глава 22

Ник крепко, почти отчаянно держал Бель в своих объятиях, словно пытаясь силой воли остановить бег времени. В этом моменте, наполненном тишиной и трепетным биением двух сердец, ему хотелось раствориться, забыть обо всем на свете. Хотелось, чтобы эта хрупкая вечность, зажатая в ладонях, никогда не заканчивалась, чтобы он всегда чувствовал рядом ее тепло — живое, уязвимое, доверчивое. Чтобы всегда ощущал, как ее тело прижимается к нему в безмолвном поиске защиты, и знал, что он — ее крепость, ее щит, и он никому и никогда не позволит ее обидеть. Но сам он ее обидел, нанес рану, которая, казалось, кровоточила теперь и в его собственной душе. Он не мог простить себе тот ужас в ее глазах, ту пропасть, которую выкопал своими же руками.

Ник вспоминал, как совсем недавно оживилось ее лицо, когда она увидела его. Как с него слетела тень страха, уступая место волне безграничного, почти детского облегчения. Это доверие, внезапное и безоговорочное, обожгло его сильнее любой ненависти.

— Поехали в особняк, — прошептал он, его голос прозвучал приглушенно и хрипло в вечерней тишине. Пальцы его, грубые и покрытые шрамами, с неожиданной нежностью убрали непослушную прядь ее волос за ухо, касание было легким, как дуновение ветра, но от него по ее коже пробежали мурашки.

— Хорошо, — кивнула Иса, не отстраняясь от него еще какое-то время, словно боялась, что стоит ей сдвинуться с места, и заклинание рухнет, а реальность снова набросится на них своими когтями. Он не торопил ее, не шелохнулся, превратившись в опору, в скалу, ожидая, когда ее внутренний компас укажет направление. Он чувствовал, как ее дыхание выравнивается, синхронизируясь с его собственным, как мелкая дрожь в ее плечах постепенно затихает.

И когда вдалеке им замахал Льюис, она сдвинулась с места, но прежде чем сделать шаг, подняла на Николса глаза — огромные, сияющие в сумерках влажной ночи. В них читался немой вопрос, просьба о поддержке. Он лишь молча кивнул, и этот кивок был полон обещания, клятвы, данной без слов. Взяв ее за руку, он повел ее к машине — твердо, но без рывков, словно вел сквозь минное поле. Ее ладонь была крошечной и холодной в его большой, теплой руке.

Глаза девушки предательски слипались, веки наливались свинцом. Она будто засыпала на ходу, ее сознание медленно уплывало в желанное забытье. Оттого, может, она и не спорила, покорно шла за ним. Иса напереживалась за этот день до самого дна, и единственное, чего ей хотелось сейчас — это погрузиться в бездну сна, где нет ни выстрелов, ни боли, ни страха. Ну и еще… еще быть в объятиях этого человека, которого, и этого слова она не побоится, уже полюбила. Это осознание пришло тихо и бесповоротно, как восход солнца.

Машина плавно катилась по ночным улицам, погруженная в комфортную, густую, почти осязаемую тишину, нарушаемую лишь ровным, убаюкивающим гулом мотора. Город за окном был размытым пятном огней, акварельным сном. Иса, пристегнутая на пассажирском сиденье, почти сразу же погрузилась в полудрему. Ее сознание отключалось, сдаваясь на милость усталости. Голова ее бессильно качнулась и, найдя точку опоры, уперлась в его плечо. Он на мгновение напрягся, инстинкты бойца, привыкшего всегда быть настороже, среагировали на внезапное вторжение в его личное пространство. Но затем его мускулы расслабились, позволив ей устроиться поудобнее, приняв на себя тяжесть ее доверия. Ее ровное, теплое дыхание проникало сквозь тонкую ткань его рубашки, касаясь кожи, и это ощущение было одновременно мучительным и блаженным. Каждый ее вздох будто говорил: «Я здесь. Я с тобой. Я доверяю тебе». А в его душе, израненной и черствой, отзывалось эхом: «А я этого не заслужил. Я твой палач, а не защитник».

Он вел машину одной рукой, а другой осторожно, почти с благоговением, придерживал ее, чтобы она не соскользнула при повороте. Его взгляд, всегда бдительный и жесткий, то и дело переключался с дороги на ее лицо, озаренное призрачным мерцанием приборной панели. В этом мягком свете она казалась еще более хрупкой. Длинные ресницы отбрасывали шелковистые тени на бледные, как фарфор, щеки, губы были приоткрыты в безмятежном спокойствии. В этом нежном лике не было и следа от того ужаса, той уничтожающей ненависти, что он видел в ее глазах ранее. И этот контраст ранил его больнее любого ножа.

Внезапно ее лицо исказила гримаса боли, губы задрожали, и она прошептала, даже не просыпаясь, голосом, полным детского ужаса:

— Не надо... отходи...

Сердце Николса сжалось в ледяной ком, остановилось, а потом забилось с такой силой, что звон послышался в ушах. Ей снилось. Снилось то, что случилось. И он, ее кошмар, был главным действующим лицом этого сна. Он невольно сильнее сжал пальцы на ее плече, пытаясь физически удержать ее здесь, в реальности, рядом с собой, вырвать из лап прошлого.

— Тихо, я здесь, — пробормотал он, низко склонившись к ней, его губы почти касались ее волос. Он не рассчитывал, что она услышит. — Я никуда не уйду. Я здесь.

Иса, будто услышав сквозь толщу сна, вздохнула глубже, ее дыхание выровнялось, черты снова сгладились, уступая место покою. Но в Николасе все закипело. Воспоминания нахлынули черной лавой: он снова видел, как она смотрела на него в баре — не просто с ненавистью, а с потрясением, с болью, которая разбивала что-то внутри него самого. И это было в тысячу раз хуже любого гнева.

Машина замедлила ход на красном свете. Тишина в салоне стала оглушительной, давящей. Он смотрел на спящую девушку и чувствовал, как стены его железного самоконтроля, выстроенные годами, рушатся под тяжестью вины и чего-то еще, чего-то теплого, живого и пугающего, что он давно в себе не признавал и тщательно подавлял.

— Прости, — вырвалось у него шепотом, таким тихим, что это был скорее выдох, сдавленный стон, рвущийся из самой глубины души. — Я никогда... больше никогда...

Он не договорил. Не мог. Слова застревали в горле комом. Но эти невысказанные обеты, произнесенные вслух в уединении салона, казалось, нависли в воздухе, смешавшись с ее ровным дыханием, впитываясь в кожу. Он обещал. Себе. И ей. Даже если она его не слышит. Даже если она никогда не простит.

Свет сменился на зеленый. Ник тронулся с места, и его рука, все так же лежавшая на ее плече, сама собой, будто повинуясь какому-то древнему инстинкту, принялась нежными, едва заметными движениями гладить ее руку через тонкую ткань пиджака. Жест был неумелым, почти робким, пальцы, привыкшие сжимать рукоятку оружия, не знали этой нежной грации. Но в этом прикосновении была вся его решимость, вся его надежда и вся его неутихающая, грызущая боль.

Они еще не доехали до особняка, но эта ночная поездка стала для Николаса самым долгим и самым важным путем его жизни — путем к собственному искуплению, который начинался здесь, в уютной тишине машины, с хрупкой, но невероятно тяжелой тяжести доверчивой головы на его плече.

Но эта своеобразная, выстраданная идиллия длилась недолго. Резкий, сухой хлопок, похожий на лопнувшую шину, но слишком знакомый и зловещий, прорезал ночь. Позади раздались выстрелы и визг тормозов, сливающийся в адскую симфонию погони. Николас молниеносно прибавил скорость, и удерживать Исабель у него уже не получалось. Ее голова соскочила с плеча при первом же резком качке, и она испуганно распахнула глаза, вырванная из объятий сна в леденящую реальность. Вокруг них тут же заголосили сигналы других машин, слепя фарами, мешая маневрировать.

Их преследовала темная, безликая машина, из окна которой высовывался ствол, плюющийся огнем.

— Это люди Холла, — выдохнул Ник, его голос стал жестким и плоским, пока он выворачивал руль, избегая столкновения с внезапно перестроившимся грузовиком.

Сердце Исабель бешено заколотилось, выбивая дурной, неправильный ритм, в такт визгу шин и оглушительным, разрывающим барабанные перепонки хлопкам выстрелов. Сон как рукой сняло, сменившись леденящим, пронизывающим до костей ужасом реальности. Мир сузился до размеров салона машины, до сосредоточенного профиля мужчины за рулем и до свистящих за спиной пуль.

— Держись! — крикнул Ник, его голос был выкован из стали, в нем не осталось и следа от той нежности, что звучала в нем минуту назад. В нем была только холодная ярость и собранность хищника, загнанного в угол.Он резко дернул руль в сторону, уворачиваясь от очереди, прошившей воздух где-то сзади и оставившей на асфальте веер искр. Машину бросило в сторону, Ису с силой прижало к дверце, ремень безопасности врезался в плечо. Она инстинктивно вцепилась в сиденье, пальцы побелели от напряжения, глаза расширились от животного страха, не отрываясь от профиля Николса. Его пальцы, еще минуту назад нежно, почти с мольбой гладившие ее руку, теперь с белой, беспощадной силой впились в руль, будто пытаясь сломать его. Все его существо преобразилось до неузнаваемости: та мягкость, та ранимость, что проглядывала сквозь трещины в его броне, испарилась, уступив место холодной, отточенной ярости, готовой смести все на своем пути.

— Пригнись! — скомандовал он отрывисто, и она немедленно послушалась, склонив голову, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот.

Пули звонко, с сухим стуком ударили по заднему стеклу, оставив на нем причудливую паутину трещин, но бронированное стекло выдержало, лишь помутнев. Ник, не теряя ни секунды, резко затормозил, подставив бронированный бок машины под новый залп, и тут же снова рванул вперед, его движения были выверенными и смертоносными, как танец со смертью. Он лавировал между ночными огнями других автомобилей, которые слепо сигналили, возмущаясь этим безумием. Сирены и гудки слились в оглушительный, хаотичный хор, сопровождающий их бегство.

— Они нас догоняют! — выдохнула Иса, рискнув бросить взгляд через плечо в зеркало. Темный внедорожник неотступно следовал за ними, как тень смерти, из его окна снова высунулся ствол.

— Не догонят, — сквозь стиснутые зубы процедил Ник. Его взгляд, острый и быстрый, как у ястреба, метнулся к зеркалу заднего вида, затем на дорогу, просчитывая траекторию. Он работал с коробкой передач и рулем с безжалостной эффективностью боевой машины, каждое его движение было наполнено смертоносной грацией. Он знал эти улицы как свои пять пальцев, знал каждую выемку на асфальте, каждый поворот, знал возможности своей машины лучше, чем собственного тела.

Он резко, почти под прямым углом, свернул в узкий, плохо освещенный переулок, где едва хватало места для одного автомобиля. Шины визжали, задевая бордюры, высекая снопы искр. Преследователи, не сумев так же лихо вписаться, на секунду отстали, но их рев скоро снова нарастал позади, упрямый и неумолимый.

— Что им нужно? — голос Исабель дрожал, но чистой паники в нем уже не было. Был страх, да, пронизывающий и холодный, но и странное, выстраданное, иррациональное доверие к человеку за рулем. К тому самому, кто час назад был ее кошмаром.

— Ты, — коротко бросил Ник, резко выворачивая на центральную улицу, где поток машин был гуще. — Или я. Какая разница сейчас?

Он снова прибавил газу, мотор взревел в ответ. И внезапно, как по волшебству, впереди, на перекрестке, возникла еще одна машина, перекрывая путь. Ловушка. Их взяли в клещи.Лицо Николса исказилось гримасой чистой, неподдельной ярости. Но он не сбросил скорость. Наоборот, его нога сильнее вжала педаль газа в пол.

— Боже... — прошептала Иса, закрывая глаза, готовясь к удару, к концу.

Но в последний возможный момент Ник дернул руль на себя и одновременно дернул за рычаг ручного тормоза. Машина развернулась на 180 градусов с душераздирающим визгом шин, теперь они мчались лицом к лицу со своими преследователями. Иса вскрикнула, но ее крик потонул в грохоте выстрелов, которые теперь били прямо в лобовое стекло. Ник одной рукой продолжал управлять машиной, а другой уже держал тяжелый пистолет, достав его откуда-то из-под сиденья с привычным, отработанным движением.

Он не стрелял наугад. Его рука не дрогнула ни на миг. Один точный, выверенный выстрел — и лобовое стекло преследующей машины покрылось густым, кровавым веером. Стрельба на мгновение прекратилась, сменившись криками и хаотичной пальбой.Этой секунды ему хватило. Он снова, с тем же безумием, развернул машину и рванул вперед, на этот раз отрываясь. Он промчался на красный, вызвав новый визг тормозов и оглушительные гудки, и свернул на темную, безлюдную дорогу, ведущую в холмы, к особняку — их временному, ненадежному убежищу.

В салоне снова воцарилась тишина, нарушаемая теперь лишь тяжелым, прерывистым дыханием Исабель и ровным, мощным гулом мотора, работающего на пределе. Она медленно, будто сквозь силу, выпрямилась, дрожа всем телом, как в лихорадке. Глаза ее были полны слез, но она смотрела на Николса не с упреком или отвращением, а с ошеломленным, болезненным осознанием всей глубины происходящего.

Он был опасен. Он был смертоносным оружием, ее кошмаром и ее спасением в одном лице. И она больше не могла отделить одно от другого.Ник на несколько секунд отпустил руль, чтобы провести рукой по лицу, смывая с себя маску бойца. Он снова был тем Николасом, которого она видела в баре — холодным, расчетливым убийцей, который без колебаний забрал чью-то жизнь. Но когда его взгляд, уставший и потухший, упал на нее, в глубине его глаз плескалась та же боль, что и раньше, та же раскаяние, которое она видела в тишине машины.

— Прости, — снова сказал он, и в этом слове был уже не только стыд за прошлое, но и горький, едкий ужас от того, во что он снова, уже во второй раз за эту ночь, втянул ее. Во что она была втянута из-за него.

Исабель ничего не ответила. Слова застряли в горле комом. Она просто молча, преодолевая дрожь в пальцах, протянула руку и положила свою ладонь поверх его сжатой на руле кисти. Ее прикосновение было холодным, пальцы все еще дрожали, но в нем была твердая, безоговорочная решимость.

Ее тепло снова пронзило его, но на этот раз оно было не мучительным, а спасительным. Единственной нитью, связывающей его с человечностью. Якорем в бушующем море хаоса и крови.

Он перевернул ладонь и сжал ее руку в своей, крепко, почти до боли, пытаясь передать то, что не могли выразить слова. Они еще не были в безопасности. Погоня могла возобновиться в любую минуту. Но в этом жесте, в этом молчаливом сплетении пальцев, был безмолвный договор: что бы ни случилось дальше, как бы ни было страшно и больно, они пройдут через это вместе.

Особняк уже виднелся вдалеке, темный и неприступный силуэт на фоне ночного неба, обещая призрачное убежище. Их путь к искуплению, к чему-то новому и хрупкому, только что стал еще длиннее, еще извилистее и опаснее. Но он продолжался. Они продолжали двигаться вперед.И в этот миг, когда надежда уже начала потихоньку согревать душу, раздался еще один выстрел. Он прозвучал иначе — не частью общей канонады, а одиноким, точным, роковым. Пуля просвистела мимо уха Бель, обжигая воздух. Прозвучал глухой, мягкий шлепок, похожий на удар кулаком по плотной ткани.

Исабель замерла, ее взгляд упал на Николаса. На его одежде, чуть левее центра груди, начало расплываться алое, быстро растущее пятно. Оно было таким ярким, таким живым и таким чудовищным, что на секунду мир перевернулся, потерял цвета и звуки. Она зажала рот рукой, смотря на эту картину, и даже не сразу поняла, что вовсе перестала дышать, что легкие сжались в комок. В ушах стоял оглушительный звон, а перед глазами поплыли темные пятна, края зрения затянуло серой пеленой. Весь мир сузился до этого алого цветка на его груди.

Иса вздрогнула, когда дверь с ее стороны резко открылась, и чьи-то сильные руки взяли ее за руку. Это был Луис. Его лицо было напряженным и серым от напряжения.

— Помо-мо-ги-и, — заикаясь и начиная захлебываться в слезах, едва ли вымолвила Исабель, ее голос был тонким, как паутинка, и полным такого отчаяния, что, казалось, оно могло разбить стекла. Тот лишь молча, деловито кивнул, аккуратно, но настойчиво вытаскивая ее из машины, окутанной запахом гари, пороха и теперь — сладковатым, тошнотворным запахом крови.Они находились в круге из машин и людей в камуфляже, которые уже успели приехать, она и не заметила когда. Все происходило с сюрреалистичной скоростью, как в немом кино. Николса вытаскивал с водительского места Льюис, он уже зажимал ему рану пакетом с какой-то гелевой пропиткой, его пальцы быстро становились алыми. Солдаты помогали отвести его к другой, черной, неписаной машине. Иса смотрела ему вслед, не представляя, как теперь дышать, как жить дальше, если его не станет. Чувство безопасности, которое он ей дал всего час назад, испарилось, будто и не было его, как и та хрупкая надежда, что пустила свои слабенькие корешки в ее израненной душе. Надежда на лучшее, на тишину, на жизнь без страха слишком стремительно уходила от нее, и отчего-то с этим ничего не получалось сделать. Все казалось не заканчивающимся, бесконечным кошмаром, из которого нет выхода. Стоило жизни хоть чуть-чуть, на один вздох, наладиться, как сразу же, с неумолимой жестокостью, начиналось новое крушение.

— Ниииик, — Иса дернулась из рук Луиса и побежала к нему, ее ноги были ватными, но она рванулась вперед, подчиняясь единственному инстинкту — быть рядом. Но парень поймал ее легко, как ребенка, она отчаянно вырывалась, бьясь в его железной хватке, но тот был сильнее, его руки не дрогнули.

Николас повернул к ней голову, его лицо было бледным, испарина блестела на лбу. И на его губах появилась уставшая, кривая улыбка, искаженная гримасой боли, но — улыбка. Улыбка для нее.

— Все будет хорошо, — прочитала Иса по его губам, прежде чем он скрылся в глубине машины, которая тут же, с визгом шин, сорвалась с места, превратившись в точку в ночи. Они направлялись в его частную клинику, в его подпольную больницу. Ему срочно, немедленно была нужна помощь. Жизнь его висела на волоске.

— За ним, — сказала Бель, поднимая глаза, полые от ужаса, на Луиса. — Пожалуйста.

— Нет. У меня приказ доставить тебя в особняк. Ты останешься там, — покачал он головой, его взгляд был непоколебим. — Я за тебя отвечаю, так что не чуди.

— Я хочу к нему, — ее голос снова стал тонким, почти детским, молящим.

— В особняк. Точка.

Иса тяжело, с надрывом выдохнула, и отчаяние, смешанное с адреналином, толкнуло ее прочь от него, прямо к одной из ближайших машин. Может, она успеет, может, ее повезут… Но Луис настиг ее в два шага, поймал и, не церемонясь, закинул себе на плечо, как мешок с картошкой.

— Исабель, я сказал, что мы едем в особняк. Это не обсуждается. Приказы не обсуждаются! — его голос прозвучал у нее прямо над ухом, жестко и безапелляционно.

— Чей это приказ? — прошипела она, бьясь в его руках.

— Льюиса Мура. Я не имею права ослушаться. Ты будешь доставлена в особняк и пребывать там. В безопасности.

Исабель обмякла, расслабилась, понимая, что бороться нет ни малейшего смысла. Она не осилит такого амбала, как Луис. Он был наверное как три нее. И выше на пару голов. Все остальные солдаты вокруг были как-то поменьше, но не менее безжалостными в исполнении приказов.

— И еще, — усмехнулся Луис без тени веселья, спуская ее на землю, но не отпуская руку, — с этого дня я твой телохранитель. Персональный.

— Это тоже безоговорочный приказ? — в ее голосе прозвучала горькая ирония.

— Да. Причем самого Николаса. Отданный еще до всей этой каши, — он ткнул пальцем в сторону скрывшейся машины. — Так что давай найдем общий язык, нам проводить еще много времени вместе.

Исабель вздохнула, понимая, что с этим она ничего не сможет сделать, а то что к ней приставили телохранителя — она сама виновата. Добегалась до того, что стала мишенью, слабым звеном, проблемой.

— Хорошо, — прошептала она покорно, и неизвестно как среди общего шума, гудков машин и приглушенных команд, Луис услышал ее. Он спустил ее на землю и крепко взяв под локоть, провел до нужной машины. Исабель села на пассажирское сиденье без сопротивления и больше не уговаривала поехать к Нику. Это она сделает чуточку позже. Или же вообще договорится с кем-нибудь из капо. Обязательно договорится.

Дорога до особняка прошла в гробовой тишине. Они не доехали совсем чуть-чуть, когда начался дождь, сначала редкие капли, а потом настоящий ливень. Иса выходит из машины и, не дожидаясь Луиса, идет в особняк, ее одежда мгновенно промокает, но она не чувствует холода. Внутри пахнет стариной, деревом и пылью. Она проходит в гостиную и опускается на диван, не в силах держаться на ногах. Сидит и смотрит в огромное окно, за которым бушует непогода. Дождь хлещет по стеклу, стекая потоками, за окном все темнее и темнее. Ночь, черная и беспощадная, окончательно опустилась над городом, над ее жизнью. Луис сидел в кресле чуть поодаль, время от времени наблюдая за Бель, но в основном уставившись в одну точку, его лицо было усталым и озабоченным.

Девушка не представляла, как выбраться из этого кошмара, в который она попала по ее же собственной глупости и наивности. У нее начинали опускаться руки, накатывала апатия, губительная и тяжелая. Она считала бессмысленным что-либо делать, считала свою жизнь безнадежной, считала, что с этим уже ничего не сделать. Все рушилось все больше и больше, и она была всего лишь щепкой в этом водовороте.

Тишина в особняке давила на нее, была густой, тяжелой, как расплавленный свинец, заливающим уши и не дающим дышать. Каждый тикающий звук маятника старинных часов в холле отдавался в висках резкой, неровной пульсацией, отсчитывая секунды до неизвестности. Исабель сидела, сгорбившись на диване, и не могла согреться. Даже мягкий, дорогой бархат обивки казался ледяным, впитывающим в себя весь холод мира. Она обхватила себя руками, пытаясь вобрать в себя то мнимое тепло, что еще так недавно, целую вечность назад, исходило от Николса. Но осталось лишь воспоминание — призрачное, безжалостное и бесконечно далекое.

За окном дождь усиливался, превращаясь в настоящую бурю. Ветер гнул деревья, капли хлестали по стеклам, как будто пытались пробиться внутрь, смыть эту удушливую атмосферу страха, вины и безысходности. В отражении в мокром окне она видела свое бледное, искаженное отчаянием лицо-маску и неподвижную, как изваяние, фигуру Луиса в кресле. Его присутствие, призванное охранять, ощущалось как тюремная решетка, как очередная цепь, приковывающая ее к этому месту.

«Приказ Николса». Эти слова звенели в ее голове навязчивой мелодией. Он, истекая кровью, теряя сознание, нашел в себе силы, чтобы распорядиться ее безопасностью. А она сидела здесь, бесполезная и парализованная страхом, пока его жизнь висела на волоске, пока врачи боролись за него где-то там, в неведомой больнице.

— Он умрет? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от ночного мрака за окном, от своего отражения. Голос ее был хриплым, простуженным от сдерживаемых слез, которые уже не текли, а застыли где-то внутри, ледяным комом.

Луис, уставший, прочесывая пальцами коротко стриженные волосы, замер на мгновение, выбирая слова.

— Ник? Чёрт. С ним и не такое бывало, — его ответ прозвучал с попыткой уверенности, с привычной бравадой солдата, но где-то на дне, в легкой хрипотце, слышалась неподдельная тревога. И эта тревога, исходящая от такого скалы, как Луис, добила Исабель окончательно. Если даже его люди, всегда такие невозмутимые и уверенные, сомневались — значит, все было очень, очень плохо. Почти безнадежно.

Она закрыла глаза, прижав веки пальцами, и перед ней снова вспыхнуло, будто выжженное на сетчатке, алое пятно на его груди. Яркое, живое, жуткое. И его улыбка. Уставшая, кривая от боли, но — улыбка. «Все будет хорошо». Красивая, отчаянная, необходимая ложь. Ложь, которую он подарил ей в последнюю секунду.Внутри нее что-то оборвалось, лопнуло, как струна. Опускающиеся руки, безнадежность — все это было данью шоку, временному онемению. Но сейчас, сквозь онемение и ледяной ужас, начало медленно, но верно пробиваться новое, острое и до боли знакомое чувство — ярость. Глубокая, всепоглощающая ярость. Ярость на тех, кто выстрелил. На Холла, этого призрачного врага. На всю эту бесконечную, абсурдную войну, в которую ее втянули против ее воли. И даже, о ужас, на самого Николса, за его жертвенность, за то, что снова, как и тогда в баре, стал ее щитом, приняв пулю, предназначенную, возможно, ей. Он снова взял ее боль на себя, и она ненавидела его и любила за это одновременно, не в силах разделить эти чувства.

— Иди спать, Иса, — донесся до нее уставший, раздраженный голос Луиса, прерывая ее тяжелые размышления.

— Нет, — ответила она просто, без вызова, просто констатируя факт. Спать? Как будто она вообще сможет закрыть глаза.

— Тебе нужно поспать, ты вся на нервах, — настаивал он, его терпение явно было на исходе.

— Ты в няньки заделался? — огрызнулась она, оборачиваясь к нему и смотря прямо в его черные, как сама эта ночь, глаза, в которых не было ни капли тепла. Он показательно закатил их, устав от ее упрямства.

— Представь себе, да. Вставай, — Луис поднялся с кресла и навис над ней, заслонив собой свет торшера. Мурашки пробежали по ее коже от того, как он возвышался над всем ее существом, подавляя своей массой. Она прожигала его взглядом, чувствуя себя маленькой, беспомощной букашкой, которую вот-вот раздавят. — Исабель, — произнес он строго, и в его голосе зазвучали стальные нотки, не терпящие возражений.

— Я не пойду, — она с вызовом отвернулась от него, снова уставившись в окно, в бушующую там стихию, демонстративно показывая свое неповиновение.И в этот момент он, не говоря больше ни слова, вновь, с привычной уже легкостью, подхватил ее на руки и понес, как ребенка, к лестнице.

— Черт тебя подери, Луис Морн! — вырвалось у нее, она затопала ногами, но это не произвело на него ни малейшего впечатления.

— Обязательно подерет, если ты спать не ляжешь, и я получу по шапке за твой внешний вид, — парировал он, не сбавляя шага.

— Не поняла? — Исабель замерла в его руках и посмотрела в его глаза, оставив тщетные попытки вырваться. Что он имеет в виду?

— Николас меня на британский флаг порвет, если к его возвращению ты будешь не в подобающем виде — с синяками под глазами и трясущимися руками. Я должен о тебе позаботиться. В этом сейчас мой долг.

— Приплыли, — с горькой усмешкой прошептала она. — Мне приставили няньку. Это не телохранитель, это натуральная нянька.

— Приятно познакомиться, я ваша нянька, — невозмутимо парировал он, поднимаясь по лестнице.

— Да это не смешно, — фыркнула Исабель, последняя энергия уходила из нее, сменяясь глухой, всепоглощающей усталостью.

— Ну а мне очень даже смешно, — Луис криво улыбнулся, а девушка раздраженно, с надрывом выдохнула, сдаваясь.

Луис опустил ее уже только на мягкое ложе ее кровати в комнате, которая казалась чужой и пугающе большой. Исабель втайне рассчитывала на то, что он уйдет и наконец оставит ее одну с ее мыслями и страхами, и она сможет отвлечься, может быть, найти книгу, просто не чувствовать на себе этого пристального, контролирующего взгляда. Но Луис передвинул тяжелое кожаное кресло прямо к двери, забаррикадировав выход, и уселся в нем, сложив руки на груди. Его поза говорила: «Я никуда не денусь».

— Спать, Исабель. Это не обсуждается.

— Ты тут останешься? — в ее голосе прозвучало неподдельное изумление и доля ужаса.

— Именно. Сладких снов. Выключаю свет.

Он щелкнул выключателем, и комната погрузилась в полумрак, освещенный лишь тусклым светом луны, пробивающимся сквозь шторы и потоки дождя на окне. Исабель не ответила, лишь с отчаянием укрылась с головой тяжелым одеялом и повернулась к нему спиной, свернувшись калачиком. Она лежала и мысленно проклинала Ника за то, что оставил с ней этого неуклюжего, прямолинейного великана. Лежала под одеялом и слишком явно, до физической боли, чувствовала нехватку объятий Николаса, его тепла рядом, того безопасного кокона, что окружал ее в машине. И одна-единственная, предательская, горькая слеза скатилась по ее щеке, впитываясь в ткань подушки. Бель вытерла ее, лишь сильнее скрутилась под одеялом, пытаясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Она обнимала себя своими же руками и гладила по спине, пытаясь успокоить дрожь. И от того, что это делала не его сильная, надежная рука, сердце разрывалось на части, по кусочкам, оставляя внутри одну большую, зияющую пустоту. Исе казалось, что она постепенно, неуклонно и бесповоротно сходит с ума, что этот кошмар никогда не закончится, а она так и останется заложницей в этом роскошном, но холодном особняке, с нянькой-телохранителем и с любовью к человеку, который, возможно, уже мертв.