенно этого не стыдилась. Наговорившись, наплакавшись, тяжело надышавшись, я уставилась на дикаря, всем видом передавая свое ожидание его очереди.

После меня значит сейчас.

— Мои родители, — начал он, покручивая в руках пустую чашку, — были оппозиционерами в одной европейской стране. Очень и чересчур, как оказалось, активными. Деньги, власть, влияние – всё было в достатке. Но в какой-то момент ситуация там стала настолько дерьмовой, а мама как раз была беременна мной, что они решили залечь на дно.

Видимо, «дна» глубже, чем моя родная страна, не нашлось.

Я слушала, завороженная и максимальная впечатленная. Какими же удивительными людьми являлись родители Кая!

А еще полчаса назад я в своей глупой голове сделала из матери дикаря домохозяйку только потому, что она была любящей и хозяйственной. Эта женщина могла дать фору тем же Эйрменд и Моретти.

— Они выбрали эту проклятую, изолированную от всего нормального мира Республику, — покачав головой, Кай продолжил. — Финну было пять, когда они переехали, а я родился уже здесь. И да, родители понимали, в какое адское место едут, что они тут «дикари», но, похоже, двадцать три года назад это было прекрасной идеей. Они наладили связи со всеми здешними иностранцами, собрали вокруг единомышленников, прощупали правительство, переманили некоторых к себе. И не забываем о сотрудничестве с европейскими политиками, что в Республике тогда вообще казалось немыслимым.

Догадываясь, к чему он вел, я замерла, затаив даже дыхание...

— Вскоре они организовали местную оппозицию тут, уже против нынешних порядков, — Кай с улыбкой кивнул, заметив моё явное удивление. — Ты можешь вывезти моих родителей из оппозиции, но не вывезешь оппозицию из моих родителей. Они основали организацию, запланировали финансирование, установили правила, ввели иерархию, вступили в диалог с сенаторами. Отстаивали права человека, а не Темного или Белого. То, что сейчас называется мятежниками, террористами, взрывающими поезда, это ублюдки, не имеющие отношения к ним, Джун. Мои родители несли идеи мира, а этим лишь бы мир порушить. Пятнадцать лет они взращивали дипломатичное сопротивление, которое к дьяволу уничтожили за восемь лет после их смерти, превратив в сборище уродов и убийц.

Злость и сожаление клубились невидимой аурой вокруг его напряженной фигуры. Шлейф горечи покрыл тонким слоем каждое произнесенное им слово.

Всё, во что родители Кая вкладывали свою жизнь, обернулось лишь постыдной заразой на теле Республики. Мораль, адекватная позиция, границы дозволенного – современные мятежники не знали этих слов, позабыв о тех смыслах, что вкладывались в них создателями.

— Это случилось на одном из их совещаний. Прогремел взрыв – никто так и не узнал: бомба, газ или что это было, но никто живым не выбрался, — Кай обвел мрачным взглядом помещение, будто погруженный в прошлое. — Я с Финном сидел на этой же кухне, когда приехали люди из сопротивления и сообщили, что мы теперь сироты. Финн послал их к черту, ему было двадцать лет. Пятнадцатилетний я психовал и закрывался в своей комнате, пока брат переговаривал с каждым, кто знал родителей – здесь или в Европе, пытался узнать, что произошло. Я был ему обузой.

Мое сердце болело за дикаря. Юного, беззащитного, нескладного подростка, потерявшегося в горе от потери близких.

— Нас поддерживали друзья родителей из заграницы. Мы жили на отложенные деньги, без какой-либо цели в жизни, без стремления, без плана. Два идиота. Один постарше, другой помладше. Финн бросил учебу, но пытался поучать и воспитывать меня, хотя сам был далеко не образцом для подражания. В итоге я поступил на факультет искусств назло ему. Я вообще все делал назло ему, — дикарь грустно улыбнулся. — Мы злились друг на друга, на весь мир вокруг и на родителей. Какого дьявола они, сбежав от своих европейских врагов, принялись наживать здесь новых? Зачем они везде высовывались, к черту забывая о безопасности? Кому нужно их сопротивление сейчас? Нам нужны были мама и папа.

Я потянулась к Каю и переплела наши пальцы.

— Новое руководство сопротивления упрашивало Финна присоединиться. Обещали возмездие и всё в этом духе, но, какими бы бестолковыми мы не были, мы понимали, что это бред. Мятежникам был нужен новый Леманн, нужна наша фамилия. В определенных кругах она до сих пор что-то значит. И пусть мы с Финном ссорились обо всём на свете, ругались, дрались, в это дерьмо согласились не лезть. Прожигали деньги, время, нервы. Плевать на Республику, на мятежников, друг на друга тоже плевать, на будущее и на наследие родителей особенно сильно плевать.

Они погибли, пытаясь переделать мир, что отказывались принимать оставшиеся в одиночестве сыновья.

Молодых мужчин съедала злоба вперемешку с обидой.

— Нас заставил прийти в себя Роберт. Это отец Дина, кстати. Весь крутой, влиятельный, он из оппозиционной партии в Европе, где состояли родители. Он был их близким другом, прилетел через пару месяцев после их смерти и дал нам по шее. Сказал, что родителям было бы стыдно видеть, во что мы превратились. Мы долго ругались, и я не горжусь этим, Джун. Финн спросил его, где он был эти месяцы со своими наставлениями? И тут главная шутка, — Кай покачал головой, словно до сих пор поверить не мог. — Оказалось, он был слишком занят работой в Европе, потому что его партия, наконец, пришла к власти. Оппозиция моих родителей перестала быть оппозицией, а они не дожили всего несколько месяцев до этого, представляешь?

— Ты думаешь, они бы вернулись домой? С вами, — спросила я, когда голос Кая стих.

— Кто их знает. Может, они слишком прониклись республиканским дерьмом, чтобы возвращаться к европейскому. Роберт сказал, что разговаривал об этом с моим отцом, но тот решил повременить с отъездом в Европу.

Сколько же сожаления об упущенных возможностях могло вместиться в наши короткие жизни?

— Поздно, — продолжал Кай, чуть сжав мои пальцы. — Европейский «дядюшка» оказался недоволен нашим образом жизни, как ты понимаешь. И решил, что имеет полное право вывезти наши задницы в Европу, чтобы спасти и наставить на путь истинный. Я был несовершеннолетним, и мне повезло: он всего лишь закинул меня в военный интернат, — мужчина фыркнул. — Финна упекли в армию. И что бы с ним в этих элитных войсках ни делали, он стал мужчиной. Спустя два года мы вернулись домой. Дисциплинированные, воспитанные, Роберт был нами и, конечно же, собой относительно доволен. Брат начал разбираться в смерти родителей, а что можно понять, когда прошло столько времени? Он присоединился к сопротивлению, чтобы найти виновных, подозревая там всех подряд. Кроме Дина, с которым он служил, Финн никому не верил. Одним из его заданий была слежка за печально известной на всю Республику особой. Угадай, за кем?

— Инесса Эйрменд?

— Умница. Слежка закончилась похищением Ины с её же помолвки. И для записи: Ина сама села к нему в машину и заставляла украсть её. Финн рассказывал, что она и за руль бы села, если бы он позволил.

На дерзкую Белую, ненавидевшую свою жизнь, мать и наследие, это было очень похоже.

— Я еле дотерпел до своего совершеннолетия, выживая с этой парочкой под одной крышей, — Кай покачал головой, — Это был кошмар, птичка. Видел и слышал слишком много всего, что мне к черту не нужно. Они или спорили, или... мирились, по уши влюблённые друг друга. Игнорировали весь мир. И всё складывалось относительно нормально, но мы с Финном до сих пор злились на родителей. На то, что они позволили своей жажде власти и честолюбию уничтожить нашу семью. Мы не понимали их. Они могли просто тихо сидеть и не высовываться отсюда до старости, — Кай глубоко вздохнул, — В конце концов, Роберт пристроил меня в армию, но не силком, а потому что я долго просил об этом. Я хотел стать как брат.

Жизнь моего дикаря пестрила огромным количеством красок, замешанных на бездонной палитре моментов. Не самые приятные, болезненные и жестокие, они окрашивали чистый лист его характера, формируя будущий шедевр.

— Сильным. Я видел, каким он стал, и хотел ему соответствовать. Хотел, чтобы он мной гордился и воспринимал меня, а не Дина, своим напарником, своей правой рукой. Хотел развить навыки, которые помогут заработать денег, а не сидеть на его шее и наследстве. Ну, и сбежать от истерички Ины хотел, естественно, — его губы изогнулись в кривой улыбке. — В целом, всё получилось. Почти через два года я вновь возвращался домой, чувствуя себя возмужавшим, крутым и настолько собранным, будто ничего не могло пошатнуть меня. А дома увидел, как мой братец пытался собрать детскую кроватку под инструкции глубоко беременной Ины, и понял, что еще немного и я бы опоздал. Я был нужен Финну. Для защиты Ины, для договоров с Грейсоном и хотя бы для морального успокоения, потому что всё шло к черту. Мы стали командой, как я и мечтал, однако обстоятельства... Иви родилась недоношенной. Такой слабой и такой чертовски крошечной, Джун. Ничего хуже, чем видеть мою племянницу в этом стеклянном боксе с кучей трубок и капельниц, я и представить не мог.

Голубоглазое Чудо принесло в жизнь молодых мужчин столько же боли, сколько и счастья.

— Последние четыре года я и Финн заботились только о себе. И вот: мы, эгоисты, стояли в коридоре больницы, молча смотрели, как в реанимации еле живые лежали Ина с дочерью, и понимали, что отдадим за них свои жизни. Без вопросов, — Кай на несколько секунд замолчал, а затем покачал головой, как будто отгоняя страшные картины перед глазами. — Их нескоро выписали. И было очень сложно: уход, лекарства, очень много лекарств. Мы работали как проклятые на любого ублюдка, лишь бы он заплатил. Мы заключали сомнительные союзы, лишь бы показать Иви доктору. Постепенно она приходила в норму. Взрослела, крепла, и нас внезапно озарило, что Иви не вписывается в Белый республиканский мир.

Мир маленькой дикой девочки, созданный семейной заботой и любовью, не мог продолжаться за стенами коттеджа. Шарик счастливого детства угрожал взорваться.

— Ина не задумывалась об этом, потому что вела жизнь принцессы, для которой все двери открыты. А мы с братом росли здесь, будучи дикарями, но относились к этому наплевательски. Если над нами издевались в школе, мы караулили обидчиков и разбирались кулаками. Но Иви? Нет, ни за что. Эта крошка должна была получать только самое лучшее, а не оскорбления малолеток. Финн с ужасом ждал того дня, когда наступит момент познакомить Иви с внешним миром. В какой-то момент мы настолько замучились переживать о будущем, что решили его менять своими руками. Ты знала, что с нуля запустить в работу школу: спроектировать, построить, закупить оборудование и нанять персонал, сложнее, чем организовать убийство?

Я могла лишь моргнуть от неожиданного вопроса.

— Знай, у меня был разносторонний опыт. Финн связался с людьми из сопротивления с похожими проблемами. С детьми, грубо говоря. Я нашел место, рабочих, согласовал всё с Грейсоном. Ина подыскала лояльных учителей. Скооперировались, вложились, проконтролировали и за год мы сделали школу, в которой сейчас учится Иви.

Кай? Школу? Правда? Ту великолепную современную смешанную школу? Там, где Иви сломала мальчику нос?

— Потрясающе, — прошептала я. — Вы создали место, где Темные дети не чувствовали себя изгоями. Кай, вы...

— Не делай из нас героев, птичка. Нам было бы глубоко плевать на всех этих детей, если бы в нашей семье не было своего ребенка. Ей нужна была школа – мы организовали. Ей нужны были лекарства – мы наладили европейские поставки. И оказалось, что многие дикие семьи хотели того же. Когда кто-то нуждался в помощи, у нас уже были проверенные доктора, препараты и транспорт. О нас узнавали и к нам тянулись люди. С разной пользой, разными ресурсами, разными потребностями и разными проблемами. Мы знакомились, помогали, связывали их друг с другом. Ведь может наступить день, когда помощь нужна будет Иви, и кто-то из всей этой паутины окажется полезным. В общем, — Кай совсем не весело рассмеялся, — мы с братом даже не заметили, как приняли на себя роль наших родителей. Только через пару лет жизни в этом безумном темпе до нас дошло, зачем они из кожи вон лезли, чтобы изменить мир. Ради кого.

Люди, способные перекроить все законы, всю суть и все факты, делая мир чуточку лучше ради своего продолжения. Люди, ежедневно идущие на бесчисленные подвиги, превращающиеся в героев для своих родных. Для тех, ради кого живут, а не существуют.

Моя кожа покрылась мурашками. Я смотрела на Кая Леманна, не воспринимающего свои великие достижения как достижения вовсе. Смотрела и поражалась, как же много граней составляли образ и душу дикаря.

— Я потерял старшего брата два года назад так же, как и родителей. Он не вернулся с собрания, куда поехал, чтобы окончательно разорвать отношения с современными мятежниками. Все адекватные члены сопротивления уже отделились в собственное сообщество, которому и положил начало Финн. Которое мы создали для Иви. Финн просто решил поставить точку, чтобы от него окончательно отвязались. Не вышло. И я знаю, о чем ты думаешь, птичка, — Кай пристально всматривался в мои опечаленные глаза. — Кто-то методично убивает моих родственников, а я сижу здесь и ни черта не делаю. Я с тобой согласен. Но я делаю, только по-тихому с помощью Дина, Роберта и тех, кому еще могу доверять. Один мститель в этой семье уже умер. И если со мной что-то случится, что будет с девочками?

— Почему вы не переехали в Европу, почему не переедете сейчас? — пусть мое сердце тосковало от мысли, что я не смогу его увидеть, оно болело бы сильнее, если бы Кай повторил судьбу брата.

— У Иви были серьезные приступы астмы до трех лет. Ей опаснее садиться в самолет, чем находиться в Республике. А других способов нет. Мы сотню раз обсуждали, что риск того не стоит.

Дикарь погрузился в молчание, измотанный после рассказанного. Уязвимый, настоящий. Он настолько честно и доверчиво открылся мне, что я могла понять его лучше, чем когда-либо и кого-либо.

Передо мной сидел Кай. Сын великих людей. Брат. Друг. Дядя. Защитник.

И пусть я его ни капельки не заслуживала, бесповоротно, окончательно и совершенно с новой силой влюбилась.