14. Шаг в пропасть.

Сила никогда не дается даром. Она берет плату не золотом, а мясом. Ты думаешь, что владеешь океаном, пока не понимаешь, что океан уже вливается в твои легкие.

Дверь номера захлопнулась, отрезая меня от солнечного света, шумной улицы и иллюзии нормальной жизни. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел стартового пистолета, дающий сигнал к началу казни.

Коробка с платьем «Чёрная Вдова» — бархатная броня, купленная за золото предателя, — выпала из моих ослабевших пальцев и глухо ударилась об пол. Картон треснул, но мне было всё равно.

Я стояла посреди комнаты, привалившись спиной к двери, и жадно глотала воздух, который вдруг стал густым и вязким, как кисель.

Иллюзия, которую я так тщательно, стежок за стежком, поддерживала на улице, начала сползать. Это не было похоже на смывание грима. Это было похоже на сдирание кожи заживо. Я чувствовала, как магия «Хэйли» — румянец, блеск в глазах, мягкость черт — стекает с меня горячим воском, оголяя истинную суть.

В зеркале шкафа, стоявшего напротив, отразилось превращение. Розовый цвет лица сменился мертвенной, алебастровой бледностью. Карие радужки, полные жизни, потемнели, наливаясь чернильной, абсолютной тьмой, в которой не было ни зрачка, ни белка. Чёрная сетка вен, до этого скрытая, вспухла на шее и висках, пульсируя в такт бешеному ритму сердца.

Но страшно было не это. Вид монстра был мне привычен.

Страшно было то, что происходило внутри.

Это началось не с боли. Это началось с зуда. Глубокого, нестерпимого, сводящего с ума зуда где-то под рёбрами, в том самом месте, где у обычных людей находится душа, а у меня зиял открытый, кровоточащий портал в Хаос. Словно тысячи крошечных, невидимых насекомых проснулись в костном мозге и начали прогрызать ходы наружу, сквозь плоть и нервы.

— «Тесно...» — проскрежетал Кхорн.

Его голос больше не звучал в голове. Он резонировал во всём теле, вибрировал в позвоночнике, отдавался эхом в зубах. Это был звук металла, скрежещущего о стекло.

— «Слишком тесно в этом мешке из гниющего мяса. Выпусти нас. Дай нам дышать. Дай нам разрушать».

Мои ноги подкосились. Коленные чашечки ударились о паркет с сухим треском, но я едва это почувствовала. Я упала на четвереньки, вцепившись пальцами в ворс дешёвого ковра.

И тут накрыло по-настоящему.

Меня бросило в жар.

Это была не лихорадка простуженного человека. Это было ощущение, будто меня засунули в доменную печь. Кровь в моих жилах превратилась в расплавленный свинец. Я чувствовала, как жидкость внутри меня вскипает, пузырится, расширяется, требуя выхода.

Сердце колотилось так быстро, что удары слились в единый, вибрирующий гул. Ту-ду-ду-ду-дум. Казалось, грудная клетка сейчас просто не выдержит давления и взорвётся, разлетевшись осколками рёбер и брызгами перегретой плоти по стенам.

Я рванула ворот рубашки, отрывая пуговицы вместе с тканью. Одежда душила. Ткань казалась наждачной бумагой, сдирающей кожу при каждом движении.

— Воды... — прохрипела я.

Голос был чужим. Горло пересохло мгновенно, язык распух и прилип к нёбу, на вкус напоминая пепел.

Я поползла к столу, где стоял графин с водой. Каждое движение давалось через преодоление сопротивления воздуха, который вдруг стал плотным, как вода на глубине. Мышцы сводило судорогой, сухожилия натянулись до предела, грозя лопнуть. Моё тело бунтовало против той силы, которую я в него запихнула. Человеческая биология не предназначена для того, чтобы быть носителем первородной Стихии. Мы слишком хрупкие. Мы слишком смертны.

Я дотянулась до стола. Мои пальцы — дрожащие, похожие на когти хищной птицы, покрытые чёрной вязью вздувшихся вен — обхватили стеклянный бок графина.

Ш-ш-ш-ш!

Звук был резким, шипящим, как капля воды на раскалённой сковороде.

В ту же секунду, как моя рука коснулась стекла, вода внутри вскипела. Графин не просто треснул — он взорвался. Осколки брызнули во все стороны, впиваясь мне в лицо, шею и руки. Но я даже не почувствовала порезов. Мои нервные окончания были перегружены более страшной информацией — они горели изнутри.

Горячая вода плеснула на ладонь и тут же испарилась, превратившись в облако белого, удушливого пара.

Я отдёрнула руку, глядя на неё с животным ужасом.

Кожа на пальцах дымилась. Но это был не ожог от кипятка. Это была энтропия.

Там, где я коснулась столешницы, дерево начало меняться. Полировка помутнела и слезла хлопьями. Древесина посерела, высохла, покрылась глубокими трещинами и начала рассыпаться в труху, словно этот стол пролежал в сырой земле сотню лет, а не стоял здесь секунду назад.

Я — разрушение.

Я — ходячая катастрофа.

— «Не борись,» — шёпот Кхорна стал громче, и теперь в нём слышалась извращённая, садистская забота. — «Ты пытаешься удержать океан в напёрстке, глупая девочка. Ты лопнешь. Отпусти контроль. Позволь мне взять штурвал. Я перестрою это тело. Я сделаю его совершенным. Я сделаю его вечным».

— Нет! — выкрикнула я.

Крик перешёл в надсадный, лающий кашель. Изо рта на пол брызнула чёрная вязкая жижа — ихор, заменивший мне кровь. Он прожёг ковёр, оставив дымящуюся дыру.

Если я отдам контроль сейчас, в этом состоянии, я перестану быть собой. Я не вернусь. Камилла исчезнет, останется только тело — безумная машина для убийства, которая выйдет из этого отеля и устроит резню, по сравнению с которой действия Графа покажутся детской шалостью. Я утоплю этот город в крови, и буду смеяться, пока он горит.

И тут маятник Хаоса качнулся в другую сторону.

Жар сменился холодом.

Это были те самые «качели», о которых предупреждали древние тексты. Хаос нестабилен. Он бросает тебя из крайности в крайность, проверяя на прочность каждый винтик твоей души.

Меня затрясло так, что зубы клацнули, едва не откусив язык. Кости превратились в ледяные иглы, пронзающие мясо изнутри. Суставы сковало морозом, каждое движение отзывалось сухим хрустом.

Я чувствовала, как внутри меня разрастается абсолютный, космический холод — холод Бездны, где нет ни света, ни тепла, ни надежды. Там не живут звёзды. Там живёт только голодная вечность.

Я свернулась калачиком на полу, среди осколков и гниющего дерева, обхватив себя руками, пытаясь удержать хоть каплю тепла. Но греть было нечего. Я сама была источником этой стужи.

Паркет под моим телом затрещал. Узор изморози, похожий на плесень, пополз по полу, захватывая ковёр, ножки стула, подбираясь к брошенной коробке с платьем. Воздух в комнате стал видимым, белые облачка пара вырывались из моего рта с каждым хриплым вдохом.

— Эдриан... — прошептала я, стуча зубами.

Имя вырвалось само собой. Мольба о спасении.

Вчера его тень спасла меня. Его прикосновение было якорем, удерживающим корабль в шторм. Но сейчас его не было. Я осталась одна в этой ледяной ловушке, которую сама же и построила.

Боль стала невыносимой. Казалось, что меня разрывают на части два гиганта: один тянет в пекло, другой в вечную мерзлоту. Мой рассудок начал трещать по швам, как перетянутая ткань.

Реальность истончилась и лопнула.

Стены номера исчезли. Вместо обоев в цветочек я увидела красное небо Кровавых Пустошей. Я почувствовала запах серы, гнилого мяса и старой крови. Я увидела горы черепов, уходящие за горизонт.

Они смотрели на меня. Тысячи пустых глазниц.

— «Ты слаба!» — ревел Бог, и теперь он стоял передо мной, огромный, сотканный из огня и дыма. Удары его голоса отдавались мигренью, от которой хотелось высверлить себе виски. — «Ты ничтожество! Ты смеешь носить мою силу, но боишься её использовать? Страдай же! Пусть твоё мясо отваливается от костей! Пусть твой разум сгорит!»

Тени в углах комнаты ожили. Они потянулись ко мне длинными, скрюченными пальцами. Это была моя собственная магия, вышедшая из-под контроля и решившая задушить хозяйку.

Я вцепилась ногтями в пол. Дерево под пальцами крошилось, превращаясь в труху, но я скребла его, ломая ногти до мяса.

Мне нужна была боль.

Не эта мистическая, всепоглощающая агония растворения. Мне нужна была простая, понятная, человеческая боль. Острая. Резкая. Заземляющая.

Только она могла перебить этот шёпот. Только она могла вернуть меня в реальность.

Я нащупала рукой один из осколков разбитого графина. Острый, длинный, изогнутый кусок стекла, похожий на кинжал.

Не раздумывая ни секунды, я сжала его в ладони.

И резанула поперёк предплечья. Глубоко. До самой кости.

Вспышка боли была ослепительной, белой, очищающей.

Чёрная кровь хлынула из раны, горячая, густая, пахнущая озоном. Она закапала на ледяной пол, с шипением прожигая в инее дыры.

Я смотрела на свою кровь. Я видела, как она течёт. Я чувствовала, как пульсирует разрезанная плоть.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Боль стала точкой концентрации. Я уцепилась за неё, как утопающий за спасательный круг. Я собрала свою рассыпающуюся волю вокруг этой зияющей раны.

Ледяная стужа начала отступать, испугавшись жара живой крови. Галлюцинации растворились — Кровавые Пустоши исчезли, вернув на место обшарпанные стены отеля. Рёв Кхорна превратился в недовольное, удаляющееся ворчание где-то на самых задворках сознания.

Я разжала окровавленную ладонь, выпуская орудие своего спасения. Осколок выпал, звякнув о пол.

Тишина.

Только моё тяжёлое, хриплое дыхание.

Я лежала среди разгромленного номера, свернувшись в позе эмбриона. Стол сгнил и покосился, словно пьяный. Паркет вокруг меня был изуродован — покрыт инеем, ожогами и чёрными пятнами разъеденной древесины. Осколки стекла блестели в лучах солнца, которое всё так же равнодушно и весело светило в окно, освещая этот маленький филиал ада.

Я была жалкой.

Час назад я чувствовала себя богиней, летая над городом и смеясь над страхом Графа. Я покупала платье за золото, я пугала модистку одним взглядом, я чувствовала себя вершителем судеб.

А сейчас я валялась в собственной крови, дрожащая, сломанная, опасная не для врагов, а для самой себя.

Я с трудом села, прислонившись спиной к кровати. Моя рука пульсировала тупой, ноющей болью, но я не спешила её лечить. Эта боль была моим поводком. Пока мне больно — я существую. Пока мне больно — я контролирую зверя.

Я посмотрела на коробку с платьем. Она чудом уцелела, лежала в стороне, лишь край картона был слегка тронут инеем.

«Чёрная Вдова». Платье для королевы.

Какая злая ирония. Королева, которая не может даже выпить воды, не взорвав стакан.

— Ты не королева, Камилла, — прошептала я в тишину. Мой голос был хриплым, сорванным, как у старика. — Ты просто бомба с часовым механизмом. И таймер уже тикает.

Я подняла здоровую руку и посмотрела на неё. Вены всё ещё были чёрными, но они больше не светились. Они стали матовыми, спокойными. Хаос затих. Наелся моей боли, напился моей крови и уснул. До следующего раза.

Но следующий раз будет. Он всегда будет. И однажды осколок стекла уже не поможет.

Мне нужно продержаться два дня. Всего два дня до коронации.

А потом...

Потом, возможно, Эдриан выполнит своё обещание и найдёт способ починить меня. Или же ему придётся выполнить свой долг Тени Короны и убить меня, вогнав теневой клинок мне в сердце, пока я окончательно не потеряла себя.

И, честно говоря, сейчас, сидя в луже собственной крови, я не знала, какой исход мне нравится больше.

Я закрыла глаза, прижимая окровавленную руку к груди, пачкая рубашку.

— Только не сегодня, — прошептала я, обращаясь не к Богам, а к самой себе. — Пожалуйста, только не сегодня.

В комнате пахло озоном, гнилым деревом, медью и отчаянием. Это был запах моей души.