глава 21

Дрожь в его руках была мелкой, назойливой, будто под кожей запуталась стая испуганных птиц. Они, эти предательские руки, сжимали стебли цветов так крепко, что тонкие зеленые жилки вот-вот готовы были лопнуть, выпуская сок, горький, как его собственные мысли. Он стоял в глухом коридоре особняка, у ее двери, и весь мир сузился до этой точки — до щели под дверью, откуда не доносилось ни звука, до молчания, которое гудело в ушах набатом. Букет, купленный с отчаянной надеждой на примирение, казался сейчас жалкой пародией на мир, на нормальность, на все то, что он безвозвратно разрушил.

Сказать, что он ненавидел себя, — не сказать ничего. Это было слишком блекло, слишком невыразительно для той бури самоотвращения, что выжигала его изнутри. Он презирал каждую клетку своего существа, каждый поступок, каждую мысль, что привела его сюда, к этой двери, с дрожью в коленях и ледяным комом в горле. Но сквозь этот шквал ненависти, как сквозь шторм, пробивался один-единственный маяк, одна неоспоримая истина: она ему нужна. Как воздух. Как пульс в венах. Осознание этого было одновременно и спасением, и проклятием. Он не хотел ее терять. Боялся этой потери так, как не боялся ни пуль, ни ножей, ни темноты собственного прошлого.

А потом эта мысль, холодная и отточенная, как бритва: ей будет лучше без него. Она пронзила его насквозь, вонзилась в самое больное, уязвимое место, в ту самую рану, что никогда по-настоящему не заживала. Он всегда был один. Сначала с братом, в мире, построенном на выживании и взаимной ненависти, приправленной каплей жалости. Так и должно было остаться. Нельзя было позволять никому входить в эту крепость одиночества, нельзя было привязываться. Ни к кому. Никогда. Потому что финал всегда один — ему придется отпустить. Оттолкнуть. Разбить ее сердце, чтобы спасти ее жизнь. Она заслуживала солнца, тишины, простого человеческого счастья, а не его, пропитанного кровью и тенью, существования. Он должен был отпустить ее. Ему нужно было найти в себе силы прогнать ее, как только он будет уверен, что она в безопасности. Хотя, скорее всего, прогонять уже будет не нужно — она сама сбежит, едва представится шанс. И будет права.Но сейчас. Сейчас, в этот миг, ему до остервенения, до боли в душе нужно было ее прощение. Хоть тень его. Хоть призрачный шанс вымолить его, стоя на коленях, целуя край ее платья, готовый на все, лишь бы в ее глазах снова появился свет, а не та ледяная стена, что он воздвиг между ними.Собрав всю свою волю, Ник постучал. Звук костяшек по дереву показался ему оглушительно громким в тишине коридора. В ответ — ни шепота, ни шагов. Только пустота. Он подождал, сердце замерло в груди, затаившись. Еще один стук, более настойчивый, почти отчаянный. Снова тишина. Она была густой, тяжелой, словно вода в затопленной комнате.

«Ничего. Все в порядке. Она просто спит. Или не хочет разговаривать. Или…»

Он медленно, будто боясь разбудить кого-то, нажал на ручку и приоткрыл дверь. Комната была пуста. Воздух в ней был неподвижен и безжизнен. Запах ее духов — тех самых, с нотками цветов и сладкой примесью шоколада — уже выветрился, уступив место запаху пыли и одиночества.

Дрожь в руках усилилась, перейдя в настоящую тряску. Сердце, замершее было, сорвалось с места и забилось где-то в горле, бешено, неровно, вытесняя воздух из легких. Дышать стало невозможно. Казалось, он разучился это делать, будто не делал вдоха двадцать восемь лет. Он швырнул букет на смятую постель, и алые лепестки, словно капли крови, рассыпались по белоснежной простыне. Потом он побежал. Ноги сами понесли его по бесконечным коридорам, мраморным лестницам, вниз, к охране.

— Мисс Исабель… она ушла. Еще вчера вечером, — донеслось до него сквозь нарастающий гул в ушах. Слова казались липким, нереальным кошмаром. Голова кружилась, пол уходил из-под ног. Он не помнил, как оказался на улице, как холодный ветер ударил ему в лицо. Пальцы сами нашли номер Льюиса в телефоне.

— Алло, — его собственный голос прозвучал чуждо, сорвано, и он почувствовал, как на другом конце провода замерли от удивления. — Исы нет. Она ушла из особняка еще вчера. У меня плохое предчувствие. Ледяное. Отследи ее телефон. Нам нужно найти ее. Срочно.

Льюис, не проронив ни слова, скинул звонок, приняв приказ. А Ник рухнул на водительское сиденье своего автомобиля. Мир плыл, расплывался мазками, как акварель под дождем. Если с ней что-то случится… Эта мысль была острее любой физической боли. Он никогда себе этого не простит. Никогда. Воспоминания, черные и бездонные, накатывали лавиной, душа его, не успев опомниться. Сердце колотилось, каждый удар отдавался болью в висках, а череп сжимали невидимые тиски.

Машина сорвалась с места с визгом шин, неся его по ночному городу. Ему было плевать на правила, на сигналы других машин, на все. Он не мог ждать. Не мог терять ни секунды. В голове, как мантра, как последняя молитва отчаявшегося грешника, стучала одна-единственная фраза, обращенная и к ней, и к Богу, в которого он давно не верил: «Не оставляй меня». Такого всепоглощающего страха он не испытывал, кажется, никогда. Он терял людей, но тогда все происходило слишком быстро, не оставляя времени на осознание и страх. Сейчас же он знал, что теряет ее, чувствовал это каждой фиброй своей души, и не было на свете муки страшнее.

Он прибавил скорость. Город мелькал за окном калейдоскопом размытых огней. Крики клаксонов, сигналы — вся эта уличная какофония казалась ему призрачной, происходящей где-то в параллельной реальности. Важна была только она. Исабель. Все его мысли, все чувства, вся его израненная душа тянулись к ней, словно железные опилки к магниту.

Ее квартира. Снова стук. Снова гробовая тишина в ответ. Запасной ключ, который она когда-то доверчиво спрятала в подъезде, жег ему пальцы. Дверь отворилась, впустив его в пространство, еще хранившее ее след. Но ее самой здесь не было. Он обошел все комнаты, его шаги гулко отдавались в пустоте, и в конце концов силы оставили его. Он опустился на пол возле ее кровати, спиной к холодной стене.

Здесь ее запах был еще силен. Цветы, шоколад, что-то неуловимо-сладкое, чисто ее. Манящее, родное, сводящее с ума. Николас приник лицом к ее подушке, вдыхая этот аромат полной грудью, и в его голове, словно кинолента, закрутились воспоминания. Ее смех, звонкий и чистый. Тепло ее тела в объятиях. Поцелуи, которые он оставлял на ее шее, плечах, на самой нежной кожице за ухом. Ее доверчивый взгляд, который он сам же и осквернил. Счастье, которое он испытывал рядом с ней, было таким хрупким, таким настоящим, а теперь оно рассыпалось в прах.Звонок Льюиса заставил его вздрогнуть, а конечности вдруг стали ледяными и тяжелыми, словно из свинца. Управлять ими было почти невозможно.

— Ее телефон на складе. Это склад Фортресса.

— Еду.

— Я соберу солдат и мы выедем.

— Жду вас там.

Он сбросил звонок и ринулся вниз. Город встретил его вечерними пробками, и каждая стоящая впереди машина казалась личным оскорблением. Он проклинал всех и вся, его пальцы судорожно сжимали руль, все еще подрагивающий. Его чутье, его проклятое чутье охотника, к сожалению, не подвело. Его Исабель была в смертельной опасности. Фортресс знал о противостоянии, о том, что Арон видел в Исабель не просто девушку, а главное желание Холла. И что может быть лучше, чем отнять эту драгоценность?

— Черт возьми! — его крик оглушил его самого в салоне. — Я приставлю к ней телохранителя! Навечно! — Он ударил ладонью по рулю, сигналя машине, которая медлила проехать на зеленый.

***

Темнота склада была густой, плотной, почти осязаемой. Руки Исабель затекли и онемели, веревки впивались в запястья, оставляя на коже огненные полосы. Ноги и ягодицы заныли от долгого сидения на холодном бетонном полу, и она ерзала, пытаясь хоть как-то разогнать застоявшуюся кровь, но любое движение отзывалось новым приступом боли. Ее похититель, невысокий вертлявый мужчина, похаживал туда-сюда, время от времени бросая на нее взгляды, в которых читалось туповатое удовольствие и предвкушение. Она старалась не смотреть на него, углубляясь в себя, пытаясь найти внутри тот тихий, недосягаемый уголок, где не было бы этого страха. Но тщетно. Страх был повсюду. Он пропитывал воздух, холодный пол, ее собственную кожу.

Внезапный скрежет железного замка в двери заставил ее вздрогнуть и разом выбросить из головы все жалкие попытки самоконтроля. Сердце сорвалось с места и застучало где-то в горле, яростно и громко, перекрывая дыхание. Ее похититель, услышав звук, прекратил свою бессмысленную прогулку и замер, повернувшись к входу. Его улыбка расползлась по лицу, стала еще шире, почти карикатурно-радостной, и от этого стало еще страшнее — в ней читалась не человеческая эмоция, а что-то животное, первобытное.

Дверь открылась, и в помещение вошел другой. Высокий, с прямой, почти армейской выправкой. Его лицо было маской спокойствия, но не того, что рождается от умиротворения, а того, что скрывает за собой пустоту. Холодные, оценивающие глаза скользнули по вертлявому мужчине — тот тут же кивнул, будто принимая незримую команду, — и затем остановились на Исабель. Его взгляд был лишен эмоций, как сканер, считывающий данные с неодушевленного предмета. В нем не было ни злобы, ни удовольствия, лишь ледяная, отстраненная деловитость, от которой кровь в жилах Исабель действительно застыла, сменив онемение на пронизывающий, костный холод.

— Встань, — произнес вошедший. Голос был ровным, безразличным, но в нем слышалась такая непререкаемая власть, что тело Исабель подчинилось само, прежде чем она успела что-то обдумать. Она поднялась на одеревеневшие, пронзительно колющие ноги, едва не падая от головокружения и волны тошноты. Затекшие руки, зажатые за спиной, отозвались жгучей, разрывающей болью.

Он медленно, неспешно обошел ее вокруг, не прикасаясь, но его молчаливый осмотр был унизительнее любых прикосновений. Исабель зажмурилась, пытаясь снова укрыться в спасительном небытии. Она думала о книге, которую читала вчера вечером, укутавшись в плед, о теплых лучах солнца на подоконнике ее комнаты, о доносящемся сквозь стену смехе соседа… Но все эти светлые образы рассыпались в прах, стоило ей снова почувствовать на себе его ледяной, считывающий взгляд. Она была вещью. Проблемой, которую нужно решить.

— Идем, — раздалась та же безразличная команда. Первый мужчина, ухмыляясь, грубо подтолкнул ее в спину, заставляя сделать шаг. Шаг в неизвестность. Шаг навстречу тому, что она даже не могла себе представить, и от этого бездонного ужаса внутри все оборвалось, оставив лишь пустоту и одну простую, животную мысль, повторяющуюся в такт бешеному сердцебиению: «Главное — дышать. Просто дышать. И ждать. Ждать чуда».

— Габриэль.

Сердце Бель забилось чаще, выскакивая из груди, когда она услышала этот голос. Такой родной, такой желанный и такой невозможный здесь и сейчас. На пороге, окутанный дымовой завесой теней, стоял Николас. Внутри у нее что-то оборвалось и разлилось теплым, живительным потоком — чувством спасения, безопасности, надеждой, несмотря на то что она все еще стояла со связанными руками, в пасти у зверя.

— Пистолет на пол, — рявкнул мужчина, стоявший позади Габриэля, того самого, к кому обращался Ник.

Ник, не сводя с Фортресса холодного, обещающего расплату взгляда, медленно кивнул. Он наклонился и аккуратно, почти бережно, положил свое оружие на пыльный бетонный пол. Габриэль сделал легкий, почти небрежный жест рукой, и его подручный, Райт, пнул пистолет ногой. Оружие, звякнув, проскользило по полу, остановившись у ног мужчины.

— Хорошо, — тот впервые улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Вот на что ты оказывается готов ради девушки, Райт. Я слышал байки, но не думал, что доживу до дня, когда ты, холодный циник, проявишь свою ахиллесову пяту. Вот мы и нашли твое слабое место. — Его смех, сухой и жесткий, эхом разнесся по пустому складу.

— Ну как бы не так, — донесся до них сзади спокойный, почти ленивый голос. Это был Льюис. Он уже умело скрутил вертлявого похитителя, подставив дуло пистолета к его виску, а вторым стволом, не дрогнув, наведенным на Габриэля Фортресса. Тот оглянулся, и его губы плотно сжались, белые от сдерживаемой ярости. Позади Льюиса, словно из самой темноты, выросли силуэты других людей — солдат Николаса. Молчаливых, собранных, с оружием наготове. В их глазах читалась не просто готовность, а твердая решимость стрелять, не моргнув глазом.

Николас улыбнулся, но улыбка не дошла до его глаз, в которых плясали холодные огоньки торжества. Он прошел к Бель, не обращая больше внимания на Габриэля, словно тот перестал существовать. Его пальцы, сильные и ловкие, принялись развязывать узлы на веревках, сковывающих ее запястья. Исабель смотрела на него, на его склоненную голову, на сосредоточенные черты лица, и мысленно, от всего сердца, благодарила Бога, вселенную, слепой случай — что угодно, — что послал ей этого человека в самый темный час.

— Даже твои люди на моей стороне! — Фортресс выплюнул эти слова, надеясь хотя бы последней колкостью задеть Райта, вернуть себе иллюзию контроля.

— Ты про Френсис? — Ник, не отрываясь от своей работы, бросил через плечо: — Я в курсе. Не переживай, он уже получил расчет. — Габриэль прикусил губу до крови, его дыхание стало частым, прерывистым. Злость, яростная и бессильная, распирала его изнутри. — Льюис, разберись с ними.

Николас бросил эти слова, не как приказ, а как констатацию факта, и, наконец-то освободив ее руки, схватил Ису за ладонь. Его пальцы крепко сомкнулись вокруг ее онемевших пальцев, согревая их, передавая ей частичку своего тепла, своей силы. Он вывел ее из здания склада на прохладную ночную улицу, к своей машине. Возле склада уже стояла целая армада внедорожников, и десятки солдат образовали живой периметр. Как он нашел таких преданных людей? За что они готовы были бороться и умирать? В этот момент ее это не волновало. Важно было только то, что его рука держит ее руку, что он рядом.

— Ты что творишь?! — его крик обрушился на нее, когда они оказались в относительной безопасности, в нескольких метрах от машины. Он кричал так, как она никогда не слышала, — срываясь, с болью и яростью, от которых у нее все сжалось внутри. Она подняла на него глаза, уже наполняющиеся предательскими слезами. — А если бы я тебя не нашел? А если бы я пришел позже? Он хотел тебя убить, Бель! Убить!

Николас схватил ее за плечи и начал трясти, не сильно, но отчаянно, в его глазах полыхала неконтролируемая ярость, смешанная с таким запредельным страхом, что стало по-настоящему жутко. С него слетела маска спокойного, все контролирующего лидера, которую он так безупречно носил внутри, и она увидела его настоящего — испуганного, загнанного в угол зверя, который бьется в отчаянии. Но он пугал ее. После всего пережитого, после унижений и страха, ей хотелось лишь одного — его чувственных объятий, тихих слов, доказательств его любви и раскаяния. Она хотела увидеть, что он сожалеет, что ему больно за содеянное, за смерть Фарса. Хотя, покопавшись в его бумагах, она узнала достаточно, чтобы понять — Фарс заслуживал своей участи, заслуживал мучений, а не той быстрой смерти, которую ему подарила рука Николаса.

Мужчина резко отпустил ее, отшатнулся, качая головой, и сжал кулаки так, что костяшки побелели. Потом шумно, с присвистом выдохнул. Он зашагал туда-сюда, нервной, срывающейся походкой, не в силах унять дрожь, сотрясающую его тело. Его губы были плотно сжаты, а мышцы шеи и плеч напряжены до каменной твердости. Бель смотрела на него и не могла сдержать слез. Боль, которую она пыталась загнать внутрь, вырвалась наружу с новой, сокрушительной силой. Она развернулась и пошла прочь. Прочь от этого кошмара, от этой жизни, в которую ее втянул родной отец, нисколько не думая о ней. Эта мысль ранила больнее всего. Он никогда о ней не думал. Никогда…

Далеко уйти она не успела. Он нагнал ее в два шага, не грубо, не резко, а мягко, обреченно обхватив ее руку и притянув к себе. Он прижал ее к своей груди так крепко и так нежно одновременно, что она без всяких слов поняла — он уже успел пережить ее потерю. Он уже побывал в том аду, где ее нет, и вернулся оттуда седым и старым.

— Прости, — его голос срывался, дрожал, а по его щекам, впервые, наверное, за многие годы, текли настоящие слезы. Они были горячими и солеными, и он не пытался их скрыть. — Я идиот. Я тварь. Я убийца. Я тебя не заслужил. Ты слишком прекрасна, слишком чиста для моего грязного мира. Льюис прав, говоря, что ты ангел. Тебе не место со мной. Но… — он прижал ее еще крепче, будто боялся, что ее вот-вот унесет ветром, — но как же не хочется тебя отпускать.

— Не отпускай меня, — прошептала Иса, уткнувшись лицом в его грудь, впитывая его знакомый запах — дорогой парфюм, порох и что-то неуловимо родное, что было просто ним.

— Не оставляй меня, — вторил ей Ник, его голос был глухим, полным мольбы. Он гладил ее шелковистые волосы, погружая в них пальцы, целовал макушку, виски, мокрые от слез глаза, ее холодные руки, согревая их своим дыханием.

Они стояли на улице, среди ночи, окруженные кольцом преданных солдат, державших периметр. Они стояли, не отпуская друг друга, прижимаясь телами так близко, что, казалось, их души тоже сливаются воедино, залечивая раны, прося друг у друга прощения и даруя его. Ник гладил ее спину, ее плечи, крепко обнимал и снова целовал — ее лоб, щеки, шею, как будто хотел запечатлеть каждую частичку ее, убедиться, что она настоящая. Она была его воздухом, его искуплением, его единственным светом в кромешной тьме.

Внезапно из здания склада донеслись приглушенные выстрелы, потом крики, короткие и отрывистые. Дверь распахнулась, и на улицу повалили солдаты Николаса, а следом за ними вышел Льюис. Его форма была слегка растрепана, на щеке краснела ссадина, но на лице играла довольная, хищная улыбка. Он что-то крикнул Николасу, и они все, как по команде, отбежали от здания.

Раздался оглушительный взрыв. Огненный шар на мгновение осветил все вокруг, вырвав из темноты испуганные лица, силуэты машин, отблески в глазах. Стекло в окнах склада вылетело с грохотом, и стена огня и дыма взметнулась к небу.

Исабель смотрела, как горит здание, и в ее широких, еще влажных от слез глазах отражалось это адское пламя, пожиравшее ее недолгий кошмар. Ник же не смотрел на пожар. Он смотрел только на нее. Она была здесь, в его объятиях, живая, дышащая, теплая. Он успел. Он успел ее найти, спасти, удержать. И в этот момент, среди огня и хаоса, он поклялся себе, что больше никогда ее не отпустит. Никогда.