Часть 15. Хороший друг

- Держите, - Оксана, та самая медсестра из приемного покоя, протягивает мне лед, завернутый в розовый носовой платок, комок ваты и маленькую прозрачную бутылочку с перекисью водорода, - обработайте рану и приложите к лицу лед, так синяка сильного не будет. Голова не кружится?

    - Спасибо, - улыбка из-за боли в челюсти и скуле выходит, скорее, кривым хищным оскалом, - все в порядке.

    - Кто вас так? Вы же только что были целы и невредимы?

    - Поскользнулся и упал. Не слишком удачно, как видите, - посвящать ее в подробности нашей неприятной «беседы» с Шеминовым точно не стоит, однако и рассказ про падение выглядит откровенным бредом, но это первое, что приходит на ум.

    - М-м-м, - понятно, - она качает головой, не веря ни единому слову, и я не могу винить ее, так как вранье слишком уж очевидное и неприкрытое.

    - Может, вам помочь? – Оксана внимательно и сочувственно рассматривает мою разбитую губу, осторожно поворачивая мне голову в разные стороны кончиками пальцев.

    - Нет, я сам, спасибо, еще раз. Вы и так очень помогли мне.

    Мало того, что принесла непонятно откуда взявшийся лед, так еще и разрешила привести себя в порядок в комнате отдыха медсестер, которая, на данный момент пустует. Крохотное помещение без единого окна, зато очень теплое, с мягким диваном, холодильником, маленькой микроволновкой и электрическим чайником. Вешалка в углу, сплошь покрытая разноцветными куртками, пальто, платками, шарфами и бесчисленными шапками. Оставалось только гадать, как такое огромное, судя по объемам верхней одежды, количество медсестер помещается в эту каморку.

    - Вы не торопитесь, - Оксана задерживается в дверях, - девчонки на обед только через час придут. Отдохните, как следует. Зеркало за холодильником, если что.

    - Спасибо вам, - перед ней ужасно неловко. Мало того, что примчался бешеным вихрем к стойке и почти накричал на нее, так потом еще и вернулся с разбитым лицом.

    Перекись жжется и шипит в царапине на щеке. Шеминов одним ударом рассек и губу, и скулу, сука. Конечно, сыграл элемент неожиданности. После его слов меня словно по голове мешком ударили. Я так охренел от его угроз, что он мог бы еще пару раз съездить мне по лицу, потому что на тот момент какая-либо реакция с моей стороны отсутствовала бы напрочь.

    Только сейчас до меня доходит смысл его слов.

    И он, похоже, совсем не блефовал. У меня на него – только слова Шастуна, и тех-то пока нет. Одни лишь мои собственные предположения, что Антон согласится дать показания. А может, и нет. Стас не зря Выграновского упомянул. Его имя может перевесить чашу весов. Он слишком много значит для Антона, и это остается непреложной аксиомой, как бы не было мне горько принимать ее.

    А вот Стас, напротив, действительно может накопать против меня кучу всякой дряни. И «очевидцев», тех же самых, найдет, я уверен, без труда. Насчет Алены – пока трудно сказать. Я все-таки надеюсь, что у нее хватит совести в случае чего не болтать лишнего. Одно дело – отомстить мне и приготовить подлянку в виде осведомления Шеминова, а совсем другое – свидетельствовать в уголовном деле.

    Пока, к счастью, никакого дела нет. И не будет, если я отступлюсь и перестану лезть в грязные дела Стаса. И на данный момент, мне, определенно стоит так и сделать. Идти лоб в лоб против него - не хватит сил. Нужно, как минимум, собрать больше доказательств. Неплохо бы свидетелей найти. Может, Валентину Семеновну уговорить или Позова. Правда теперь все это будет провернуть гораздо проблематичнее в связи с моим неожиданным, хотя и давно обдумываемым увольнением.

    Совесть деликатно, но вместе с тем решительно вторгается в мои размышления и одним махом прерывает бурный мыслительный поток.

    Судьба Антона пока не определена. Он сейчас на операционном столе. И что будет дальше – неизвестно.

    Решительно поднимаю себя и подхожу к зеркалу. Стираю кровь, аккуратно обрабатываю царапину, прикладываю лёд к уже завязавшемуся крупному фингалу. Стоило бы побриться, наверное. Но я сейчас даже толком не могу вспомнить запер ли я квартиру, не говоря уже о чем-то другом. Только сейчас замечаю, что вместо джинсов в спешке натянул домашние спортивные штаны, растянутые настолько, что вытянутые коленки свисают едва ли не до носков.

    - Все в порядке? – Оксана за стойкой радушно улыбается мне, когда я возвращаюсь в холл, - могли бы еще там посидеть.

    - Нет, я все, спасибо, - возвращаю ей перекись, старательно игнорируя подозрительные взгляды и гудящие перешептывания за спиной бабушек, которые, кажется, множатся здесь в геометрической прогрессии. Свободных лавочек уже не осталось.

    - Я все-таки оставлю вам свой номер на всякий случай. Можно?

    Оксана кивает и протягивает мне зеленый самоклеящийся стикер в форме яблока и черную гелевую ручку. Мне едва удается вспомнить собственный телефон. Когда я дописываю свое имя, за спиной оглушительно хлопают двери и раздается гул нескольких голосов.

    - Автомобильная авария! Один пострадавший. Мужчина, на вид сорок – пятьдесят лет. Документов при себе нет, черепно-мозговая травма, большая кровопотеря и множественные переломы!

    Оксана мгновенно срывается с места, мигом забывая обо мне. Кладу стикер на стол, наблюдая за суетой в дверях. Медики скорой помощи ввозят пострадавшего на каталке, а из дверей отделения тут же появляются два врача. Мужчина на каталке мертвенно бледен, а вся его одежда испачкана в крови. Я поспешно отворачиваюсь, как только услужливое воображение начинает вместо незнакомого мужчины рисовать передо мной искалеченное лицо Антона. Бабушки в приемной держатся за грудь, сочувственно мотают головами и охают, активно обсуждая творящуюся вокруг суету. Медики быстро обмениваются информацией, используя столько непонятных терминов, что их язык со стороны кажется иностранным.

    Каталку с пострадавшим мгновенно увозят, а один из врачей задерживается с медиками скорой помощи, уточняя что-то и делая пометки в блокноте. Оксана стоит рядом с ними, тоже быстро записывая все показания, а затем они все уходят. Возвращается медсестра только спустя пятнадцать минут, тяжело вздыхая. Поправляет халат, что-то набивает в компьютере, постоянно говорит по телефону и оформляет без конца прибывающий поток новых пациентов.

    Через час движение вокруг стойки, наконец, ослабевает, а народ в приемной немного рассеивается. Теперь остаются только две бабушки и пожилой мужчина, который только что привез свою жену на госпитализацию. Говорит с ней по телефону, уточняя, что нужно купить и привезти, тепло улыбается в седые усы, и просит супругу не волноваться, настойчиво и мягко. Наблюдать за этим разговором приятно и неловко одновременно. Такие чувства в почтенном возрасте – удивительная и редкая вещь, хочется проникнуться ею, насладиться этой неподдельной нежностью и любовью, бережно пронесенной через многие года. А с другой стороны, я чувствую себя лишним, словно бессовестно подслушавшим что-то по-настоящему интимное и личное. Отворачиваюсь и погружаюсь в собственные абсолютно безрадостные размышления.

    Спустя еще некоторое количество времени, я все также сижу на ближайшей к посту лавочке, уронив голову на ладони. Время тянется неумолимо медленно, и смотреть на большие настенные часы уже нет никаких сил. Лицо все еще слабо пульсирует болью, а под глазом ощущается неприятная тяжесть. Нужно было все-таки дать себе волю и раскрасить Шеминова. Ублюдок сполна заслужил. Но после драки кулаками махать поздно, а сейчас главное – Антон.

    - Идите домой, - поднимаю глаза и вижу, что Оксана, сняв с головы белый колпак, поправляет слегка растрепавшиеся волосы и смотрит на меня, - я позвоню вам, как только что-нибудь узнаю.

    - Спасибо, но пока я останусь здесь.

    - Зачем? Все равно своему другу вы ничем не поможете. Неизвестно вообще, сколько продлится операция. Может до ночи затянуться.

    - Значит, придется устроиться здесь на ночлег, - усмехаюсь совсем не весело, и Оксана отвечает мне столь же усталой улыбкой.

    - Повезло ему с вами, - стянув густые каштановые локоны на затылке в тугой хвост, она подкрашивает губы, - некоторые родственники не так беспокоятся, не то, что друзья.

    Ответить на это мне, кроме как снова улыбкой, нечем. Но девушка оказывается слишком прозорливой, или же у меня просто все слишком очевидно написано на лице.

    - Хотелось бы, чтобы и за меня так кто-нибудь переживал.

    - Уверен, такой человек найдется.

    Она кивает и возвращается к компьютеру. Я бросаю короткий взгляд на часы и с удивлением обнаруживаю, что сижу здесь уже почти три часа.

    - Извините, а как вы думаете, операция уже идет? Вам сообщат, когда она закончится?

    Девушка выглядывает из-за монитора и пожимает тоненькими плечами.

    - Ну, мне-то точно никто не сообщит. А операция, думаю, уже идет, скорее всего.

    Снова чувствую себя жутко неловко, но эта неопределенность и ожидание неизвестного просто убивают. Хочется узнать хоть что-нибудь, любую подробность или мелочь касательно состояния Антона, но понимаю, что всем, чем могла, Оксана мне уже помогла. Даже больше, чем должна была. Тем не менее, пронзив меня еще одним внимательным взглядом, девушка снимает трубку стационарного телефона и щелкает кнопками набора.

    - Алло? Мариш? Привет, дорогая. Ты сегодня в реанимации дежуришь? Ага, ага. Да я слышала, что Иринка заболела, да. Да все хорошо, через неделю в отпуск. Ага, скорее бы уже.

    Она улыбается в трубку и накручивает на палец выбившуюся из хвоста прядь.

    - Ага, спасибо. Слушай, можно спрошу у тебя? В десять утра сегодня парня к вам привезли с ЧМТ. Ага, ага, Шастун. Что там с ним?

    Замираю и задерживаю дыхание, услышав фамилию Антона. С благодарностью смотрю на удивительную девушку, и одновременно пытаюсь понять, чем же именно я заслужил ее сегодня себе в соратники.

    - Да тут родные переживают очень, - она щурится и мельком хитро подмигивает мне, - да знаю я, знаю. Ну, так что там с ним?

    Она долго слушает, постукивает ручкой по столешнице и поджимает губы. Хмурится то и дело, бросая на меня удрученные взгляды, и от этого мне становится окончательно не по себе. Похоже, новости отнюдь не утешительные.

    - Все, я поняла. Спасибо огромное, Мариш. С меня шоколадка. Ага, давай.

    Она кладет трубку и подзывает меня к себе. На ватных ногах приближаюсь к ней и облокачиваюсь на стойку всем телом, в который раз за сегодня ощущая, как внутренности стягивает ледяным узлом от страха и неизвестности.

    - Операция началась только сейчас, буквально пять минут назад. До этого были обследования и небольшой консилиум. Ваш друг в очень тяжелом состоянии. У него закрытая черепно-мозговая травма средней степени тяжести. Это очень серьезное повреждение, но не критическое. Не волнуйтесь так. Оперировать будет доктор Щербаков. Он молодой, но очень талантливый нейрохирург. За границей стажировался несколько раз.

    - А сколько продлится операция?

    - Этого вам никто не скажет. Но обычно операции на мозге всегда довольно долгие. Часа четыре, а то и все шесть.

    Вытираю проступившую от волнения испарину со лба и висков. Шесть, значит шесть. Просижу, сколько нужно. Лишь бы только Антон выкарабкался.

    - Поезжайте, - Оксана тепло дотрагивается до моей руки, - я заканчиваю в половину восьмого. Если операция закончится в мою смену, я обещаю позвонить вам. Попрошу Маришку из реанимации, она скажет, когда кончится. Меня сменит Лена, я и ее предупрежу, номер ваш оставлю. Поезжайте, отдохните. Видели бы вы себя со стороны. Все равно, к нему вас не пустят. После операции он в реанимации останется на сутки, если не больше.

    - Спасибо, - хочется сказать ей что-то большее, потому что она, не иначе, как мой талисман сегодня, пусть не очень счастливый, но определенно, жизненно необходимый, - но я останусь. Если получится, поговорю с этим доктором Щербаковым. Подожду здесь, сколько нужно.

    Оксана тяжело вздыхает и неодобрительно качает головой. Я возвращаюсь на лавочку, с которой уже начал родниться, устраиваюсь максимально удобно, насколько это вообще возможно, и провожаю глазами тонкую секундную стрелку.

***

    - Пока никаких новостей, Дим, - Позов звонит мне ровно в семь часов вечера, по пути с работы. Значит, Шеминов сменил его только сейчас. Димка ни словом не оговаривается о разукрашенной физиономии Стаса, всецело интересуясь только состоянием Антона.

    - А ты с врачом еще не говорил?

    - Нет. Операция еще идет. Да и вообще не факт, что со мной будет кто-то разговаривать. Я не родственник, а теперь еще и не...

    В последний момент осекаюсь, решая пока не говорить Позову про неожиданное увольнение. Димка впрочем, весьма удачно пропускает заминку мимо ушей, продолжая сыпать вопросами.

    - Так, а кому ж они тогда скажут? Родни-то нет вообще.

    - Ну, вот как только найду доктора, поинтересуюсь.

    - Ладно, - голос Димы звучит неподдельно сочувственно и участливо, что странным образом приободряет меня и придает сил для дальнейшего ожидания, - Арс, ради Бога, позвони мне, как только что-то прояснится, хорошо?

    - Обязательно, - топаю ногами, стряхивая с кроссовок свежий, только что выпавший легкий снег, - пока, Диман.

    На улице здорово подморозило, и рука, держащая телефон, околела настолько, что кончики пальцев даже начинает болезненно разламывать. Бегу обратно в холл, ощущая, как недовольно ворчит пустой желудок. Неудивительно, потому что последний раз я ел, когда завтракал сегодня, а было это в восемь часов утра, то есть, почти двенадцать часов назад. В холле стоит автомат с шоколадками и печеньем, но, как назло, у меня с собой не оказывается наличных денег. Последнюю бумажку я отдал таксисту, и теперь в кошельке покоится одинокая банковская карточка и пригоршня мелких монет.

    Прохожу в стеклянные двери, натягиваю на ноги бахилы, которые до этого упорно не замечал. Видимо, бабульки частично ворчали на меня именно из-за этого. Синие пакеты шуршат по плитке оглушительно громко, но к этому времени тревожить здесь уже некого. С половины шестого мы с Оксаной сидим здесь вдвоем. Ее смена закончится через полчаса, что меня искренне огорчает. Девушка оказалась не только крайне доброжелательной, но и очень разговорчивой. Когда народ разошелся, она болтала со мной почти без умолку, и время, благодаря ей, прошло значительно быстрее.

    Вижу, что у стойки стоит мужчина в белом халате, спиной ко мне. Я прохожу на свое место, снимаю куртку и краем уха слушаю разговор Оксаны и доктора, в душе надеясь, чтобы он оказался тем самым Щербаковым. Мужчина довольно высокий и светловолосый, сосредоточенно пишет что-то, размашисто водя ручкой по бумаге. Рабочий день у врачей уже закончился час назад, и, скорее всего, это и есть тот самый Алексей Щербаков, задержавшийся по причине срочной операции. Обнадеженный этой мыслью я терпеливо дожидаюсь, когда доктор закончит заполнять документы и, как только он собирается уходить, подхожу к нему.

    Но когда он поворачивается ко мне, я сразу узнаю его.

    - Здравствуйте, Денис Иванович, - стараюсь не выдать голосом своего разочарования, но, в тоже время, почему-то я очень рад видеть здесь хоть одно знакомое лицо.

    Он медленно отвечает на рукопожатие, рассматривает меня долго и внимательно, очевидно, стараясь вспомнить.

    - Мы встречались с вами в прошлом году, в сентябре. Вы лечили моего воспитанника, Антона Шастуна.

    Еще секунду он задумчиво молчит, а потом его лицо озаряется улыбкой, и он жмет мою ладонь уже гораздо увереннее.

    - Точно, точно! А я смотрю, лицо у вас такое знакомое, а вспомнить никак не могу. Здравствуйте, ...

    - Арсений.

    - Арсений, точно. Память ни к черту, однако.

    - Сегодня это не удивительно. Я бы и сам себя не узнал, - вскользь касаюсь пальцами своей разбитой губы и усмехаюсь. Видок у меня, конечно, мягко говоря, не презентабельный. Но сейчас это меньшее, что волнует меня.

    Денис Иванович жестом просит подождать, отходит к стойке и что-то говорит крайне заинтересованной нашим разговором Оксане, берет у нее какие-то документы и снова подходит ко мне.

    - Новый год прошел продуктивно? – он с профессиональным любопытством, без стеснения рассматривает мое лицо, - только не говорите, что «упали»?

    - Нет, не упал, - почему-то от встречи с ним, как и от разговора с Позовым, становится чуточку легче. Словно мимолетное напоминание, что я не совсем один сижу здесь, и едва могу полноценно дышать от сковывающего грудь беспокойства и переживания.

    - Это ребята ваши так вас «поздравили»?

    - Лучше бы они, если честно.

    Он смеется, и мы отходим к окну, за которым снова начинается густой снегопад. Денис Иванович облокачивается на подоконник, кладет туда кипу бумаг, и пристально смотрит исподлобья.

    - Для травматологии – слабовато, - он сверкает мимолетной белозубой улыбкой, - или помимо лица пострадало еще что-то?

    - Я здесь не из-за этого, если честно, - краем глаза вижу, что Оксана крайне заинтересованно выглядывает из-за стойки и смотрит на нас, видимо, совершенно забыв, что ей уже пора собираться домой, и отчаянно пытается расслышать слова.

    - Из-за чего же?

    Выкручиваться и придумывать что-то нет никакого смысла. Да и сил уже нет. Очень хочется поговорить открыто и, как бы эгоистично и нагло это не выглядело, возможно, попросить о помощи. Ведь он врач, а значит, сможет узнать о состоянии Антона куда больше, чем постовая медсестра.

    - Снова из-за Антона. Он сейчас здесь, в реанимации.

    Доктор удивленно вскидывает брови, а его лицо неподдельно вытягивается.

    - В реанимации?! Что случилось?

    - Пока точно не знаю. Меня вызвали из дома, так что разобраться я еще не успел, - что я там говорил про выкручивание?

    Денис Иванович тяжело вздыхает и качает головой.

    - «Везучий» он парень, ничего не скажешь. Что с ним?

    - Я знаю только то, что мне сказала медсестра. Что у него серьезная черепно-мозговая травма и прямо сейчас идет операция.

    В его глазах сквозит искреннее сочувствие. Он снова качает головой, поджимает губы и кладет ладонь мне на плечо.

    - Надеюсь, все пройдет хорошо. Кто его оперирует, не знаете?

    - Кажется, доктор по фамилии Щербаков.

    - Есть такой. Он отличный хирург. Если не сказать, лучший.

    Это я все уже слышал. То ли они очень стараются успокоить и приободрить меня, то ли этот Щербаков действительно так хорош, как о нем говорят. Только ни от того, ни от другого легче решительно не становится.

    - Сколько вы здесь уже сидите?

    - С одиннадцати часов, вроде бы. Точнее не помню, когда приехал.

    - Поезжайте домой, Арсений. После операции Антона переведут в реанимацию, и...

    - Я все это знаю. Оксана объяснила мне процедуру. Но я точно дождусь окончания операции, а потом очень постараюсь поговорить с доктором.

    Денис Иванович снова вздыхает и беззлобно усмехается.

    - И как вы узнаете об ее окончании? Оксане об этом не сообщат. Да и она сменится уже через десять минут.

    Ответить мне нечего, но лишь упрямо мотаю головой. Знаю точно, что никуда отсюда не уйду, пока не узнаю хоть что-нибудь. Доктор сверлит меня пронзительным и очень проницательным взглядом, а потом неожиданно берет документы с подоконника и кивает в сторону.

    - Пойдемте со мной.

    Он решительно идет к двойным дверям, туда, куда в обед увезли пострадавшего в автомобильной аварии, а я только и успеваю кивнуть Оксане на прощание, и взглядом снова поблагодарить ее. Девушка машет мне рукой и лучезарно улыбается вдогонку.

    Мы молча проходим ярко освещенный зеленый коридор и оказываемся у пластиковой двери, где над входом горит ярко-красная вывеска «Реанимация». Денис Иванович смело проходит внутрь, и мне ничего не остается, как послушно последовать за ним. Он проходит к посту местной медсестры и жестом показывает мне подождать у двери.

    - Марин, привет, - полноватая, но очень красивая медсестра тут же поднимается на ноги, и всем своим видом показывает готовность к работе, - покажи мне, пожалуйста, что у нас есть на...

    Он бросает на меня короткий вопросительный взгляд, очевидно, забыв фамилию Антона.

    - Антона Шастуна, - стараюсь говорить тише, но даже полушепот раздается эхом в этом пустом, стерильно чистом месте.

    - На Антона Шастуна.

    Марина задумчиво кивает и начинает перебирать бумаги на столе.

    - Операция еще идет, - она выкладывает на стойку несколько листов, скрепленных между собой, - оперирует Щербаков. ЧМТ средней степени тяжести, закрытая. Здесь справка медиков со скорой, приемная карточка, МРТ и первоначальные анализы.

    - Ага, спасибо, - Денис Иванович сосредоточенно читает документы, а Марина бросает на меня весьма заинтересованные взгляды, словно на верблюда, который невзначай оказался в Антарктиде и его совершенно это не тревожит.

    Именно так я себя, в общем-то, и чувствую. Каким-то грязным пришельцем, бессовестно вторгшимся в совершенно другое измерение. Все вокруг, начиная от кристальных потолочных ламп и заканчивая сверкающей ручкой двери, сияет нереальной чистотой. Полы блестят так, что отражение в них оказывается на порядок лучше, чем во всех зеркалах у меня в квартире. Недавно отмытых, кстати. В коридоре минимум мебели: стойка медсестры, три узеньких лавочки и несколько каталок вдоль стены. Все сделано для того, чтобы доставить пострадавшего как можно быстрее, на ходу не натыкаясь на преграды в виде кулеров с водой и напольных цветов – обычных составляющих больничных коридоров. В дальнем конце плотно закрытые двери операционных блоков и самих реанимационных палат.

    Антон сейчас где-то там.

    Подавляю нарастающую панику и заставляю себя отвести взгляд. В приемной было спокойнее, надо признать. Там, конечно, давили неизвестность и томительное ожидание, но здесь – какое-то неизбежное, неотвратимое чувство надвигающейся беды. И никакие «все будет хорошо» уже не помогают. Все плохо и станет только хуже, не иначе. От этого ощущения хочется спрятаться, уйти отсюда скорее, пока непонятная паника внутри завывает все громче и громче, но громадным усилием воли заставляю себя сжать зубы и дождаться приговора Дениса Ивановича.

    Через несколько минут он подходит ко мне и отводит к одной из лавочек. Его сурово сведенные к переносице брови и плотно поджатые губы явно не сулят ничего хорошего, и все, что мне остается, это вдохнуть поглубже, и попытаться удержаться на ногах.

    - Не буду вас вводить в заблуждение – ситуация очень серьезная. У него черепно-мозговая травма. Закрытая. Операция была жизненно необходима, поэтому консилиум принял решение оперировать немедленно. Ваш директор дал согласие на операцию, его подпись стоит в карточке. Перед операцией Антону сделали магнитно-резонансную томографию и несколько рентген-снимков. У него ушиб мозга средней степени, но куда серьезнее то, что вследствие сильного удара у него произошло внутричерепное кровоизлияние.

    - Что это? – каждое его слово плетью проходится по оголенным нервным окончаниям, сдавливает горло раскаленными клещами, но я изо всех сил держу себя в руках, стараясь максимально понять все, что он мне говорит.

    - Удар по голове может стать причиной разрушения стенки одного из кровеносных сосудов, что приведет к локальному кровоизлиянию в полость черепа. Это серьезная патология, так как кровь накапливается в полости черепа и повышает внутричерепное давление, что может привести к нарушению работы нервной и кровеносной систем, а также развитию необратимых изменений в головном мозге.

    Кажется, моя собственная голова сейчас пойдет кругом или лопнет от такого непонятного, мощного потока информации. Вникать становится все труднее, а проклятые пальцы опять сводит в мелком треморе на последних словах врача. Он смотрит предельно внимательно и участливо, терпеливо ожидает моей реакции, отчетливо видя, как я старательно пытаюсь понять весь смысл сказанного.

    - Если хотите, я...

    - Подождите...

     Ну, где, сука, воздух?!

     - Вы сказали, необратимые изменения? Он, что, может остаться инвалидом?

    - Давайте не будем забегать вперед, - Денис Иванович устало ерошит пшеничные волосы и предлагает мне присесть, - дождемся окончания операции и вердикта врача. Я могу судить лишь по тому, что написано в приемной карточке и по первичному диагнозу.

    Тяну носом воздух, а в голове беспрестанно тинькают страшные слова.

    «Необратимые изменения»

    Нужно было добить Шеминова. А потом еще и к Макарову наведаться, для полноты картины.

    - Господи... - стон вырывается сам по себе, и я даже слегка вздрагиваю от неожиданности и собственного севшего голоса. Обхватываю голову руками, стараясь выровнять дыхание и успокоиться.

    Еще ничего не решено.

    Это просто предположения.

    Это не конец.

    - Езжайте домой, Арсений. Хотите, я попрошу Марину, и она позвонит вам по окончании операции?

    - Нет, - дома я точно сойду с ума, - я уже достаточно пробыл здесь, чтобы уезжать. Спасибо вам огромное, Денис Иванович. Я даже не знаю, как отблагодарить вас, если честно.

    - Просто Денис, ладно? – он тепло улыбается и протягивает мне свернутую бумажку, - это мой номер телефона. Если вдруг возникнут какие-то проблемы или вопросы, вы, пожалуйста, не стесняйтесь, звоните. А сейчас мне пора идти. Я и так здесь уже вторые сутки живу безвылазно, и мой кот скоро забудет как я выгляжу и уйдет к соседям.

    Живо представив несчастного кота, я улыбаюсь. Становится совестно за то, что Денис Иванович, жертвуя своим личным временем, нянчится тут со мной, но принимаю бумажку и снова горячо благодарю его, заряжаясь от его теплой улыбки силами для дальнейшего ожидания.

    - Я попросил Марину, она предупредит о вас Щербакова, - он напоследок разворачивается в дверях и салютует мне, - можете остаться здесь, подождать прямо тут, чтобы не пропустить его. Звоните, если что. Надеюсь, все пройдет хорошо.

    - Я тоже. Спасибо.

    Если и есть в мире ангелы-хранители, у меня их, похоже, сразу два.

    И оба носят белые халаты.

***

    Через два с половиной часа, когда из-за давящей тишины и монотонности у меня уже едва не слипаются глаза, а голова нещадно раскалывается, двери операционного блока распахиваются и оттуда выходят три человека. Мужчина, судя по всему, доктор, в длинном синем медицинском фартуке, в маске на лице, и две щебечущие между собой медсестры. Девушки дружно сворачивают в один из кабинетов, что-то активно обсуждая, а врач, снимая с головы колпак и маску с лица, уверенно движется в мою сторону.

    Я прогоняю затуманившую взгляд сонливость и вскакиваю на ноги. Мужчина бросает на меня недоуменный взгляд, но невозмутимо проходит мимо, к посту. Разминает плечи, устало облокачивается на стойку и наклоняется к Марине.

    - Марин, операционную нужно в порядок привести. Отправь туда санитарок. Парня во втором блоке оставили. Проспит до утра. Там в принципе все стабильно, но ты заглядывай туда сегодня почаще, чем обычно. Если что, я в ординаторской переночую, на всякий случай. Все поняла?

    -Поняла, Алексей Михайлович, - Марина усердно трясет головой, пока врач заполняет какие-то документы на стойке, - там вас, кстати, мужчина ждет. Уже давно. Его Денис Иванович привел. Он как раз по поводу вашего пациента.

    Алексей Михайлович заканчивает с бумагами и оборачивается ко мне. В глаза тут же бросается поразительное внешнее сходство с незабвенным Денисом Ивановичем: оба светловолосые, голубоглазые, спортивного телосложения и среднего роста. Похожи, словно родные братья.

    - Вы ко мне?

    - К вам, - я нерешительно подхожу к доктору, лихорадочно вспоминая про себя все молитвы, которые только знаю, и протягиваю руку.

    Он отвечает на рукопожатие крепко и уверенно.

    - Я вас внимательно слушаю.

    - Меня зовут Арсений Попов. Я работаю в детском доме, где воспитывается Антон Шастун.

    - Так.

    Он внимательно смотрит на меня. Глаза у него светло-голубые, кажущиеся в слишком ярком свете ламп почти прозрачными, с характерным прищуром, который придает взгляду некую подозрительность и смешливость.

    - Мне бы хотелось узнать, как прошла операция. И ваши прогнозы, если можно.

    Он прищуривается еще сильнее, и от глаз остаются одни щели. Мои корявые аргументы явно не убеждают его, и он скептично качает головой.

    - Я передам всю информацию лично вашему директору. Он был здесь днем, и мы обо всем договорились перед операцией. Он оставил свои контакты, и всю информацию просил сообщать лично ему.

    - Я понимаю. Но Антон – мой подопечный. Я безумно волнуюсь за него и сижу здесь уже больше двенадцати часов. Просто скажите мне, пожалуйста, что с ним?

    После моего невыносимого многочасового бдения сначала в холле, а потом здесь, остаться в неведении – смерти подобно. В голове тут же, словно сигнальная лампочка, вспыхивает наглая идея предложить ему денег в обмен на информацию. Что угодно, лишь бы не остаться ни чем. Сейчас я, кажется, готов ко всему, кроме уже начинающей въедаться под кожу слепой неизвестности, медленно, по крупицам, клетка за клеткой отравляющей ослабленный организм.

    - Я не могу разглашать личную информацию о больных кому попало.

    - По вашему, «кто попало» будет двенадцать часов сидеть в коридоре и караулить вас?! Спросите Оксану, медсестру в приемном покое, сколько я уже здесь нахожусь. В серьез думаете, что я «кто попало»?!

    Слова вылетают, а я не успеваю вовремя прикусить проклятый язык. Сказывается выматывающая усталость, голод и гнетущее чувство неизвестности и постоянного страха. Не хватало только сейчас разругаться с врачом, и уже точно позорно удалиться отсюда с доблестным «ничем».

    - Простите, ради Бога...

    - Да ничего, - он облизывает губы и почему-то выглядит столь же смущенным, как и я, - давайте присядем, а то ноги после операции уже отказываются служить мне.

    Алексей Михайлович неожиданно оказывается весьма дружелюбным человеком, несмотря на только что проведенную сложнейшую многочасовую операцию. Он очень подробно и доходчиво объясняет мне все тонкости состояния Антона, старается использовать меньше непонятных терминов и терпеливо отвечает на все мои бесконечные вопросы.

    - Главное, кровоизлияние успешно купировано. Нам удалось избежать возникновения гематомы, а они как раз и представляют главную опасность в таких случаях. Единой тактики лечения подобных патологий нет. В зависимости от индивидуальной картины совмещаются медикаментозные и хирургические методы. Предстоит долгая терапия серьезными антибиотиками и другими сильными медикаментами.

    - Скажите, - говорить неимоверно тяжело, голова кипит от переизбытка сложной информации, - он... Он сможет прийти в норму? То есть эта травма никак не отразится на нем? В дальнейшем?

    Алексей Михайлович вздыхает и снимает с себя фартук, оставаясь в просторном белоснежном халате. Он невероятно похож на Дениса Ивановича, и смотрит на меня с точно такой же теплотой и участливостью в пронзительных голубых глазах.

    - Давайте так. Опасности для жизни нет. Я считаю, что операция прошла успешно. Теперь предстоит долгий, очень долгий реабилитационный период. Месяц, не меньше. Сперва нужно будет удостовериться, что на мозге не отразится никаких негативных последствий травмы и операции, проверить координацию, реакцию на различные раздражители. И только потом, по происшествии некоторого количества времени, можно будет судить о том, о чем вы меня спросили. Понимаете, это ведь не перелом руки, допустим. Совершенно невозможно сказать, что все пройдет, скажем, через три недели и можно будет снять гипс. Здесь материя гораздо тоньше и сложнее. Наберитесь терпения, я уверен, все будет хорошо. На данный момент я могу лишь с уверенность сказать, что фатальных, каких-то непоправимых последствий остаться не должно. Возможно, будет иметь место некоторая заторможенность в первое время. Как вариант – несколько дней будет нарушена речь. Но, в сравнении с угрозой для его жизни в целом, это кажется пустяками.

    - Вы правы. Конечно, это пустяки. Спасибо вам. Я просидел здесь целый день и уже, кажется, начал постепенно сходить с ума от нервов и беспокойства.

    Он улыбается мне открыто и искреннее, словно старому другу. Третий ангел-хранитель? Многовато для одного меня. И, тем не менее, чувствую, как озноб, колотивший руки последние восемь часов от непрекращающегося нарастающего ужаса за жизнь Антона, постепенно отпускает. Рассудок проясняется и, будто впервые за целый день, я могу, наконец, мыслить здраво. Запоздало замечаю, что доктор с той же улыбкой рассматривает мое красочное лицо, и только сейчас вспоминаю, в каком виде стою перед ним. Включая и растянутые треники.

    - Не переживайте. Я здесь и не такое повидал. Люди абсолютно теряют себя перед страхом за близких. И это совершенно нормально. Некоторые даже в тапочках домашних приезжали, - словно читая мои мысли, произносит он, все так же широко улыбаясь.

    От нее становится ощутимо тепло, словно от необычного камина. Хочется придвинуться ближе и расслабить, наконец, окоченевшие за целый день от пережитого страха конечности.

    - Можно последний вопрос?

    - Конечно.

    - Когда можно будет его навестить?

    Алексей Михайлович ведет широкими плечами и задумчиво закусывает губу.

    - Первые двое суток он точно будет находиться в реанимационном блоке. Операция сложная, поэтому рисковать нельзя. Потом, при условии положительной динамики, отсутствии рецидива и множества других факторов, я переведу его в послеоперационную палату интенсивной терапии.

    - Туда можно будет приходить? – я с такой отчаянной надеждой заглядываю ему в глаза, что он, кажется, снова слегка смущается.

    - Вообще-то нет. Приходить можно в обычные палаты. А туда ваш парень попадет не раньше, чем через неделю.

    Неделя. Жутко долгий срок. Но, в тоже время, ничто, в сравнении с тем, что несколько часов назад я мог лишь гадать, увижу ли вообще Антона снова.

    - Значит, неделя. Как скажете. А можно я завтра сюда приеду? Просто поинтересоваться его состоянием? Я вас не обременю и не задержу надолго.

    Он долго смотрит на меня, а потом согласно кивает. Мы вместе выходим в холл. За постом уже сидит другая медсестра, и я снова мысленно благодарю Оксану. Беру оставленную на лавочке куртку и натягиваю ее на негнущиеся плечи. Только сейчас осознаю, как же зверски я голоден, и как устал. Мысль об общественном транспорте пугает, но налички на такси все равно нет. Деваться некуда, и придется пробираться на остановку по свежим сугробам, которые коммунальщики расчистят только завтра утром.

    - Знаете, я ведь все-таки не должен был вам ничего говорить, - голос Алексея Михайловича настигает меня уже у стеклянных дверей, - но ему определенно повезло иметь такого воспитателя, как вы.

    Оборачиваюсь и снова ныряю в его широкую улыбку.

    - Просто он мой очень хороший друг.

    Друг, волнение за которого едва не задушило меня сегодня.

    И поцелуи которого до сих пор фантомами горят на разбитых губах, сколько бы раз я не пытался забыть их.

    Щербаков кивает как-то уж слишком прозорливо, и хитро щурит свои необычные глаза.

    - Я так и понял. Приезжайте завтра, хороший друг. Подойдите к посту и скажите, чтобы вызвали меня.