Часть 16. Имтории про гуманистов, альтруистов и добрых меценатов

- Уберите, немедленно.

    Алексей Михайлович смотрит на меня укоризненно и настойчиво отталкивает от себя мою руку с белым конвертом.

    - Уберите сейчас же.

    Да уж. Давать взятку, определенно, проще, чем искренне благодарить от чистого сердца. С главным-то врачом тогда, в сентябре, не возникло никаких трудностей. Он сам назвал мне нужную сумму, а уж взял ее и вовсе без лишних слов и фамильярностей. Щербаков же уже битых пять минут наотрез отказывается принять мою импровизированную благодарность в виде нескольких несчастных купюр в конверте, и даже, кажется, уже начал злиться.

    - Не подумайте ничего такого, пожалуйста. Просто вы так помогли мне и Антону, и это лишь моя жалкая попытка отблагодарить вас за это.

    Снова осторожно протягиваю конверт, но в этот раз он мотает головой и отталкивает мою руку уже более твердо и решительно.

    - Это моя работа, - голос его холодеет с каждым словом, а прозрачные глаза, тепло светившиеся до этого, теперь начинают грозно темнеть, - и «благодарность» за нее, как вы выразились, я получаю в качестве зарплаты. В другой я не нуждаюсь.

    Кажется, стереотипы про врачей дали здесь серьезный сбой. Алексей Михайлович сверлит меня тяжелым взглядом, а потом снова кивает на конверт, все еще зажатый в моих пальцах.

    - Уберите, сейчас же. И давайте не будем портить наше знакомство подобными гадостями.

    Мне ничего не остается, кроме как повиноваться ему. Ведь не силком же впихивать. В конце концов, может быть, он согласится, когда Антон окончательно поправится? Сегодня шел четвертый день после операции, и Алексей Михайлович был очень доволен состоянием Шастуна. Антон быстро восстанавливался, набирался сил и, во всяком случае, пока, не демонстрировал ничего из тех страшных последствий, о которых предупреждал меня Щербаков сразу после операции. Я все еще не мог видеть его, но, по словам доктора, прогресс шел положительный, и прогнозы, несмотря на все еще тяжелое состояние Антона, также были утешительными и ободряющими.

    - Еще пара дней в интенсивке, а потом в обычную палату. В понедельник, я думаю, уже сможете его навестить. Он крепкий, несмотря на такое щуплое тело.

    Я киваю в ответ, поспешно пряча конверт во внутренний карман пиджака, и допиваю кофе, которым Алексей Михайлович очень любезно угостил меня в своем кабинете.

    - Вы сегодня выглядите гораздо лучше и бодрее, - как бы невзначай замечает он.

    Если учесть, что в первую нашу встречу я, скорее, напоминал полуживого зомби после неудавшегося апокалипсиса, то да. Сегодня, с чистыми волосами, в приличной одежде и отсутствием неаккуратной щетины, я выгляжу, действительно, неплохо.

    - Спасибо, - слышать комплимент от него странно, но приятно. Доктор сверкает своими необычными глазами и улыбается в дымящуюся кружку.

    Мы уже полчаса беспрестанно беседуем об Антоне, и Алексей Михайлович без устали рассказывает мне о его состоянии, прогрессе и пока робких, но все же ободряющих прогнозах. Теперь, когда угроза жизни Антона, наконец, миновала, я снова обрел способность мыслить здраво и связно. За долгих четыре дня мотания в больницу и обратно у меня было достаточно времени все как следует обдумать и проанализировать.

    Во-первых, как ни погано мне это признавать, Шеминов был прав. У меня на него нет ровным счетом ничего. Прошлый раз сыграла злоба и страх за Шастуна, и теперь я уже начинаю жалеть, что так бездумно выложил все Стасу. Теперь он в курсе моего осведомления, и тоже сможет обдумать пути отступления. Во-вторых, его угрозы имели определенный вес. Найти в приюте якобы очевидцев моего «недостойного поведения» он сможет без труда. Кто вступится за меня? Позов, если только, да Валентина Семеновна. Да и то, если Шеминов не запугает и их тоже.

    Здесь же и Алена со своей такой неуместной местью мне. Знала бы она, как именно повернут ход дела ее полные обиды и злости слова – наверняка бы обрадовалась. Ведь она всего-то хотела, чтобы у меня возникли неприятности на работе, а теперь ее показания могут стать последним гвоздем в крышке моего гроба, если Шеминов даст делу ход. Педофилия – серьезная статья. И, судя по тому, что я слышал о подобных судебных процессах, такие дела всегда хотят закрыть как можно быстрее, не особенно вникая в детали и улики. А против меня их как раз таки будет предостаточно, стараниями того же Шеминова.

    Ясно одно – предпринимать что-то без участия Антона бессмысленно. Дождаться, когда он полностью окрепнет, поговорить с ним и уже тогда продумывать дальнейшие действия. Сам не знаю, чего сейчас мне хочется больше: поймать ублюдка Шеминова за хвост и как следует наступить на него, или забыть всю эту историю словно страшный сон. Устроиться на новую работу, может быть, даже переехать. Дело неожиданно приняло серьезный и очень опасный оборот. Я действительно могу в один момент из обвинителя превратиться в обвиняемого в том случае, если Стас сможет воплотить в жизнь то, что он мне сказал.

    Щербаков заверил меня, что в понедельник я уже смогу навестить Антона. Это единственное, что радует и ободряет в последнее время. Я беспрестанно думаю, как лучше поступить, стоит ли вообще ввязываться в эту сомнительную авантюру, с чего лучше начать собирать доказательства, и не лучше ли нахер забыть обо всем. Среди этой безумной какофонии, гремящей в голове день и ночь, мысли про Шастуна становятся бодрящим глотком свежего воздуха. Вот в чем я уверен на все сто процентов, так это в том, что уже точно его никуда не отпущу. Предчувствие беды не обманывало меня, когда сиреной то и дело беспрестанно выло в мозгу, как бы я не старался заглушить его обманчивыми надеждами из глупой серии «все будет хорошо». Антон и сам надеялся, отчаянно и так рьяно, что невольно заразил и меня. И стоило только на секунду поверить в то, что может быть, действительно, в этот раз повезет, как гром грянул посреди абсолютно ясного январского неба. И долгие часы ожидания в больнице, и свой животный страх за жизнь Антона, и эту изводящую своей бесконечностью страшную неизвестность я, наверное, буду помнить если не всю жизнь, то еще очень и очень долго. И корить себя за то, что так опрометчиво отпустил Шастуна.

    - Алло?

    Неизвестный номер настораживает и пугает. Я теперь нахожусь в постоянном нервном ожидании новостей из больницы. Хоть номер Алексея Михайловича у меня и записан, а здоровью Антона будто бы ничего не угрожает, схватываю телефон мгновенно, ощущая, как предательски холодеют кончики пальцев.

    - Арсений Сергеевич?

    На какую-то долю секунды мне кажется, что это звонит Антон. Та же интонация, голос, вечно чуть хрипловатый и, кажется, даже слегка осипший. Наверняка, опять накурился на холоде. От этих мыслей становится не по себе, как только мозг резко выбрасывает меня из уже нарисованных фантазий и бесцеремонно окунает лицом в застывшую реальность, в которой мне звонит совершенно незнакомый человек.

    - Да, это я.

    Нужно как-то прийти в себя. Отвлечься и очистить голову, в которой бурлит сейчас такой бешеный круговорот из размышлений и сомнений, что если не побежит из ушей, это уже можно будет считать успехом.

    - Это Дмитрий Журавлев.

    На секунду шестеренки прекращают свое движение, а затем ускоряются с невероятной силой. Я тотчас же вспоминаю, кто это такой, откуда я его знаю и где видел. Как и то, почему голос показался мне странно знакомым.

    - Здравствуйте. Чем обязан?

    Конечно, я догадываюсь, чем именно. Наверняка от Журавлева не укрылось отсутствие Шастуна вот уже четвертый день, и теперь он жаждет справедливого отмщения. Видимо, наш разговор тогда в больнице произвел на него впечатление, как и мое ошарашенное молчание после него. Парень, видимо, возомнил себя супергероем, и теперь решил, что сможет провернуть свой фокус с пафосными угрозами и потрясанием кулаками еще раз. Уже набираю в грудь побольше воздуха, что вовремя заткнуть сосунка и на этот раз все-таки послать его куда подальше, но его следующие слова разом сбивают с меня всю спесь.

    - Простите, что звоню вам. Я не могу найти Антона уже несколько дней. Мы собирались на матч сегодня, но он так и не отзвонился мне. Я боюсь, не случилось бы с ним чего.

    Совсем другой тон, надо признать. Заталкиваю едкое замечание обратно, и глубокомысленно угукаю в трубку.

    - Антон рассказал мне все про вас. Я тогда не прав был, когда обвинял вас. Он сказал, что в случае чего, я могу позвонить вам. И вот...

    Лёд в груди тает мгновенно, едва я слышу то, что бормочет на том конце Журавлев. Ему явно неловко, что после нашего последнего и единственного разговора ему приходится обращаться ко мне за помощью. Интересно, что именно про меня ему сказал Антон? Ну, кроме того, что можно ко мне обратиться.

    - Сейчас уже все в порядке, Дим, - волнение в его голосе неподдельное и живое, и у меня просто язык не поворачивается пускаться с ним в бессмысленные дискуссии о грубости старшим и прочей лабуде, - Антон сейчас в больнице. Ему сделали операцию и теперь его жизни ничего не угрожает.

    - Операцию? – Журавлев охает так громко, что мне приходится немного отодвинуть телефон от уха, дабы не оглохнуть, - че случилось-то?! Блять!

    Вежливость словно сдувает ветром. Хотя, после такого известия, это и немудрено.

    - Операцию на мозге. У него серьезная черепно-мозговая травма.

    Дима шумно сопит в телефон, а затем отрывисто произносит на выдохе.

    - Я так и знал, сука, что так будет! Вот осел упрямый!

    Значит, не я один предчувствовал неладное и отговаривал Антона. Мысленно помечаю Журавлева как возможного свидетеля, но пока задвигаю все это подальше. Нужно дождаться, пока не поправится и не выскажется главный фигурант. Без него затевать что-либо не имеет никакого смысла.

    Дима буквально засыпает меня вопросами, но я, не зная точной степени его осведомленности в данном щекотливом вопросе, отвечаю максимально расплывчато и неопределенно. Когда он спрашивает про больницу, понимаю, что Журавлев хочет навестить Антона.

    - К нему нельзя пока. Бесполезно ездить. Сказать – ничего не скажут, и к нему не пустят.

    - А когда разрешат?

    - В понедельник, кажется. После обеда, - последнее придумываю на ходу, из чисто эгоистичного желания навестить Шастуна первым и пообщаться с ним наедине.

    Мы говорим еще минуты две. Он снова и снова пытается выпытать из меня подробности и детали, но, в конце концов, отступается.

    - Спасибо вам, - это звучит очень искренне, и мне становится чуточку спокойнее, - я очень волнуюсь за этого дурачка. И извините за то, что наговорил вам тогда.

    Мы прощаемся если не друзьями, то очень хорошими знакомыми. Дима обещает приехать к Шастуну в понедельник, и мы договариваемся встретиться в больнице. Хороший парень. Резковат на язык, но это ему, в определенной степени, даже идет. Если получится, нужно обязательно расспросить о нем Антона, как они вообще познакомились. Двоих более непохожих друг на друга людей найти трудно.

    Субботний вечер медленно, но верно скатывается в тартарары. Смотреть телевизор, где исправно крутят одни лишь мыльные мелодрамы, да идиотские ток-шоу нет никакого желания. Прощелкав несколько каналов для достоверности, и убедившись в отсутствии хоть чего-нибудь мало-мальски смотрибельного, я отправляюсь на кухню. Накупленные продукты для посиделок с Позовым так и лежат в холодильнике. За последние четыре дня я питался исключительно крепким кофе и морозным воздухом по пути в больницу и обратно. Ничего больше в горло решительно не лезло, и сейчас желудок возмущенно извещает меня о том, что неплохо бы снабдить его хоть чем-нибудь съестным. Не мудрствуя лукаво, на скорую руку варганю себе сразу три громадных бутерброда с колбасой и сыром, как в детстве, и запиваю все это великолепие горячим сладким чаем. Шлифуюсь двумя подзасохшими печеньками и, довольный и сытый, возвращаюсь в комнату. Какое-то сопливое кино уже не кажется ужасно раздражающим. Незаметно для себя увлекаюсь драмой на экране, и уже даже начинаю различать героев и постепенно запоминать их имена, когда под рукой снова вибрирует телефон.

    На этот раз звонит Щербаков.

    Блаженную сытую негу сбивает мощной волной страха и неожиданности. Неужели, Антон? Что могло произойти? Осложнения все-таки проявились? Или, может быть, все уже гораздо хуже?

        Негнущимися, онемелыми пальцами отвечаю на вызов, уже готовый услышать нечто ужасное.

    - Арсений Сергеевич, добрый вечер!

    Его бодрый, звонкий голос слегка отрезвляет. Таким голосом о неприятностях не сообщают. Наверное. Однако расслабиться себе все равно не позволяю.

    - Добрый, Алексей Михайлович. Что-то с Антоном? – играть в приличия не позволяют до боли натянутые нервы, поэтому сразу перехожу к сути, как бы нетактично это не звучало.

    Щербаков мгновенно заверяет меня, что с Шастуном все хорошо. Мне требуется несколько секунд, чтобы переварить это, и успокоить уже бушующий разными страшными предположениями разум. Алексей Михайлович понимающе извиняется, и зачем-то сообщает мне, что его смена закончилась в три часа дня.

    - Когда я уходил, Антон спал. Медсестра сказала, что он хорошо питается и быстро идет на поправку, поэтому не переживайте. Если что-то случится, мне тут же сообщат.

    - Я рад это слышать.

    Говорю это, а самого уже терзает любопытство, для чего же он тогда мне позвонил. Если не для того, чтобы сообщить что-либо про Шастуна, тогда зачем? Решил все-таки взять деньги, которые я ему предлагал? Может, в больнице неудобно было? Или просто время выжидал?

    - Вы простите, что напугал вас. Я звоню совсем не за этим. Мне очень неловко, но знаете, я в этом городе всего год живу. И все время пропадаю на работе. Ни друзьями не обзавелся, ни город толком не узнал. И теперь сижу, и уже час рыскаю в интернете в поисках какого-нибудь приличного места, чтобы развеяться. Отзывы как дурачок читаю, и фотки смотрю. Подумал, может, вы подскажете мне что-нибудь подходящее?

    Шестеренки в моей голове во второй раз за вечер озадаченно останавливаются, правда, сейчас уже тормозят по полной программе. Подсказать ему ресторанчик? Или клуб ночной? С чего он взял, что я в курсе подобных мест? Не очень-то я похож на заядлого тусовщика, право слово. Точнее сказать, вообще не похож. Однако отказывать ему в помощи неудобно, поэтому усердно начинаю прокручивать в памяти все знакомые мне подобного рода заведения.

    - Есть один кафе-бар. «У очага» называется. Там очень здорово, музыка живая играет. И готовят отлично, - честно признать, это единственный приличный вариант, который приходит в голову, кроме столовой и кафешки, куда мы часто ходили с Позовым. Рекомендовать их Щербакову, само собой, не стоило. А вот «У очага» вполне себе презентабельное место с приемлемыми ценами и хорошей атмосферой. Я бывал там всего два раза, и то с подачи Алены, которая едва ли силком тащила меня туда.

    - А, да. Я видел его в списке возможных предложений, - Щербаков звонко смеется и добавляет, - у него, действительно, куча хороших отзывов.

    - Обязательно попробуйте местную курицу на гриле. Там она просто фантастическая, - советую от чистого сердца, ибо сам до сих пор помню обалденный вкус и отменное приготовленное блюдо.

    - Так, может, вместе пойдем? Я смотрю, вы там хорошо ориентируетесь. А я-то вообще «зеленый» еще в этом городе, да и стеснительный от природы, если честно. Одному идти как-то не очень, согласны? А так получится мини-экскурсия. Если вы, конечно, не против.

    Не такой уж и стеснительный. На раздумья мне дается секунды три от силы, чтобы не зависнуть в позорном ступоре дольше положенного. Поэтому, справедливо рассудив, что отказывать будет не совсем вежливо с моей стороны, соглашаюсь. Все-таки, если бы не он, неизвестно, как вообще сложилась вся ситуация с Антоном. Тем более, он отказался от предложенных мною денег. Сумма, конечно, не внушительная, но он сполна заслужил ее за отлично проведенную операцию и многочисленные консультации меня, хотя последнее в его обязанности вообще не входит. Но он часто и подробно описывал мне состояние Антона, и если бы не Щербаков, я, быть может, до сих пор бы метался по больнице, и изводился от гнетущей неизвестности и страха.

    - Хорошо. Я согласен.

    - Отлично. Давайте, тогда в восемь. Встретимся у входа. Как вам?

    На часах половина седьмого. Если постараться, то еще успею привести себя в порядок и найти что-нибудь приличное в шкафу. Вообще, надо бы работу, наверное, сесть и поискать, а не по барам шляться.

***

    Вопреки моим опасениям об опоздании, я прибываю на место даже раньше положенного времени. Расплатившись с таксистом, даю себе честное пионерское, что обратно точно поеду на автобусе. Пора переходить в режим жесткой экономии, если не хочу остаться без средств к существованию и работы. Этот вопрос назревает уже добрых четыре дня, и если раньше я старательно оправдывал свое бездействие своим беспокойством за Антона, то теперь, когда кризис миновал, можно со спокойной душой все силы бросить на поиски рабочего места. Еще нужно забрать трудовую книжку из детдома. Главное, чтобы Шеминов не написал никаких поганых рекомендаций, а то и без того проблемные поиски осложнятся еще больше, и станут практически бесполезными в небольшом городке. Хотя, если я влезу в колесо под названием «уголовщина», то, возможно, и искать-то мне уже ничего не придется.

    У входа активно толчется разномастный народ. Все-таки в субботу большинство выбирает активный отдых, а не диван и бутерброды. Компании разного размера входят и выходят из кафе, оглашая округу громким смехом, цоканьем каблуков по ступенькам и какофонией разнообразных ароматов. Они проходят мимо меня, не замечая и не глядя. На секунду отчего-то становится жутко тоскливо. Почему-то именно сейчас вдруг очень захотелось увидеть Матвиенко. Завалиться с ним в этот чертов бар, напиться до поросячьего визга и выложить ему все, как на духу. Одному нести эту ношу ох, как нелегко. Поговорить бы с кем-нибудь, посоветоваться, как поступить, как лучше сделать. Хоть с Серым, хоть с Позовым. Незаметно, но Димка вдруг тоже стал близким мне человеком. И я, честно признаться, был бы сейчас очень рад его совету или хотя бы дружеской поддержке. Мы вместе обязательно придумали бы что-нибудь, нашли выход. Здесь нужен свежий взгляд, незамыленный. А я так часто об этом последнее время думаю, что мозг уже напрочь отказывается выдавать хоть что-нибудь вразумительное и дельное.

    Но, вместо всего этого, я стою и жду практически незнакомого мне человека для того, чтобы скрасить его субботний вечерок. Как будто у меня своих забот нет. Сидеть, глупо хихикать или обсуждать с ним какую-нибудь хрень нет, если честно, никакого желания. С другой стороны, я в неоплатном долгу перед Щербаковым. В очень серьезном долгу, надо признать. Он вполне мог бы послать меня тогда, в больнице, далеко и надолго, и ничего не рассказывать. Но вместо этого он, доходчиво и терпеливо, словно таблицу умножения первокласснику, объяснял мне все тонкости состояния Антона и возможные последствия, по-дружески и очень участливо утешал и приободрял меня. Так что один-то вечер, Арс, ты вполне сможешь пересилить себя и составить ему приятную компанию.

    Вот только странное предчувствие, терзающее меня еще с момента его неожиданного приглашения, сейчас разгорается внутри все сильнее и ярче. Вся эта ситуация очень уж подозрительно напоминает свидание. Но даже думать об Алексее Михайловиче в этом ключе мне не хочется, Он сейчас для меня замечательный доктор, отличный врач, прекрасный специалист своего дела. А врачи, как известно, существа бесполые.

    Однако, как только бесполый доктор появляется из подъехавшей машины, мои предположения разбиваются в пух и прах. Он очень хорош. Я даже не замечал этого раньше. Может, белый халат виноват, а может, шоры на моих глазах, из-за которых я ни о чем, кроме Антона, думать не мог.

    - Привет! – Щербаков ослепительно улыбается мне и крепко жмет протянутую ладонь, - давно вы здесь?

    - Добрый вечер, Алексей Михайлович, - рука у него тяжелая и теплая, - буквально минуту назад приехал.

    Не зачем ему знать, что я торчу здесь уже битых пятнадцать минут. Он мельком скользит взглядом по моему лицу и предлагает пройти внутрь.

    - Здесь полно народа! – он с искренним восхищением рассматривает зал и аккуратные столики в импровизированных кабинках, только без крыши.

    - Хотели место потише? – меня самого музыка почти оглушает, - можем уйти отсюда.

    - Нет, нет! – Щербаков оглядывается и сверкает блестящими глазами, - все очень здорово. Куда присядем?

    Только сейчас до меня доходит, что следовало бы забронировать столик заранее. Естественно, с такой массой посетителей, все уютные кабинки заняты, но, на наше счастье, пара обычных столиков все еще была свободна.

    - Здравствуйте! – официант возникает словно из-под земли, едва мы успеваем опуститься на стулья, - меню, пожалуйста.

    - Спасибо! – Алексей Михайлович с неугасающей улыбкой принимает из рук парня две книжечки, - мы вас позовем, как только определимся.

    Он быстро сбрасывает с плеч куртку, под которой оказывается темно-синий пиджак и рубашка на пару оттенков светлее. Приталенный крой не скрывает подтянутой фигуры доктора, как и накаченные, очень мускулистые руки. Однако, надо признать, белые халаты таят под собой много сюрпризов. Мне едва хватает такта во время отвести взгляд, чтобы не быть пойманным с поличным и уткнуться в меню. Сам же я выбрал лучшую из своего весьма скромного гардероба иссиня-черную рубашку, подарок Алены. Хоть воспоминания о ней теперь окрашены в весьма неприятный оттенок, качественная вещь пригодится всегда.

    - Курица гриль, говорите? – он быстро бегает глазами по строчкам, - тогда, определенно, я хочу ее попробовать.

    - Не пожалеете, даю слово, - не ответить на его улыбку просто нереально, он весь словно светится изнутри, и я с удивлением замечаю, как этот свет все сильнее привлекает мое внимание. Хочется рассмотреть его хорошенько, узнать лучше. Последнее время я напрочь отстранился ото всех. Друзей и так-то не особенного много, а с последними событиями я и вовсе превратился в отшельника. Если бы Матвиенко не приехал на Новый год, то и праздник бы я встречал в гордом одиночестве. И, кажется, до определенного момента меня это нисколько не смущало. Голова была настолько забита Антоном и его проблемами, что сейчас мне кажется, что каждый взгляд на Алексея Михайловича – это глоток свежего воздуха. Мы толком еще не знакомы, но с ним уже приятно даже просто сидеть и смотреть меню. Нет никакой неловкости или гнетущих пауз, которые обычно присутствуют при встречах малознакомых людей. Мы перебрасываемся всего парой фраз, пока точно не определяемся с заказом, однако этого вполне хватает. Когда подходит тот же парнишка официант, Щербаков начинает неторопливо диктовать ему наш заказ, а я в это время, попутно осматриваясь вокруг, пытаюсь убедить себя, что ничего преступного в наших посиделках нет. В конце концов, разве новый друг помешает мне? Да еще и блестящий хирург? Нет, конечно. И ни о каком свидании не может идти и речи. Все благопристойно и прилично настолько, что хоть фильм о светских раутах снимай. Конечно, он очень симпатичный мужчина. И если бы все мое существо не занимал тощий лопоухий подросток со сгустком комплексов и веером серьезных проблем, то, вполне возможно, в параллельной реальности, я мог бы всерьез увлечься Щербаковым. Но не теперь, когда я до сих пор баюкаю внутри воспоминания о поцелуях Шастуна, о наших долгих разговорах и о том роковом дне, когда он выложил мне всю страшную правду.

    - Ау? Арсений Сергеевич? Вы еще здесь?

    Вот блин. Похоже, я все-таки завис.

    - Извините, - трясу головой для верности, - я задумался. Что вы говорили?

    - Я спрашивал, все ли я правильно заказал, - Алексей Михайлович сверлит меня пронзительным взглядом, - но официант уже ушел. Так что, даже если я что-то не так сказал, будете довольствоваться тем, что принесут.

    - И поделом мне, - пора выбросить все из башки, хотя бы на один вечер. Иначе он просто решит, что я сижу здесь через силу и попросту его игнорирую.

    - Может быть, мы перейдем на «ты»? А то будто два джентльмена эпохи Ренессанс беседуют, честно слово.

    - Согласен, - так и впрямь общаться будет куда легче, - откуда вы приехали? То есть, ты?

    - Я из Москвы, - он говорит это как-то странно скованно, словно стыдится или стесняется своего столичного происхождения, - там отучился, интернатуру прошел. Потом работал еще пять лет. Но, по итогу, оказался здесь.

    - Москва не прельстила такого блестящего хирурга? – верится в эту историю как-то слабо. Добровольно от московских зарплат не уезжают, особенно профессионалы вроде Щербакова. Наверняка, ему светила весьма перспективная карьера. Однако, если он не станет рассказывать мне всей правды, допытываться я точно не стану.

    - Прельстила, сначала. Даже слишком. Но потом я понял, что Москва – далеко не единственный город, где людям нужна помощь. Приехал сюда по программе молодых специалистов, хотя молодым меня назвать уже трудновато. Мне жилье служебное выделили, машину даже. Но прав у меня нет, так что от нее пришлось отказаться.

    Он долго смотрит на меня, закусывает губу и усмехается, прищуривая светлые глаза.

    - Не веришь совсем, да?

    - Сложновато, если честно. Истории про гуманистов и добрых меценатов уже как-то не актуальны.

    Алексей хохочет в голос и салютует мне ладонью.

    - Меня сложно назвать меценатом. Скорее, альтруистом. Хотя и тут прокол. Ибо я все-таки получаю зарплату и живу в предоставленной квартире.

    Он явно ходит вокруг да около, не касаясь самой загвоздки всей картины в целом.

    - То есть, променяв высококлассные московские клиники и столичную жизнь, ты, молодой перспективный хирург, решил добровольно отправиться в эту глушь и жить в скромной служебной квартире?

    - Именно, - он кивает и перебирает в пальцах бардовую салфетку, - не веришь – дело твое. Но так и есть.

    - История, достойная мелодрамы, - хмыкаю я, и в голове тут же загорается лампочка, - а может дело тут не только в этом? Может ты сюда за кем-то приехал?

    Выдаю это на автомате, шуткой, даже не надеясь на успех. Уже открываю рот, чтобы пошутить про московских мажоров и провинциальных хищниц, но Щербаков как-то разом сникает и гаснет. Он натянуто улыбается и быстро благодарит весьма кстати подошедшего официанта. Пока парень расставляет блюда на столе перед нами, я лихорадочно ищу подходящую тему для разговора. Черт меня дернул ляпнуть про «кого-то», но, видимо, я сдуру попал в самое яблочко. И, похоже, яблочко это оказалось с гнильцой.

    - Ты почти прав, - Щербаков перебивает мой мощный мыслительный поток и протягивает мне стакан с пивом, - но только не за кем-то, а наоборот. От кого-то.

    Он невозмутимо принимается за салат, попутно пробуя принесенную курочку, а я пытаюсь выдавить из себя корявые извинения. Становится жутко неловко. Набросился на него с расспросами, как ищейка на допросе. История явно неприятна для него до сих пор, а у меня не хватило разума и такта во время заткнуться.

    - Ничего. Это было давно, и я больше не хочу говорить об этом, если ты не против. Расскажи лучше о себе.

    С радостью хватаюсь за эту соломинку, начиная в красках расписывать мою достаточно бурную молодость и студенческие годы. Естественно, избегая некоторых весьма щекотливых моментов, вроде романа с преподавателем. Разговор льется непринужденный и очень веселый. Алексей оказывается умным, открытым человеком с прекрасным чувством юмора. Он заразительно хохочет, когда я рассказываю ему про казус с переломом и моей неудачной попыткой приготовить праздничный ужин для Позова. Алексей же, в свою очередь, смешно рассказывает про свою учебу в институте, про нелепые, забавные ситуации, без которых не проходило ни одно практическое задание, и, конечно же, про интернатуру.

    - Когда я впервые делал операцию, то потом не спал две ночи! Вернее, я даже не сам тогда оперировал, а был ассистентом. Но впечатлений хватило сполна. Все думал, смогу ли сам, один. Учеба, практика – это одно. А вот реальные люди, кровь и страх – это совсем другое. После семи лет учебы я был готов тогда реально все бросить. Спасибо родителям, что отговорили, не позволили.

    - Я тоже сейчас очень благодарен им, - в голове уже так приятно шумит, а курочка, к нашей общей радости, не обманывает ожиданий и оказывается поистине божественной, - такие врачи на вес золота.

    - Да ты же ничего толком не знаешь о том, какой я врач.

    - Ну, может, я и не знаю, какой ты врач. Хотя одно то, что ты спас Антона уже делает тебя героем в моих глазах. Зато я вижу, какой ты человек. Мало блестяще провести операцию, знаешь ли. Нужно еще и с людьми уметь разговаривать. Успокоить, ободрить. Слова нужные найти. Это дорого стоит.

    С каждым моим словом он улыбается все шире. Похоже, пьяный поток моих душеизлияний довольно приятен ему.

    - Спасибо. Это очень ценно для меня.

    - Это чистая правда, так что, пожалуйста.

    - Кстати, про Антона. Я ведь не ошибусь, если скажу, что он очень дорог тебе?

    И вот мы выходим на достаточно тонкий лёд. И как, блять, с темы врачей и профессии мы вдруг пришли к Шастуну?!

    - Я, действительно, очень переживаю за него. У парня никого нет, и вся его жизнь сосредоточена в приюте. Так что...

    Я театрально развожу руками и подливаю нам пива. Не самый разумный ход сейчас, особенно в моем случае, когда нужно очень тщательно дозировать слова. Однако, надеюсь, пока я пью, Щербаков сменит тему. Но он лишь ехидно ухмыляется и мажет языком по губам.

- Значит, ты тоже в каком-то роде альтруист?

- Это вряд ли.

    - Он – твой подопечный?

    План провален, мсье. Можно с чистой совестью осушить стакан и задушить неудачливого стратега внутри себя.

    - Ага. И еще двадцать человек, так что не такой уж он особенный, если честно.

    - Но все-таки ради него ты двенадцать часов в больнице высидел. И я уверен, откажись я тогда разговаривать с тобой, ты добыл бы ответы из меня какими-нибудь изощренными пытками.

    Он прав настолько, что даже страшно. Внезапно хочется бросить все и уйти отсюда поскорее. Я даже начинаю немного жалеть, что вообще согласился на этот ужин. Но если я сейчас вдруг неожиданно встану и уйду, то только подтвержу его подозрения, если, конечно, такие имеются. Вполне возможно, что он расспрашивает из чистого любопытства. Но рисковать и пускаться с ним в пространные рассуждения о моих непростых отношениях с Антоном, особенно сейчас, на столь неустойчивой алкогольной почве, точно не стоит.

    - Ну, если не пытками, то какими-нибудь обзывательствами бы точно.

    Алексей улыбается моей совсем несмешной шутке и вдруг наклоняется ко мне через стол.

    - А ты интересный человек, Арсений Сергеевич.

    - Интересный? И чем же? – его низкий голос обволакивает, и мне вдруг становится жутко интересно, чем же такой, как я, смог заинтересовать его.

    - Ты какой-то яркий. Неординарный, что ли. Вроде с виду обычный, но внутри...

    Он загадочно замолкает, продолжая неотрывно смотреть мне в глаза. Громкая музыка уже не кажется оглушающей, но в голове играет совсем другой мотив, из-за которого окружающая обстановка как-то странно меркнет. Я смутно, медленно понимаю, к чему идет вечер. И отчаянно надеюсь, что все-таки ошибаюсь.

    - Вряд ли. Я обыкновенная, вполне себе стандартная частица пресловутой серой массы. У меня даже машины нет!

    - Я не об этом, - он, наконец, отстраняется, и я могу выдохнуть, - ты не пустой. Ты похож на того, с кем хорошо быть в трудную минуту. Знаешь, профессия педагога подходит тебе, как нельзя лучше.

    Профессия, которой больше нет. Однако сейчас не время делиться своими жизненными трудностями, поэтому лишь благодарно пожимаю плечами и киваю в ответ.

    - Антону очень повезло с тобой.

    Его слова звучат как-то угрожающе пророчески, или мне просто нужно перестать пить. Необходимо срочно сменить тему, однако мозг отказывается мне в этом содействовать и лишь меланхолично созерцает со стороны мою отчаянную борьбу с пьяным языком, который так и норовит ляпнуть что-нибудь провокационное.

    - Как и остальным моим воспитанникам, - осторожно добавляю я, - Антон не единственный мой подопечный.

    Видимо, это прозвучало агрессивнее, чем я предполагал, потому что Алексей тут же бросается оправдываться.

    - Я не имел в виду ничего такого, не подумай. Просто ты действительно подходишь на роль мудрого наставника для ребят. И я уверен, работа доставляет тебе удовольствие.

    - Временами. Особенно, когда приходит смс-ка от банка, - он смеется, а я радуюсь снятию неприятной напряженности, которую почувствовали мы оба, - и с мудрым наставником ты, конечно, перегнул.

    - Ну, ведь скажи, я не ошибся в тебе! Я уверен!

    Я недоуменно поднимаю брови, а глаза Щербакова вспыхивают азартным огнем.

    - Ты хороший человек. Я работаю в непростой сфере, и редко ошибаюсь в людях.

    - Ты имеешь в виду, что видишь людей изнутри? – пиво явно губит во мне юмориста, но Алексей все равно улыбается.

    - Нет. Я хочу сказать, что мне очень часто приходится сообщать разным людям тяжелые, иногда страшные новости. И знаешь, за все время работы, я понял одну вещь. Что люди абсолютно по-разному реагируют на них. Перед лицом опасности человек обретает свое истинное лицо. Испуг, страх за жизнь родных и близких просто не дает им надеть маски. Пустые, равнодушные люди такими и остаются. Их видно сразу. Неискренность видна сразу, особенно со стороны. А другие – нет. Вот ты, например, действительно переживал за того мальчика. Ты переживал, пропускал все через себя, всей душой желал помочь, узнать подробности. Это ценнее всего, мне кажется. Всегда приятно видеть таких людей, которые готовы в клочья разорвать, пробиться, добраться. Это очень здорово.

    Он лихо прикладывается к стакану, делает большой глоток и смущенно смотрит в сторону.

    - Думаешь, что бред несу?

    - Нет, - слегка ошарашенный, я едва узнаю собственный охрипший голос. Если Щербаков видит истинные лица людей в приемной больницы, то его истинное лицо – здесь и сейчас. И, надо сказать, оно радует меня, и нравится мне все больше.

    Он проводит ладонями по лицу и тяжело дышит. Кажется, сказано уже достаточно. По всем законам жанра пора заканчивать отличный вечер, чтобы не превратить его в унылые посиделки ради распития очередного литра пива и не испортить впечатления.

    - Я пойду, счет попрошу, наверное, - выискиваю глазами официанта, но на горизонте только танцующие силуэты.

    Щербаков дергается на моих словах и снова резко подается вперед. Азартный огонек в голубых глазах неожиданно оборачивается шальным, и теперь будто ярко отсвечивает в полумгле помещения.

    - Подожди, пожалуйста. Я ведь не просто так позвал тебя сюда, если честно.

    Сажусь на место и чувствую, как внутри что-то нехорошо сжимается в предчувствии. Неужели, мои догадки все-таки были верны?

    - Я так заболтался, что не заметил, как опьянел. И прилично, если честно, - он нервно ерошит волосы, смущенно улыбается, а мне от этого жеста становится совсем дурно, - но вообще я не хочу ходить вокруг да около. Я почти уверен, что сделал верные выводы о тебе. И твое согласие на этот вечер только подтвердило мои предположения.

    Он мягко касается моей руки и осторожно сжимает пальцы.

    - Ты мне понравился сразу. С первой же встречи. И я готов биться об заклад, что тоже немного заинтересовал тебя.

    Вокруг вдруг становится оглушительно тихо, несмотря на долбящую из громадных колонок музыку. Его рука довольно приятно согревает мою ладонь, а в голове неистово бьется одна единственная мысль.