глава 20

Исабель больше не говорила с Ником. Он привез ее в холодный, роскошный особняк, что казался не домом, а позолоченной клеткой, и на следующий же день бесследно исчез. По словам остальных капо, неохотно бросавших ей обрывки информации, он уехал в рабочую командировку по делам семьи. Эти слова звучали как отчеканенная на монетах формула, лишенная всякого смысла. Иса была только рада его отъезду. Ей не хотелось ни видеть его знакомую, отныне чужую, фигуру в дверном проеме, ни слышать его голос, который еще недавно заставлял ее сердце биться чаще, а теперь вызывал лишь тошнотворную волну горечи.

Внутри нее клокотала и бушевала слишком сильная обида, даже в большей степени на отца — человека, который, судя по тому леденящему душу документу, обязывался ее убить, если не передаст Арону к нужному сроку. Ни того, ни другого она не понимала, да ей и не особо то надо было. Сам факт того, на что был способен Фарс, на холодный, взвешенный расчет, в котором ее жизнь была разменной монетой, заставлял ее содрогаться. У нее больше не поворачивался язык называть его отцом. Это слово отскакивало от сознания, как камень от бронестекла, оставляя лишь царапину на памяти. Эта мысль удивляла ее и причиняла острую, ноющую боль, похожую на боль в заживающей, но еще не затянувшейся ране.

Нику за двоих досталась вся ярость, все разочарование, что она не могла выплеснуть на того, кого больше не было. Но Иса не могла сказать, что он этого не заслужил. Он более чем заслужил. Он защищал. Он всегда защищал, став между ней и миром, полным опасностей. Но какими способами! Ценой лжи, манипуляций, ценой ее свободы и права на правду. Ей это нисколько не нравилось, это противоречило всему, во что она верила. И при этом, словно предатель, в самой глубине ее израненной души продолжала теплиться любовь к нему. И от чего-то все внутри, каждый уголок ее существа, молило о том, чтобы у них наладилось, чтобы они смогли разобраться в этом клубке лжи и боли, и все наконец снова стало хоть чуточку, хоть на йоту, хорошо.

Она сидела на огромной кровати, подобрав под себя ноги и обняв их, словно пытаясь стать меньше, спрятаться. Ее взгляд был прикован к окну, за которым расстилался идеально ухоженный сад — еще одна часть ее заточения. Ей ничего не хотелось, абсолютно ничего. Телевизор с огромным экраном молчал, книги на тумбочке не манили, даже мысли были тяжелыми и ватными. Тело было свинцовым, будто кто-то выкачал из нее все силы, оставив лишь невероятную, всепоглощающую усталость, проникающую в кости. Она ловила себя на мысли: «Когда-нибудь станет легче?» Бель очень надеялась, что все-таки станет. Надежда была тонкой, как паутинка, но она цеплялась за нее.И потом ее вдруг осенила мысль. Резкая, почти бесстрашная, рожденная отчаянием. Она встала, ощущая, как одеревеневшие ноги протестуют против движения, и прошлась по комнате, намотав вокруг кровати несколько бесцельных полукругов. Ковер поглощал шаги, делая ее движение призрачным. И все-таки она решила. Твердо и бесповоротно. Она уйдет. Сегодня. Сейчас. Ей никто не помешает. Ник с его всевидящим оком был далеко, а слуги не посмеют ее остановить. И будь что будет. Она уйдет, она будет жить дальше. Свободно. И боль… Боль тоже уйдет. Они расползаются по разным дорогам и больше не встретятся. От этой мысли Исе стало легко, невероятно легко и свободно, будто с нее сняли тяжелый, невидимый плащ. Настолько, насколько никогда не было. Она принялась собирать небольшую сумочку, движения ее были быстрыми и точными, и она просто мечтала, безудержно мечтала о лучшей жизни, о простом человеческом счастье, о чашке кофе в тишине без этих стен. Но в ее мысленных картинах будущего всегда мелькал один и тот же человек. Тень с пронзительным взглядом и жесткими руками. Человек, на которого она была слишком сильно обижена. Бель отмахивалась от этих мыслей, как от назойливой мухи, но помогало не очень. Его образ был вплетен в саму ткань ее надежд.

И уже вечером, когда сумерки начали окрашивать небо в лиловые тона, девушка вновь была у себя в квартире. Дверь закрылась с тихим щелчком, и ее встретила знакомая, но чужая тишина. Иса смотрела на следы оставленного собой беспорядка — разбросанные книги, чашку на журнальном столике, плед, скомканный на диване — ощущая, как давно она не была дома. И внутри нее смешивались противоречивые чувства. Здесь было вроде и хорошо, спокойно, пахло пылью и ее духами, а вроде уже непривычно и тревожно. Это место было ее убежищем, но теперь оно напоминало о той, прежней Исабель, которая еще не знала, что такое предательство отца и ложь любимого. До конца она не понимала своих чувств. Они были клубком, который ей не поддавался, не желая распутываться.

Исабель бросила вещи на кровать, и сумка легла на покрывало с безрадостным стуком. Она прошла на кухню. За окном уже сгущалась настоящая темнота, осенняя, влажная. Зажигать свет не хотелось, чтобы не нарушать этот полумрак, в котором можно было спрятаться. Она нажала кнопки на кофемашине, и та разрезала гнетущую тишину оглушительным, слишком громким шумом перемалываемых зерен. Сразу же донесся густой, приятный аромат, девушка удовлетворенно его вдохнула, закрыв на мгновение глаза. Но этот шум напрягал ее, заставлял вздрагивать. Руки предательски дрожали. Слишком громко, слишком волнительно. Казалось, этот звук подобен сирене, которая выдаст ее местоположение. Будто ее могут услышать, поймать и снова начать угрожать жизни. В памяти вдруг, как вспышки молнии, всплыли последние отрывки ужасов из ее жизни, больше похожей на затяжной кошмар: холодное прикосновение оружия, чужие руки, глаза Ника, полные решимости и лжи.

Исабель облегченно выдохнула, когда кофемашина наконец умолкла, и напиток был готов. Она взяла тяжелую керамическую чашку в руки, та приятно обжигала ладони, и села на стул около окна, наблюдая за картиной, открывающейся ее взору. В доме напротив, в квадрате освещенного окна, появились два силуэта, мужской и женский. Они двигались в каком-то своем, гармоничном ритме. Парень притянул девушку к себе, нежно обнимая, гладя по волосам, целуя лицо и шею. Это была немая симфония нежности. Бель отвернулась, поджав губы, чувствуя укол неприятной, едкой зависти, чувствовать которую она не хотела и стыдилась. Она отпила глоток горьковатого напитка, который обжег ей язык, и поставила чашку с резким стуком, беря в руки телефон. К черту всё. К черту эти мысли, эту боль, эту зависть. Одно нажатие, и на экране загорелся яркий мир TikTok. Бель пролистывала одно видео за другим, короткие, яркие, бессмысленные всплески чужой жизни. Но сегодня весь мир, казалось, сговорился против нее. Повсюду были счастливые пары, смеющиеся дети, довольные люди, достигшие успеха. От которых на ее лице сначала появлялась слабая, кривая улыбка, а следом — грызущее чувство, будто она все это время что-то упускала, что-то действительно ценное и важное, нежели эта обида, которая ни к чему, кроме боли, не привела. Иса прикусила губу до боли и сжала кулак. Нет. Хватит. Хватит это терпеть. Она резко выключила телефон и поднялась с места, направляясь в комнату, будто пытаясь убежать от самой себя.

Отвлечься так и не получилось. Везде, в каждой тени, в тиканье часов, в скрипе половиц, ее преследовали лишь одни и те же навязчивые мысли, все та же ноющая боль, то же разочарование в собственной жизни и едкая обида на теперь самого дорогого и самого ненавистного ей человека.Исабель свернулась калачиком на кровати, подобрав под себя холодные ноги, и одна-единственная, одинокая слеза скатилась по ее щеке, оставив влажный след на наволочке. «Сейчас я проснусь, и это все закончится, — шептала она себе, — это всего лишь дурной сон...» Но время текло, тягучее и неумолимое, а она все не просыпалась, потому что это не был сон. Это была жестокая, несправедливая реальность. Такая, какая она есть.

Бель распахнула глаза. Сама не заметила, как уснула вчера, пока мысли, словные назойливые осы, крутились в ее голове, не давая покоя. Дальше это так продолжаться не могло. Она не могла позволить себе сломаться. С резким, почти болезненным усилием воли она подхватилась с кровати и рванула в ванную, где умылась ледяной водой, пытаясь смыть с себя остатки сна и тяжесть отчаяния. А через несколько минут она уже выходила из квартиры, направляясь на прогулку, как на бой с самой собой.

На улице было серо и тоскливо. Поздняя осень давала о себе знать пронизывающим влажным ветром и голыми, скрюченными ветвями деревьев. Девушка шла, уткнувшись взглядом в асфальт, полностью погруженная в свои мысли, на этот раз насильственно раздумывая над продолжением своей книги, над сюжетом, который упорно не складывался, отражая хаос в ее душе. Ей категорически не нравилось то, что получалось. Она выдохнула, и изо рта вырвалось маленькое белое облачко пара, тут же развеянное ветром. Мимо с шумом проезжали машины, взбрызгивая грязью обочину. Ветер гонял по асфальту разноцветные, поблекшие листья, шелестя ими, как старыми письмами. Иса слушала отбиваемый ее шагами ритм и всю какофонию утреннего города — гул моторов, отдаленные гудки, чьи-то торопливые шаги. По утрам, особенно таким, свежим и промозглым, на улице дышалось как-то легче, проще, и будто свободнее. Бель всегда любила гулять утром, вот только почему-то, если никуда не надо было, всегда находилась причина остаться под одеялом, и она сдавалась. А ведь насколько же блаженно было сейчас, в этой утренней прохладе, в этой иллюзии одиночества среди спешащих людей.

Пройдя еще пару кварталов, девушка завернула в знакомый дворик, тихий и немноголюдный, в котором она знала одну уютную, почти тайную кофейню. Бель прошла внутрь, и ее встретил волнообразный, согревающий душу запах свежемолотого кофе и только что испеченных булочек с корицей. Во рту мгновенно скопилась слюна от того, такими насыщенными и аппетитными были ароматы, витавшие в воздухе. Минималистичная обстановка с бетонными стенами и деревянными акцентами добавляла особой, богемной атмосферы этому месту, а удобные, чуть потертые диванчики и глубокие кресла, в сочетании с мебелью теплого древесного оттенка создавали непередаваемый словами, почти домашний уют.

Исабель заказала капучино и, устроившись в углу, в кресле, в котором можно было утонуть, открыла в телефоне электронную книгу, погружаясь в нее с надеждой найти вдохновение для своей собственной. Слог автора, плавный и образный, уносил ее далеко за границы серой реальности, далеко от этого жестокого мира, приносящего ей одну лишь боль. Побег? Пусть так. Но зато какой приятный, блаженный и приносящий невероятное, простое удовольствие. И в этот момент, что было удивительно, пара героев в книге ее не расстраивала, а наоборот, заставляла сопереживать, волноваться и радоваться за них, как за себя.

— Что читаешь? — из хрупкого книжного мира ее вывел мужской голос, низкий и чуть хрипловатый. По ее коже мгновенно пробежали противные, ледяные мурашки. Исабель медленно подняла на него взгляд. Перед ней, перегнувшись через спинку соседнего кресла, сидел мужчина лет за тридцать. Он улыбался, но почему-то его улыбка была неприятной, натянутой, и она заставляла ее внутренне сжиматься и напрягаться, а не разделять его мнимо положительные чувства. Искренней ли она была, оставалось большим вопросом. В его глазах читалось любопытство, но не доброе, а скорее, оценивающее.

— Вам что-то надо? — поинтересовалась Бель, стараясь, чтобы голос не дрожал, и быстро откладывая телефон назад в сумку, будто он был чем-то личным, что нужно было спрятать от этого взгляда. Ее тело инстинктивно напряглось, каждая мышца готовая в любой момент сорваться с места и убежать подальше отсюда, из этого внезапно ставшего опасным уюта.

— Просто интересуюсь, — он развел руками, делая вид, что не понимает ее настороженности. — Люблю литературу.

— Вам не кажется это странным? — подобрала она, чувствуя, как учащается пульс.

— Нисколько. Многие так знакомятся. А почему бы не познакомиться с красивой девушкой? — его взгляд скользнул по ее лицу, по скрещенным рукам, и Исе стало физически нехорошо.

— Я не знакомлюсь, — выдохнула она. Сердце в груди стучало с необычайной, болезненной скоростью, готовое выпрыгнуть. Руки, спрятанные под столом, предательски дрожали, а она всем видом старалась не подавать незнакомцу вида, хотя внутри все кричало об опасности. Она чувствовала что-то неладное, какое-то животное, первобытное чутье. — До свидания, — бросила Иса, поднимаясь из-за стола. Она залпом допила свой остывший кофе и оставила на столе купюру, не дожидаясь сдачи.

Она вышла из кофейни обратно во дворик, и первое, что она почувствовала, — это ледяной укол страха. Она проклинала себя за глупость, за то, что не пошла в более людное, оживленное место, а выбрала этот тихий, пустынный уголок. «На меня столько раз нападали, — пронеслось в голове, — сколько же уроков тебе нужно? Что на меня вообще нашло? Зачем нужно было сюда идти?» Только вот теперь, в отличие от прошлых ситуаций, когда где-то рядом всегда оказывался Ник, она была абсолютно одна, и рассчитывать ей было не на кого, кроме самой себя. Исабель быстрым, учащающимся шагом удалялась от кофейни, спиной ощущая пространство, в котором мог находиться тот мужчина. И стоило ей только выдохнуть с минутным облегчением, выйдя на выход со двора, как из-за угла, словно из-под земли, выросли сильные мужские руки.

Ее схватили так резко, что у нее перехватило дыхание. Одной рукой ей зажали рот, другой — туго обхватили талию, почти подбросили и буквально закинули в подъехавшую черную машину с тонированными стеклами, которая в то же мгновение, с визгом шин, сорвалась с места. Дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком. В салоне раздался хохот, недобрый, грубый, полный торжествующей злобы.

— Вот ты и попалась, птичка, — тот, который схватил ее, улыбнулся, оскалив желтые, неровные зубы. Он даже не представлял, насколько отвратительно и мерзко выглядел. Все его лицо было изуродовано старыми шрамами, один из которых тянулся от виска к углу рта, растягивая его в гримасе. Маленькие, словно свиные, глазки блестели ликованием. Он был потный, от него пахло потом и дешевым табаком, а огромное, дряблое пузо выпирало из-под грязной майки. Кто его такого вообще нанял? Исабель видела солдат мафии Райта, всех этих людей из мира Ника. Все они как на подбор были в превосходной физической форме, подтянутые, с прямыми спинами. Они следили за собой, не запуская щетину, всегда были аккуратно подстрижены, от них пахло дорогим парфюмом или просто чистотой, а каждый разговор, даже на бытовые темы, невольно заставлял удивляться тому, насколько они были образованы и воспитаны. Хотя если послушать их истории, то каждый, или почти каждый, был из неблагополучной семьи или потерял ее, будучи совсем маленьким. И теперь, смотря на этого неприятного, отталкивающего мужчину, в ней возникало чувство не просто страха, а глубокого отвращения и полного непонимания. Это был представитель другого, гораздо более грязного и низменного мира.Мужчина грубо стянул ее руки за спиной грубой, колючей веревкой, которая больно впивалась и натирала кожу до боли. Иса не знала, что ей делать. Она даже не успела издать крик, не то что позвонить кому-то. А куда и для чего её везли эти люди, она себе даже не могла толком представить, потому что не владела самым важным — информацией. Это незнание парализовало. А следом один из них, сидевший на переднем сиденье, бросил назад тряпку, и тот, кто был рядом, грубо завязал ей глаза плотной, непроницаемой тканью. И тогда, в полной, сдавливающей виски темноте, от неведения и беспомощности стало ещё страшнее. Она могла только слышать: рокот мотора, их бранные шутки, хриплое дыхание рядом.

Развязали ей глаза только тогда, когда она оказалась в каком-то странном, заброшенном складе. Воздух был спертым и пах пылью, металлом и сыростью. Свет едва пробивался через запыленные окна под потолком, выхватывая из мрака груды непонятного хлама. Руки сразу же, не развязывая, грубо завели за спину и привязали к холодному, шершавому железному столбу. Металл леденил спину даже через тонкую ткань куртки.Мужчины отошли в сторону, и один из них начал кому-то звонить. Их голоса в пустом помещении звучали гулко, отдаваясь эхом. До Исы доносились лишь отрывки разговоров: «Да, забрали... Никаких проблем... Ждет...» Из этого она смогла понять только то, что кто-то важный должен был приехать. Бель старалась не дёргаться, не привлекать к себе лишнего внимания и не злить тех, кто стоял поодаль и изредка поворачивался на нее, бросая оценивающие, неприятные взгляды.

Она подтянула ноги к телу, пытаясь стать меньше, спрятаться. Холод от бетонного пола и металла проходил по ее спине, вызывая мелкую дрожь. Исабель передернуло от этого ледяного прикосновения. Руки, скрученные за спиной, не переставали дрожать, и унять эту предательскую дрожь не получалось. От напряжения и холода сначала затряслась одна мышца на ноге, а следом острая, колющая боль, словно удар тонкого кинжала, пронзила ее в районе грудной клетки, заставив задержать дыхание. Иса сморщилась, кладя голову на колени, пытаясь уйти в себя, сбежать от реальности в уголок собственного сознания.Вскоре двое мужчин ушли, хлопнув тяжелой дверью, и остался лишь один — тот самый, противный, который впихнул ее в машину. Его тяжелые шаги гулко раздавались в тишине. Он подошел ближе, и она почувствовала на себе его запах.

— Ну что, страшно тебе, красотка? — глядя прямо в ее большие, широко раскрытые от ужаса голубые глаза, он рассмеялся, облизывая губу. — Сидишь тут, как мышь в западне.

Исабель молчала, смотря на него поверх коленей. Она не двигалась и почти не дышала, боясь сделать любое, даже самое незначительное движение, которое могло бы спровоцировать его. Она превратилась в один большой, живой комок страха. А в ее голове, преодолевая ужас, пробивалась лишь одна, навязчивая, отчаянная мысль. Яркая, как вспышка. Лишь бы Ник нашел ее. Он всегда находил. Он был ее проклятием и ее единственным спасением. И сейчас, в этот миг абсолютной беспомощности, ей хотелось лишь одного: чтобы он появился, чтобы она снова оказалась в его теплых, сильных объятиях, слышала его голос, чувствовала его защиту. Даже цену лжи. Даже цену обиды. Лишь бы не это. Лишь бы не этот мрак и не это отвратительное лицо, склонившееся над ней.