Чужой мир

Ресторан «Золотой фазан» был другим миром. Хрустальные люстры, приглушенный джаз, запах дорогих духов и трюфелей. Илли сидела рядом с Пейтоном, сжавшись в платье, которое он купил ей накануне – шелковое, темно-синее, красивое, но чужое, как доспехи. Она чувствовала себя мухой в янтаре: красиво, но застыло и смертельно неудобно.

Еда была первой войной.

· Устрицы: Поданные на льду, с лимоном и странным соусом. Илли смотрела на них, как на инопланетные существа. Она осторожно ткнула вилкой в скользкую массу. Вилка соскользнула с жалобным звоном о тарелку. Рядом, рыжеволосая Кармен, любовница Босса Луиджи, фыркнула в салфетку. "Милая, их не колют, их сосуть," – прошипела она с фальшивой сладостью, демонстративно втягивая содержимое раковины с томным стоном. Илли покраснела до корней волос. Пейтон молча взял ее руку, поднес раковину к ее губам. "Просто вдохни, малышка. Как устрицу, а не как приказ," – прошептал он хрипло. Она послушалась, поперхнулась соленой слизью, едва не выплюнула. Его большой палец стер каплю с ее подбородка. "Молодец."· Артишоки: Целые, с острыми листьями. Илли смотрела на них в ужасе. Как это есть? Кармен и другие дамы ловко отрывали лепестки, обмакивали в соус, скоблили мякоть зубами. Илли попробовала – жестко, горько. Она откусила кончик листа, сморщилась. "Боже, ну это же просто цветок, а не граната!" – засмеялась блондинка Симона (жена Дона Ригетти), играя массивным бриллиантом на пальце. Пейтон молча взял ее артишок, быстрыми, точными движениями разделил его, вынул сердцевину, положил ей на тарелку. "Ешь это. Остальное – декор." Его взгляд скользнул к Симоне – холодный, предупреждающий. Та отвела глаза.· Вода для пальцев: Маленькая хрустальная чаша с долькой лимона. После артишоков. Илли, видя, как другие окунают кончики пальцев, решила, что это какой-то изысканный напиток. Она подняла чашу и сделала глоток. Кисло-мыльная жидкость обожгла рот. Она закашлялась, едва не расплескав. Фырканье стало громче. Пейтон схватил ее запястье, мягко, но твердо опустил чашу. "Для рук, малышка. Не для рта," – его голос был тихим, но по спине Кармен пробежал холодок. Он смочил свою салфетку в ее чаше, протер ее пальцы сам, медленно, тщательно, не обращая внимания на окружение.

Разговоры были минным полем.

Женщины говорили на языке, которого Илли не понимала. Не из-за слов, а из-за смыслов.

· "Ах, мой Карло подарил новую шубу! Норку! Хотя в такую жару..." – Кармен щебетала, поглаживая несуществующую шубу на плечах. Илли смотрела на нее, думая о своей единственной куртке из приюта. Шуба? В июле?· "Ты сделала губы? У Светланы в клинике? О, я вижу! Такие сочные!" – Симона тыкала вилкой в сторону губ Кармен. Илли машинально потрогала свои губы – тонкие, естественные. Зачем их "делать"? Как стену красить?· "А мой старый козел опять завел пассивочку. Молоденькую, глупенькую. Ну и пусть. Главное, чтобы алименты на яхту не забыл!" – флегматично бросила темноволосая Виола, жена "Бухгалтера". Илли смотрела на Пейтона. Пассивочка? Как она? Он ведь не женат... Алименты? Яхта? Ее голова пухла от непонимания.· "О, Пейтон! Эти часы новые? Patek Philippe? Шикарно!" – Симона протянула руку, чтобы прикоснуться к его запястью. Он отодвинул руку под стол, положил поверх руки Илли. "Старые," – буркнул он. Симона надула губы. Илли смотрела на часы. Они просто показывали время. Зачем им имя?

Илли молчала. Сидела очень прямо, пытаясь скопировать позы других, но выходило деревянно. Ее вилка дрожала, когда она пыталась аккуратно есть нежное филе. Ее глаза метались от тарелки к лицам, ловя обрывки фраз, которые складывались в бессмысленный пазл: шубы, губы, любовницы, яхты, часы с именами. Она чувствовала себя глупой. Чужой. Опять той странной девочкой из приюта, только в шелковом платье.

Ее спасение пришло неожиданно.

Подали сложный десерт – многослойный, с золотой пыльцой и ягодами, похожими на драгоценности. Илли смотрела на него, как на инженерную схему. Как это есть? Вилкой? Ложкой? Руками? Кармен уже язвительно улыбалась, готовясь к новому зрелищу.

Пейтон положил свою большую, шершавую руку поверх ее тонкой, дрожащей руки на столе. Не для контроля. Для якоря. Он наклонился к ней, его губы почти коснулись ее уха. Его дыхание пахло кофе и чем-то своим, знакомым.

"Видишь этот кусок? – он кивнул на десерт. – Он стоит больше, чем ты ела за год в приюте. И он чертовски переслащенный. Хочешь, я попрошу принести тебе мороженое? Простое. Ванильное. Как в киоске у метро?"

Она посмотрела на него. В его карих глазах не было насмешки. Было понимание. Усталое. Терпеливое. И предложение побега. Настоящего. От этого фальшивого золота и ядовитых разговоров.

Она быстро, стыдливо кивнула. Да. Мороженое. Ванильное. Подальше от этих глаз, этих губ, этих шуб и яхт.

Пейтон не стал ничего просить. Он просто встал. Его движение было плавным, но окончательным. Он помог подняться Илли. Его рука легла на ее спину – защищая, направляя.

"Мы уходим," – бросил он в общий стол. Голос не громкий, но такой, что щебетание Кармен замерло на полуслове. Никаких объяснений. Никаких извинений.

Они шли между столиками. Илли чувствовала на себе взгляды – любопытные, насмешливые, осуждающие. Она прижалась к Пейтону, пряча лицо в его плече. Он не ускорил шаг. Шел ровно, его осанка говорила: Попробуйте только слово.

У выхода, пока швейцар искал их машину, Пейтон остановился. Он повернул Илли к себе. Его пальцы подняли ее подбородок. Она ожидала упрека за неловкость, за молчание.

"Ты была прекрасна," – сказал он просто. Его большой палец стер невидимую пылинку с ее щеки. – "Настоящей. Среди всех этих... кукол." Он кивнул в сторону ресторана. "Мороженое ждет. Домой, малышка. К нашим чашкам."

Она не улыбнулась. Но напряжение в ее плечах растаяло, как тот воображаемый лед на воде для пальцев. Она взяла его руку, крепче, чем держала вилку. Домой. К простоте. К нему. Ее мир был маленьким, странным, иногда страшным, но ее. И он защищал его даже от золоченого абсурда. Они уехали под недоуменные взгляды швейцара, оставив "Золотого фазана" и его обитателей глодать свои трюфели и фальшь. В машине Илли молчала, глядя на огни города, но ее рука все еще лежала в его руке. Крепко. Как якорь в море чужого, непонятного мира.