Молитва под душем(18+)

Тишина лофта встретила его раньше обычного. Он сбросил кожаную куртку на стул, звук падающих ключей гулко отозвался в бетонном пространстве. Из ванной доносился шум воды. Обычный звук. Но потом... что-то изменилось. Сквозь плеск воды пробились другие звуки. Стоны. Не от боли. Не от страха. Низкие, прерывистые, задыхающиеся – звуки, которые он знал слишком хорошо. Но никогда – от нее самой.

Его карие глаза сузились. Инстинкт хищника уловил чужеродность. Он подошел к двери ванной. Она была приоткрыта – она редко закрывалась наглухо, боялась замкнутого пространства. Пар клубился, застилая зеркала. Он отодвинул занавеску душа на сантиметр.

Картина ударила, как нож в солнечное сплетение.

Илли стояла под струями воды, прислонившись спиной к холодному кафелю. Голова запрокинута, мокрые темные волосы прилипли к щекам и шее. Глаза были закрыты, длинные ресницы дрожали на мокрой коже. Губы – полуоткрыты, влажные – издавали те самые прерывистые, хриплые стоны. Одна рука бессильно лежала на стене, другая...

Другая рука была внизу.

Ее пальцы двигались скрытно, быстро, с отчаянной, почти болезненной интенсивностью между сведенных бедер. Тело изгибалось в такт движениям – не грациозно, а судорожно, как будто она боролась и подчинялась одновременно. Вода стекала по ее груди, животу, бедрам, смешиваясь с чем-то иным, что было не водой. Но самое шокирующее было не это.

Она шептала.

Сквозь стоны, сквозь шум воды, сквозь собственное тяжелое дыхание – сдавленно, отчаянно, как молитву или проклятие:

"Пей...тон... ах... Пейтон... да... п-почему нельзя... ну пожалуйста..."

Его имя. Не "Псих". Пейтон. На его губах. В ее стонах. В ее пальцах, которые так яростно искали то, что он так долго, так упорно запрещал.

Он замер. Весь мир сузился до этой щели в занавеске, до ее извивающегося тела, до ее стона его имени. Инструкции доктора Картер ("Покой. Никакого секса. Месяц минимум!") взорвались в мозгу осколками. Вина ("Ты сломал ее! Ей больно!") смешалась с диким, первобытным возбуждением. Она хотела. Хотела так сильно, что преодолела страх, незнание, запрет. Хотела его. Называла по имени.

Он не думал. Тело двинулось раньше разума. Он рванул занавеску. Шагнул под струи воды, одетый – футболка, джинсы, ботинки. Вода хлынула на него, но он не чувствовал холода.

Илли вскрикнула от неожиданности, глаза – зеленый и карий – дико распахнулись, полные ужаса и стыда. Она инстинктивно прижала руки к груди, пытаясь закрыться, отпрянув к стене.

"Нет! Я... я не... прости! Я не должна!" – ее голос был сломанным, слезы мгновенно смешались с водой. Она ожидала гнева. Наказания. Насилия. За то, что осмелилась хотеть. За то, что нарушила запрет.

Он не зарычал. Не схватил. Он просто шагнул к ней, его мокрое лицо было в сантиметре от ее бледного, перекошенного страхом лица. Его карие глаза горели не яростью, а чем-то другим – темным, голодным, осознающим.

"Почему мое имя, малышка?" – его голос был хриплым, как гравий, но тихим. Гораздо тише шума воды. Его рука поднялась, не для удара. Он коснулся ее мокрой щеки, смывая слезу. – "Почему не просто... захотелось?"

Она задрожала, не в силах выдержать его взгляд, опустив глаза. Ее губы дрожали."Я... я не знаю... Просто... ты... там... в голове..." – она бессвязно махнула рукой у виска, снова заливаясь слезами. – "И тело... болит... без тебя... но нельзя... а я... я не смогла..."

Ее признание, вырванное стыдом и страхом, было искренним. Она не просто хотела секса. Она хотела его. Его прикосновений. Его тяжести. Его присутствия. Даже зная, что это может причинить боль. Даже зная запрет. И это безумие, эта потребность в нем, а не в облегчении – сломало последние преграды в его голове.

Он не сказал "можно". Не сказал "нельзя". Он действовал. Его рука скользнула с ее щеки на затылок, крепко, но не больно. Он наклонился. Его губы захватили ее губы – не нежно. Жадно. Как будто хотел выпить ее стоны, ее слезы, ее признание. Она вскрикнула в поцелуй, но не сопротивлялась. Ее руки инстинктивно вцепились в мокрую ткань его футболки.

Он оторвался, дыхание сбитое. Его глаза сканировали ее лицо – страх еще был там, но его перекрывало что-то новое. Ожидание. Голод.

"Покажи," – прохрипел он, его голос был низким, властным, но лишенным угрозы. – "Что ты хотела сделать. Покажи на мне."

Он взял ее дрожащую руку и прижал ее ладонь к своей груди, под мокрой футболкой. К горячей коже, к бешено колотящемуся сердцу. Потом медленно повел вниз, по животу, к поясу джинсов. Он смотрел ей в глаза, не отпуская взгляда.

"Где болело, малышка?" – шепот был горячим на ее губах. – "Здесь?" Его пальцы накрыли ее руку на пряжке ремня. "Или... глубже?"

Она зажмурилась, кивнув, не в силах вымолвить слово. Ее пальцы под его руководством дрожаще расстегнули пряжку, пуговицу, ширинку. Его рука вела ее, сильная и уверенная, внутрь, под мокрую ткань. К его возбуждению, твердому, горячему, пульсирующему под ее прикосновением. Она ахнула, пальцы инстинктивно сжались.

"Вот," – его дыхание стало прерывистым. Он прижал ее руку к себе, заставив почувствовать всю длину, всю силу. – "Это то, что ты хотела? Чем трогала себя? О чем стонала?"

Она кивнула снова, слезы текли, но теперь они были смешаны не только со стыдом, но и с облегчением, с дикой, запретной радостью. Он разрешил. Он хотел. Он был здесь.

"Тогда бери," – его голос был командой и поощрением одновременно. Он убрал свою руку, оставив ее ладонь на нем. – "Покажи, как ты это делала. Для меня."

И она, все еще плача, все еще дрожа, начала двигать рукой. Сначала робко, неуверенно. Потом смелее, подражая тем отчаянным движениям, что были под душем. Ее глаза были прикованы к его лицу, ловя каждую гримасу удовольствия, каждый стон, который теперь вырывался из его груди. Она видела, как его карие глаза темнеют, как губы обнажают зубы в оскале наслаждения. Она делала это с ним. И он стонал ее имя.

"Илли... да... вот так... моя малышка..."

Это было не обладание. Не насилие. Это был диалог тел. Грязный, мокрый, отчаянный, но их. Она учила его своей потребности, а он учил ее не бояться ее. Вода лилась на них, смывая старые страхи и запреты. Его руки не хватали, а направляли. Ее стоны теперь звучали не от отчаяния, а от нарастающей волны, которую она наконец могла разделить с ним.

Когда она довела его до края, его рев был не триумфальным, а хриплым, полным признания: "Илли!.." Он кончил ей в руку, в воду, его тело напряглось как лук, а потом обмякло, прижимая ее к кафельной стене, его дыхание горячее на ее шее у родинки.

Они стояли так, под струями воды, тяжело дыша. Он не отпускал ее. Его рука гладила ее мокрые волосы.

"Больно?" – спросил он хрипло, его глаза искали ответ в ее глазах.

Она покачала головой. Нет. Не больно. По-другому. Полно. Реально.

"Запрет снят," – прошептал он, целуя ее мокрый лоб. – "Но осторожно. Доктор Картер все еще права. Только... вместе. И только если ты скажешь. Поняла?"

Она кивнула, прижимаясь к нему, чувствуя его сердцебиение под мокрой тканью. Ее пальцы, липкие от него, сжали его футболку. Она не боялась. Она хотела. И он хотел ее. Не Лили. Не призрак. Ее. Илли. Странную, плачущую, разговаривающую с чашками, и теперь – научившуюся хотеть его. По имени.