13. Паника марионетки.

Кричит лишь тот, кто не уверен в своей силе. Истинная власть безмолвна, как океанская впадина. Если королю приходится кричать, чтобы его боялись, значит, его корона уже скатилась в грязь.

Утро не принесло света. Оно ворвалось в сознание не ласковым лучом, а глухой, тошнотворной вибрацией, от которой заныли зубы.

Я открыла глаза за мгновение до того, как этот звон стал невыносимым. Воздух в комнате был спёртым, тяжёлым, словно перед грозой, но за окном не было ни туч, ни ветра. Это дрожала сама магическая ткань Столицы. Город лихорадило.

Я села на постели, скрестив ноги. Простыни сбились в ком, храня холодный пот ночных кошмаров, но сейчас мне было не до них.

— «Они ищут,» — голос Кхорна прозвучал в голове не яростным рёвом, а ленивым, сытым мурлыканьем большого кота. — «Слышишь? Скребутся, как слепые щенки в мешке».

Я слышала. И чувствовала. Кто-то отчаянно пытался прощупать каждый камень, каждую тень в этом городе.

Мне нужно было видеть.

Я закрыла глаза, позволяя дыханию стать ровным и глубоким. Вдох — запах пыли и дешёвого дерева. Выдох — границы тела растворяются. Моя суть, сотканная из тьмы и звёздного холода, выскользнула из плотской оболочки так же легко, как змея сбрасывает старую кожу.

Мир потерял цвета, став призрачно-серой гравюрой. Я видела своё тело со стороны: хрупкая фигурка на кровати, бледная кожа, спутанные чёрные волосы. Жалкий сосуд для той силы, что сейчас парила под потолком.

Я вырвалась наружу, сквозь стены, сквозь крышу, взмывая в холодное утреннее небо.

Магическим зрением город выглядел как гниющая рана. Пульсирующие красные нити страха тянулись к центру, к площади перед Ратушей. Там, в эпицентре паники, бился источник этого возмущения.

Я скользнула вниз, бесплотным призраком опускаясь на шпиль часовой башни.

Площадь кипела. Но это не была суета рыночного дня. Это была агония.

Личная гвардия Графа Теобальда — те немногие, кто пережил мою ночную "прогулку" или дежурил в городе, — сгоняли людей в плотное кольцо. Солдаты были на взводе, их руки дрожали на рукоятях мечей.

А посреди этой толпы метался он.

Граф Теобальд.

Вчера он казался властным хозяином жизни. Сегодня он выглядел как загнанная крыса. Его дорогой камзол был расстёгнут, седые волосы всклокочены, лицо посерело от ужаса.

Он схватил за ворот какого-то ремесленника и тряс его так, что голова бедняги моталась из стороны в сторону.

— Кто?! — визжал Граф, и в его голосе не было власти, только истерика. — Кто приходил?! Кого ты видел ночью?! Тени? Женщину? Отвечай, тварь!

Ремесленник, бледный до синевы, лишь хватал ртом воздух.

— Я спал, милорд... Клянусь...

— Лжёшь!

Граф не стал слушать. Я увидела, как его магия — грубая, липкая, пахнущая насилием — метнулась к голове мужчины.

Это была ментальная пытка. Граф вломился в чужой разум, не заботясь о сохранности рассудка жертвы. Он рвал воспоминания, выворачивал память наизнанку, ища следы моего присутствия.

Ремесленник закричал. Крик был страшным, горловым. Из его носа и ушей хлынула тёмная кровь, заливая брусчатку.

Граф отшвырнул его, как использованную ветошь. Тело мужчины рухнуло на камни и забилось в конвульсиях, но Теобальд уже не смотрел на него.

— Следующий! — рявкнул он, поворачиваясь к толпе безумными глазами. — Я найду их! Я переверну каждый камень! Я выжгу этот город, но найду!

Я смотрела на него сверху, и внутри меня разливалось густое, тёмное удовольствие.

Как же он был жалок.

Вьенский Принц. Член Совета. Человек, который считал себя игроком, передвигающим фигуры на доске.

Но стоило отобрать у него его главную игрушку — Резонатор — и он рассыпался.

В нём не было стержня. Не было той холодной, монументальной силы, что жила в Айзеке. Айзек был океаном, который топит корабли. Я была бурей, которая их ломает.

А Граф... Граф был лишь пеной на гребне волны.

Он всегда искал хозяина. Сначала корона, потом Айзек. Он думал, что выбирает сторону победителя, но на самом деле он просто искал спину, за которую можно спрятаться. Будь Саманта хоть на долю так же жестока, как её мать Ванесса, он бы сейчас ползал перед ней на коленях, вымаливая прощение и целуя подол её платья.

Он был пуст. Золоченая оболочка, набитая страхом и жадностью.

Я наблюдала за его метаниями ещё минуту, упиваясь его отчаянием. Он чувствовал, что конец близок. Он знал, что Айзек не прощает провалов. Потерять Резонатор — это смертный приговор, и этот приговор уже был подписан.

— Бойся, — прошептала я ветром ему в ухо.

Граф дёрнулся, дико озираясь, но никого не увидел.

Я рассмеялась — беззвучно, ментально — и рванулась вверх, прочь от запаха крови и чужого страха.

Возвращение в тело было похоже на глоток ледяной воды в знойный день.

Я резко открыла глаза.

Комната была залита солнцем. После ночного дождя мир казался умытым, ярким, почти невинным.

Я потянулась, чувствуя, как сила течёт по венам — горячая, живая. Моё настроение, вопреки всему, было превосходным. Страх врага бодрит лучше любого кофе.

Я встала и подошла к зеркалу. Иллюзия окончательно спала, и из стекла на меня смотрела истинная я: бледная кожа, сетка чёрных вен, пульсирующая тьмой, и глаза — два бездонных колодца, в которых тонули звёзды.

Но монстр в зеркале улыбался.

До коронации оставалось всего ничего. Пришло время сбросить лохмотья беглянки и одеться так, как подобает той, кто собирается посетить бал.

Я могла бы соткать платье из теней. Могла бы обмануть глаза всего двора. Но иллюзия — это ложь. А мне хотелось правды. Мне хотелось чувствовать тяжесть ткани, холод металла, жесткость корсета.

Я накинула на лицо маску «Хэйли» — тёплые карие глаза, живой румянец. Тело прикрыла лёгким мороком, скрыв шрамы и черноту вен, но оставив ощущение плоти.

Улица встретила меня теплом. Весеннее солнце грело брусчатку, в лужах отражалось лазурное небо. Люди спешили по своим делам, улыбались, предвкушая праздник. Никто не хотел замечать того, что творилось всего в паре кварталов отсюда. Никто не хотел думать о криках на площади.

Лицемерие столицы было восхитительным. Идеальная декорация для пьесы.

Я направилась в «Золотой Квартал», туда, где витрины сверкали хрусталём, а воздух пах деньгами и лавандой.

Я вошла в самый дорогой бутик, звякнув колокольчиком. Хозяйка, сухопарая дама с цепким взглядом хищной птицы, тут же оценила меня. Мой плащ был прост, но в глазах читалась такая холодная уверенность, что она сразу поняла — перед ней не простая горожанка.

— Мадемуазель желает блистать на коронации? — елейно пропела она. — У нас есть изумительные шелка цвета утренней зари...

— Нет, — я оборвала её, проходя вглубь зала. — Никакой зари. Никакой пастели. Мне нужна ночь.

Я шла вдоль рядов с платьями, отбрасывая в сторону всё розовое, голубое, золотое. Всё это было для кукол. Для тех, кто пришёл танцевать.

Я пришла убивать.

И я нашла его.

Оно висело в отдельной нише, словно чёрный бриллиант среди бижутерии.

Платье было абсолютным. Глубокий, поглощающий свет бархат и тончайшее, как паутина, чёрное кружево. Лиф представлял собой жёсткий корсет, который обещал держать тело в стальных тисках. Кружево поднималось от груди к самой шее, переходя в высокий воротник-стойку и длинные, прозрачные рукава, сквозь которые кожа будет казаться мраморной. На талии — широкий кожаный ремень с тяжёлой, грубой пряжкой. Деталь, которая кричала о силе. Это было платье не принцессы, а воительницы.

Юбка струилась тяжёлыми складками до самого пола, но сбоку был разрез — высокий, дерзкий, доходящий почти до бедра. Он обещал открывать ногу при каждом шаге, дразня и угрожая одновременно.

— Это, — произнесла я, касаясь пальцами прохладной ткани.

— О... — модистка на секунду замялась. — Модель «Чёрная Вдова». Смелый выбор. Немногие рискуют надевать траурный цвет на праздник.

— Траур бывает разным, — я улыбнулась ей одними губами, и женщина невольно отступила на шаг. — Иногда это самый честный цвет.

Через несколько минут я стояла перед ростовым зеркалом.

Платье село как влитое, словно было сшито по моим меркам. Корсет сжал рёбра, заставляя выпрямить спину. Чёрное кружево легло на ключицы, создавая иллюзию хрупкости, которая разбивалась о грубость ремня. Разрез на юбке открыл ногу, обутую в высокий ботинок на шнуровке — я отказалась от туфель. Мне нужна была устойчивость.

Я смотрела на своё отражение. Хэйли исчезла. Исчезла девочка, которая мечтала о любви.

На меня смотрела королева тьмы. Прекрасная, опасная, смертоносная.

— «Великолепно,» — проурчал Кхорн, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки от его одобрения. — «Тебе к лицу чёрный, принцесса».

Я достала кошелёк с золотом — настоящим, тяжёлым, позвякивающим — и бросила его на прилавок.

— Я забираю его.

Я вышла на улицу, щурясь от солнца. В руках у меня была коробка с платьем, а в душе — ледяное спокойствие палача, который наточил топор и теперь просто ждёт рассвета.

Коронация.

Чувствую, это будет незабываемо.