Часть 17. Чернила и блеф

- Привет.

    Я пролетел сегодняшний путь от дома до больницы за какие-то секунды. Не заметил ни толкотни в автобусе, ни коварного гололеда под ногами, ни пронизывающего ветра и долгих упрямых светофоров. Все, о чем я мог думать – это Антон. Как он себя чувствует? Как восстанавливается? Мысли роились в голове зудящим перекатывающимся комком вопросов и предположений, однако одна из них поистине затмевала все – я снова увижу его. Спустя столько времени, волнений, переживаний, изматывающего ужаса за него и страха, уже въевшегося куда-то так глубоко, что я до сих пор неосознанно сжимаюсь от каждого неожиданного телефонного звонка.

Однако сейчас, стоя в дверях, я отчего-то едва могу найти в себе силы, чтобы двинуться дальше порога палаты. Делаю вдох и теряюсь, как только Антон поднимает на меня глаза. Он полулежит на кровати, держа в руках какую-то книжку. Кажется, Щербаков оговаривался, что пока напрягать глаза ему не следовало. Остается только гадать, откуда Шастун достал запретную вещицу и обязательно постараться изъять ее по уходу.

    - Привет.

    Он смущен. Это видно отчетливо и ясно. Откладывает книгу, осторожно приподнимается на локтях, садится повыше и улыбается мне.

Как же я скучал по этой улыбке.

Скучал по глазам, по этому коронному взгляду исподлобья и нашему уже традиционному молчанию перед началом разговора.

    Скучал настолько сильно, что сейчас меня словно обдает ледяной волной. Не сдвинуться, не вздохнуть. Стою, как дурак, безмолвно хлопая глазами, и не могу насмотреться на него. Понимаю, что выгляжу откровенно глупо, шевельнуться упорно не получается, хоть тело и разум отчаянно тянутся к Шастуну.

    Едва отделив ноги от пола, я прохожу вглубь комнаты, шурша бахилами по блестящей плитке. Палата одноместная, но, к моему сожалению, удобств в виде стола и стульев здесь нет. У окна стоит крохотный табурет, и пока я подставляю его к кровати, гадаю про себя, смогу ли вообще поместиться на нем.

    Антон следит за мной абсолютно молча. Мне отчего-то становится жутко неловко. Мы не виделись с ним так долго, что сейчас будто бы никто из нас не знает, как лучше начать нелегкий разговор.

    - Как себя чувствуешь?

    - Хорошо, - он отзывается мгновенно, словно предвидел, что я задам именно этот вопрос. Может, в принципе, и предвидел, ведь вопрос явно не относится к категории самых неожиданных при посещении больных.

Неприятная неловкость начинает постепенно напрягать. Мы словно два восьмиклассника на первом свидании за школой, которых вот-вот застукают учителя. Разговор не клеится, а сами едва не втягиваем головы в плечи, лишь бы не вспугнуть потенциальную половинку. Не знаю, что до Шастуна, но я на свиданиях робостью никогда не отличался. Однако сейчас все системы почему-то нещадно сбоят и грозятся сорваться.

    Смотреть на него – больно. Почти физически. Я понимаю, что нужно поднять глаза, может быть, сказать что-то приободряющее, возможно клишированные, но такие нужные в подобных ситуациях фразы вроде пресловутых «теперь все будет хорошо», «ты должен быть сильным». Но не могу. Антон сверлит меня настороженным взглядом, ловит каждое движение, однако я словно костенею.

Странное чувство для человека, который последнюю неделю жил лишь мечтами об этой встрече, а сейчас едва ли может выдавить из себя хоть слово.

    - Я хотел позвонить вам, - его голос хрипит, слегка ломается, но все равно слышать его мне по-прежнему приятно, - но Алексей Михайлович сказал, что вы придете сегодня. И я решил дождаться вас.

    При воспоминании Щербакова становится некомфортно. До сих пор я не могу спокойно вспоминать свой практически побег из злополучного кафе, после неожиданного признания доктора. Я вроде бы и предвидел его, однако оказался к нему не готов настолько, насколько вообще может быть не готов, даже и знатно обалдеть в подобной неловкой ситуации достаточно пьяный человек. После минутного ступора, нескольких корявых извинений и глупых отмазок, я едва не бегом умчался оттуда. Пришел в себя уже в маршрутке, которая, на мое счастье, приехала как раз вовремя и почти пустая. Сегодня же я добирался до палаты как матерый международный шпион, находящийся в розыске. Едва ли не выглядывал из-за каждого угла, прежде чем повернуть, и почти бегом мчался по длинным коридорам. Встречаться с Алексеем не хотелось. Он произвел на меня хорошее впечатление, и я все еще в неоплатном долгу перед ним за жизнь Антона. Но видеться с ним сегодня, после столь неудачного «недосвидания», определенно, не стоило.

    Сейчас не нужно думать об этом. Я так долго ждал встречи с Антоном, поэтому все лишние мысли и воспоминания необходимо срочно задвинуть подальше. Шастун рад мне – я чувствую это, вижу по его просветлевшему взгляду, по несмелой улыбке. Неудачное свидание с Щербаковым плавно отходит на второй план, едва моей руки касаются прохладные пальцы. Я накрываю ладонь Антона своей, и, наконец, нахожу в себе силы поднять на него глаза.

    Без волос он выглядит старше. Повязка скрывает почти всю голову, однако по выбритым вискам и затылку видно, что перед операцией его остригли налысо. Почти силой заставляю себя отвести взгляд от бинтов. Антон осунулся, похудел еще сильнее. В вырезе больничной пижамы его ключицы выглядят почти устрашающе, словно лезвия, об которые можно здорово порезаться. Глаза неосознанно цепляются за несколько бордовых синяков на шее и руках, затянувшуюся ссадину на губе и уже почти незаметный синяк под левым глазом.

    - Противно, да?

    Это не совсем подходящее слово. Вернее, совсем не то. Мне больно. Почти физически, настолько, что едва держусь, чтобы не сложиться пополам и не заскулить. Каждый синяк, каждая ссадина Антона словно отпечатываются на мне миллионами раз, и все, что мне остается – это покорно принять и хорошенько запомнить каждый из них. Чтобы больше никогда не допустить подобного. Не отпустить, не повторить страшной ошибки.

    - Не говори глупостей, - я сжимаю длинные пальцы в ладони и, наконец, чувствую, как давящая на грудь глыба неловкости и чего-то еще, мешающего мне даже взглянуть на Антона, сдвигается в сторону, позволяя вздохнуть и пустить в легкие толику необходимого кислорода, - я так волновался за тебя.

    Язык не слушается. Вообще. Мне требуется несколько секунд, чтобы сформировать несколько подходящих слов в предложение. Сам не знаю, что творится со мной. Наверное, это все-таки страх. Он так прижился во мне, так сросся со мной и моими внутренностями, разлился по венам и пропитал окоченевшие мышцы, что и сейчас не отпускает до конца. Не позволяет обрадоваться встрече, сказать все, что так давно копится внутри. Его ледяные щупальца оплели меня сильно и невероятно прочно, и мне потребуется время, чтобы избавиться от них. И вся эта неловкая заторможенность, которую Антон принял за неприязнь, тоже его рук дело.

    Мне просто нужно поверить в то, что теперь все будет хорошо.

    Обязательно.

    - Простите, - Антон смотрит виновато, немного смущенно, но открыто.

Гораздо смелее, чем я.

    - Не извиняйся.

    Давай, дыши, Арс. Иначе он сейчас просто решит, что тебе действительно неприятно находиться рядом с ним.

    Нужен рывок. Что-то, что поможет смахнуть с себя эту позорную заторможенность, рассеять неприятную неловкость и стереть эту странную, вынужденную дистанцию между нами. Антон тоже ощущает ее, хотя точку невозврата мы давно уже перешли.

    - Господи, Антон...

Выдержка дает сбой.

Мне нужно почувствовать.

Удостовериться. Поверить. Убедиться в реальности, в том, что он жив, и я могу коснуться его, не боясь, что видение обманчиво и дразняще растворится прямо передо мной. Тянусь вперед и осторожно, почти невесомо, заключаю его в объятия. Антон подается навстречу сразу, почти с готовностью, что позволяет мне немного самонадеянно подумать, что он, возможно, даже ждал этого.

Что он тоже хотел этого.

Антон смыкает руки у меня на спине, а холодным носом утыкается аккурат в просвет кожи над воротом свитера. От этого мурашки танцуют приятную лезгинку на моей спине и пояснице, но я лишь глубже вдыхаю в себя его запах, одновременно сжимая пальцами острые плечи.

    Объятие скажет все лучше, чем заезженные, неуместные слова. Оно вернее, ярче передаст все то, что я испытал, все, что сейчас бурным водоворотом клубится внутри. Весь страх, беспокойство, томящую, почти убивающую неизвестность и бесконечные часы ожидания. Все, чем я жил с того самого момента, как мне позвонил Позов и сообщил, что Шастун в больнице. Кажется, что я насквозь пропитался этим страхом, постоянным напряжением и ожиданием худшего.

И сейчас, обнимая Антона, слушая его дыхание и ощущая тепло его кожи под пальцами, я отчаянно надеюсь, что говорить уже ничего не придется.

***

    - Мне жаль, - Антон качает головой и кусает нижнюю губу, - это все из-за меня.

    - Да брось. Такой работы не жаль. Я все равно бы не остался там после всего, что произошло.

    Антон воспринимает мой рассказ удивительно спокойно. Я полагал, что, возможно, он возмутится или даже разозлится на то, что я все выложил Шеминову, однако последние события стали, видимо, последней каплей и для него самого. Он оказался на опасной грани. Это уже не рядовое сотрясение после драки в детском доме. Он был при смерти, перенес тяжелейшую операцию, и о полном выздоровлении говорить пока еще очень рано. Приоритеты, наконец, сменились. Антон осознал, насколько страшна и опасна ситуация, в которой он оказался. Однако и к решительным действиям он был пока явно не готов.

    - Он действительно может обвинить вас. Это не просто слова. Я его знаю, и это не пустые угрозы. Он, правда, может найти «доказательства».

    - Это в том случае, если мы не опередим его и не найдем их раньше.

    Антон странно ежится и словно сжимается в комок. Стас хорошо его обработал, это нужно признать. Даже одна мысль о противостоянии все еще пугает Антона, не смотря на то, что он пережил по милости Шеминова. Однако теперь все изменилось. Он теперь не один, и вместе мы, возможно, сможем остановить творящийся в приюте беспредел.

    - Антон, ты должен дать показания. Без них ничего не выйдет.

    Он смотрит на меня так загнанно, что я едва сдерживаюсь, чтобы не скомкать его в объятиях снова. Глаза на худом лице сейчас кажутся просто огромными. Наверно, еще рано для всего этого. Нужно дать ему время восстановиться, прийти в себя и все как следует обдумать.

    - Прости. Я не должен был давить на тебя, - рушить только что возобновившуюся связь между нами жутко не хочется, и я отчаянно корю себя за несдержанность. Все потом, сейчас главное – его здоровье и восстановление.

    - Да я понимаю все, - он оглядывается на светлеющее небо за окном и рассеянно прислушивается к голосам в коридоре, - но не могу.

    - Ничего. Подождем. Ты окрепнешь, наберешься сил. Тогда и будем думать, как поступить.

    - Нет, вы не поняли, - он ловит мой взгляд и внезапно говорит гораздо увереннее и тверже, - я вообще не хочу это ворошить. Через три месяца мне будет восемнадцать. Врач сказал, что для восстановления потребуется месяц, не меньше. Шеминов уже не успеет провернуть это снова. Я выпущусь оттуда и забуду обо всем. Он больше не доберется до меня.

    Спорить с ним сейчас совсем не хочется. В груди, наконец, приятно теплеет, и я чувствую себя тем самым снеговиком на ласковом мартовском солнце. Смотрю на Антона - и липкий страх и нервозность постепенно отпускают, теряют силу. Вместо них внутри возрождается то, что зародилось во мне уже давно, пустило корни и укрепилось.

    Я так безумно скучал по нему.

Сейчас становится даже смешно, что я мог подумать, что смогу как-то отвлечься с Щербаковым. Смогу немного остыть, дать себе передышку. Сейчас я отчетливо осознаю, что это была совсем не передышка, а длительная, слишком длительная, задержка дыхания, словно перед нырком. И сидя теперь рядом с Антоном, я ощущаю, что вновь дышу полной грудью.

    Кислород не заменить.

    Никогда и никем.

    - Что произошло?

    Вопрос неприятный, но необходимый. Я должен знать. Должен услышать. Прочувствовать всю эту грязь и ощутить на себе весь ужас случившегося, чтобы никогда больше не допустить его повторения.

    Антон тоже понимает это. И как бы тяжело ему ни было, он рассказывает мне.

    - Он вернулся неожиданно. Я как раз говорил с вами, когда увидел его подъезжающую машину. Он схватил меня за руку и буквально поволок в дом. Светланы Николаевны не было дома, но думаю, даже ее присутствие мало что изменило бы.

    Антон тянет носом воздух и неосознанно облизывает губы. Он сейчас весь словно тонкая, но невероятно прочная струна. Напряжен, наэлектризован, взведен. Смело открывается страшным воспоминаниям, не боясь вновь окунуться в них. Потому что ему не страшно. Мерзко, да. Неприятно. Противно и стыдно. Но не страшно. Его тяжелый рассказ требует гигантских сил и психологической выдержки, и Антон, не понятно осознанно или нет, смотрит вдруг на меня с таким невыразимым отчаянием, словно умоляя о поддержке и помощи. Я теряюсь, но лишь на долю секунду. В следующее мгновение уже я накрываю его ладонь рукой, и он благодарно сжимает в ответ побелевшие пальцы.

    - Он был пьян в дрезину. Вообще еле говорить мог. Но сил у него от этого не убавилось.

    Ничего удивительного. Чтобы завалить такого бугая, доза алкоголя должна быть почти фантастической.

    - Я пытался вырваться, но он только мерзко ухмылялся. Когда он зажал мне рот рукой, я изловчился и укусил его. Тогда он и ебнул мне в первый раз. Так сильно, что я, кажется, на секунду даже отключился. Не знаю, может мне просто это показалось.

    Антон дышит размеренно. По крайней мере – очень старается. И снова смотрит на меня в разрывающей сердце, глухой надежде.

Он здесь совсем один.

Пережил такое, отчего у половины бы даже взрослых, зрелых людей вполне себе мог бы помутиться рассудок или случиться серьезный срыв. А он пережил это. И не впервые. Задолго до моего появления в его жизни начался кромешный, непрекращающийся ад, сгущающий тьму вокруг все сильнее и плотнее. Но он выстоял. Справился, несмотря на столь хрупкое тело и юный возраст. Пережил это, как сумел. Не без ошибок, но все-таки справился. От этих мыслей ненависть к Шеминову накрывает меня с новой, удвоенной силой. Я в который раз за последние дни мысленно клянусь себе, что ублюдок больше не получит Антона. Не впутает его в свои грязные, страшные игры, в которые и взрослый-то побоится сыграть, не то, что едва созревший подросток. С Антона достаточно этой мерзости и пережитого ужаса, и каждый долбанный рубль, попавший в карман Шеминова, теперь оплачен им сполна.

- Антон...

Мне уже кажется, я зря затеял весь этот разговор. Возможно, еще рано, он просто еще не успел оправиться, восстановиться. Наверное, не стоило вообще спрашивать об этом. Пускай сам решит, когда рассказать. И стоит ли вообще.

- Все нормально.

Ничего не нормально. Разве может быть нормально, когда ты лежишь здесь, вытащенный врачами едва ли не с того света после того, как тот, кто должен по идее защищать тебя, продал твое тело на забаву богатому извращенцу, который едва не убил тебя? Это не нормально. Так не должно быть.

Антон словно читает мои мысли. Поворачивается, шевеля застывшими пальцами под моей ладонью, и немного подается вперед.

А я лишь в который раз безбожно теряюсь, просто глядя на него.

Не помешательство. Нет. Я ошибался, считая мое отношение к нему чем-то временным, пускай и очень сильным. Не симпатия, и уже даже не физическое влечение.

    Я люблю его.

И с каждым гребанным днем все сильнее.

    - Когда он закончил, то бросил меня в угол. Я тогда уже почти ничего не соображал. И только надеялся, что все закончилось. Но потом...

    Антон болезненно морщится и отворачивается. Мотает головой, словно стараясь прогнать из головы мерзкие картины прошлого, однако водоворот уже затягивает его, не отпускает, кружит с бешенной, безумной силой. Остается лишь вдохнуть поглубже и сделать хороший гребок руками, чтобы сразу достичь дна.

    - Ему все еще было мало...

    Он так слаб сейчас. Уязвим настолько, что мне почти кажется, что его и без того бледная кожа начинает просвечивать. Сам я уже давно дышу через раз, упрямо не замечая жгущее жжение в груди от нехватки воздуха. Не до этого сейчас. Не до чего вообще. Подаюсь вперед и мягко, двумя пальцами касаясь линии подбородка, поворачиваю его лицо к себе.

    Я с тобой. Ты можешь верить мне. Ты не один.

    - Если хочешь – давай не будем об этом сейчас.

    Он сглатывает и снова мотает головой. Если уж в омут – так с головой. И пока он там, на дне, нужно испить все сполна, сразу и целиком. Чтобы потом не возвращаться. Покрасневшими глазами прожигает на мне кожу, сжимает руку почти до боли, но упрямо продолжает говорить.

    - Пыхтел что-то про большие деньги. Все время говорил, что я стою таких бабок, что Стас не обманул. Хрипел, что продлит аренду обязательно, пока упорно впихивал мне в рот свой огромный мерзкий хер. У него снова стоял. А я уже не мог держаться на ногах. Он дергал меня за волосы, будто шлюху! Орал, чтобы я расслабился, чтобы отработал все, до копейки!

    Мне хочется ударить себя по лицу. В какой-то момент кажется, что я словно выпадаю из реальности, теряюсь в пространстве, слишком поглощенный и оглушенный словами Антона. Его голос странным образом действует на меня. То ли гипнотизирует, то ли бередит. Мне нужно сосредоточиться, но, вместо этого, я лишь беспомощно смотрю на страшные чернильные карикатуры, вырастающие прямо у меня перед глазами помимо воли.

    Не вздумай закрыть глаза, Арс. Эти чернила – и твоя заслуга тоже.

Смотри, а лучше выжги их себе на веках с внутренней стороны, чтобы запомнить. Вот, что случилось по твоей вине. Можно сколько угодно винить Шеминова, Макарова, но ты-то все знал с самого начала. Знал, когда Шастун ревел тебе в плечо в той подворотне, промокший насквозь под ледяным дождем. Знал, когда этот боров Макаров пришел в детский дом. Знал, когда собственноручно подписал заявление об опеке. Знал, когда провожал Антона. Знал, когда звонил ему, и раз за разом фальшиво и трусливо убеждал себя, что все хорошо.

Все очень хорошо, Арс.

Что же ты не рад?

Это его счастливый билет, не забывай.

    - В итоге меня вырвало. Прямо на ковер. Огромный такой, белоснежный. Помню еще в голове мелькнуло, что Николавна хвасталась кому-то, что он бешенных денег стоит, что прямиком из Италии вроде. А меня вывернуло аккурат на него. Еще и брюки ему забрызгал, уроду этому.

    Меня самого едва не выкручивает наизнанку, а Антон вдруг находит в себе силы злорадно ухмыльнуться. Лицо его теряет последние, и так немногочисленные краски, превращаясь в ровный, но такой бледный фарфор. Если не считать разбитых губ.

    Смотри на них, Арс. Смотри и наслаждайся собственным решением. А разве ты думал, что все будет иначе?

    Не думал. Даже не надеялся. Просто поплыл по течению, противиться которому не могу с самой первой встречи с Шастуном. Он сам поверил, сам понадеялся, а я лишь поддался. В очередной раз. Ему в тысячу раз больнее сейчас. Свои надежды и бесплотные мечты разбиваются куда больнее, чем чужие. Мои-то рухнули почти неслышно, в то время как Антона едва насмерть раздавило обломками собственных.

    - Я запомнил лишь пару ударов. Вырубился, наконец, когда он заехал мне по голове. Очнулся уже здесь. Вот и все.

    И, правда, все. Внутри меня пустота почти звенит. Я словно выжжен вместе со своими недавними мыслями, предположениями и чувствами. Страшно даже представить, что творится сейчас внутри Антона.

    - Я думал, что хуже уже не будет. Что быть противнее самому себе уже просто невозможно.

    - Прекрати. Не говори так.

    - А как? Как вы думаете, каково мне сейчас? От самого себя тошно настолько, что я почти жалею, что Макаров не убил меня! Лучше бы сдохнуть прямо на том ебаном ковре! Как вы вообще рядом со мной сидите? Неужели вони не чувствуете? Не противно?!

    - Нет! - я в последний момент успеваю зажать в ладони его выскальзывающие пальцы и прижать их к губам.

    Антон затихает, шмыгает носом, но не одергивает руку. Опускает глаза, шаря опустошенным взглядом по цветастому пододеяльнику, и молчит. Я касаюсь губами его руки еще несколько секунд, а затем мягко целую чуть шершавую кожу. Мгновение застывает между нами, повисает ощутимой, почти зримой нитью, чуть отблескивая в едва пробивающихся, редких лучах утреннего солнца. День за окном обещает быть ясным и приятно морозным.

    - Ты никогда не будешь противен мне, слышишь? Я всегда буду рядом с тобой, Антон. Просто запомни это. И пообещай, что выкарабкаешься. Я помогу тебе всем, чем смогу. Но прежде всего ты должен сам пережить это, перебороть в себе, восстановиться. Я обещаю тебе, что больше этот кошмар не повторится.

    - Вы не можете обещать этого, - его бесцветный голос полон отчаяния, глухой, рвущей сердце тоски и безысходности.

    - Могу. И обещаю.

    - Зачем вам все это? Зачем я вам такой?..

    - Какой?

    Он давится словами, морщится, я лишь крепче сжимаю его ладонь. Очередной проклятый Рубикон. Сколько их уже было между нами?

    - Грязный.

    Как ему объяснить? Как это вообще можно объяснить, если я сам с трудом соображаю, что творится у меня внутри?

    - Ты нужен мне, слышишь? Нужен любой. Я ни за что больше не откажусь от тебя. И я...

    Щелчок дверной ручки раздается оглушительно громко в хрупкой тишине палаты, и заставляет нас отпрянуть друг от друга с молниеносной скоростью.

    - Перевязка, а потом завтрак принесу. Доброе утро, кстати. Как самочувствие?

    Медсестра приветливо улыбается нам и невозмутимо ввозит гремящую тележку с бинтами, ножницами и чем-то еще, а я буквально ощущаю, как покалывают кожу парящие в воздухе искры. Антон тоже слегка оглушен столь внезапным вторжением, сидит на кровати абсолютно неподвижно, глядя на свои руки, и почти не реагирует на суетливые действия медсестры.

    - Я зайду позже.

    Нам обоим нужно немного времени, чтобы прийти в себя. А мне еще нужно съездить в приют, чтобы забрать наконец-таки свою трудовую книжку. Заодно и проветрюсь, как следует.

    - Арсений Сергеевич?

    Оборачиваюсь именно в тот момент, когда с обритой головы Антона исчезает последняя полоска бинта. Сердце пропускает удар, а затем начинает колотиться с такой силой, что едва не сбивает дыхание.

    Смотри на него.

    Антон, видимо, все читает по моему взгляду.

    - Я не хочу больше возвращаться туда.

    Ни за что и никогда.

    - Тебе и не придется.

    Мысль формируется в голове неожиданно, но очень отчетливо. Я едва не бегом спускаюсь к гардеробу, окрыленный внезапной новой идеей. Слова почти сорвались с губ. Не зайди медсестра или приди она на пару секунд позже, я признался бы ему во всем, что чувствую. И плевать на его возраст. Плевать вообще на все. Антон, наверное, и сам уже понял. Но сожаления об упущенном моменте нет. Я еще скажу ему. Обязательно.

    В холле очень многолюдно и шумно. Я набрасываю на плечи пальто, благодаря пожилую гардеробщицу, на ходу обвязываюсь шарфом и прикидываю, сколько по времени я продобираюсь до приюта. Мне просто необходимо увидеть Шеминова именно сегодня. Расставить все точки и определить дальнейшую судьбу Антона. Не замечая препятствий в виде лавочек и урн для бахил, я уверенно продвигаюсь к выходу. В голове работа идет полным ходом, и я сам себе удивляюсь, как просто и ладно все складывается в полноценный план действий. Уже прямо перед дверями сбрасываю с ног использованные бахилы, и, по всем законам жанра, практически впечатываюсь в Щербакова, очевидно, спешащего на смену.

    - Здравствуй, - он с улыбкой стряхивает с волос редкие снежинки и протягивает мне ладонь так открыто и дружелюбно, словно и не было между нами того неловкого во всех смыслах вечера.

    - Здравствуйте, - окончание почему-то добавляется на автомате, но я слишком поглощен новорожденным планом касательно Антона, и выяснять отношения с Алексеем, которых, в общем-то, и нет мне сейчас очень недосуг.

    - Как твои дела? К Антону ходил?

    - Да, заглянул проведать. Он поправляется, слава Богу. И тебе. Сейчас перевязка идет как раз.

    Щербаков кивает, неловко переминается с ноги на ногу, а затем отводит меня за локоть в угол, вытягивая из новоприбывшей гудящей толпы медсестер.

    - Арсений, я очень хотел бы извиниться. Я перебрал тогда и уже слабо соображал, что несу, если честно. Я не хотел бы, чтобы ты думал, что я такой ветреный и легкомысленный. Не стоило вываливать на тебя это вот так сразу.

    - Да ничего. Я тоже хорош. Сбежал от тебя, едва не потеряв свою хрустальную туфельку сорок четвертого размера.

    Он смеется и продолжает.

    - Пожалуйста, не думай обо мне как о дурачке, который признается каждому встречному. Я просто переволновался. Может быть, сделаем вид, что того вечера не было? Как идея?

Просто шикарная. Самая, что ни на есть. Я и сам хотел предложить ему нечто подобное.

- Я только за. Вышло, и впрямь, не очень.

Мы снова обмениваемся рукопожатием, и Щербаков виновато улыбается. Он вообще как будто постоянно улыбается мне, или я только сейчас начал замечать это?

- Прости. Я действительно повел себя глупо. Я ошибся и подумал, что ты...

Сейчас даже удивительно, что я мог думать о нем как о потенциальном партнере. Ну, или о флирте с ним. Нет, он, конечно, очень хорош собой. И в другой реальности у нас вполне могло все сложиться, я уверен. Но не здесь. Не теперь, когда все мои мысли слишком прочно заняты Антоном, особенно сейчас, когда, спустя столько времени, я снова увидел его.

- Это я должен извиниться. Ты не ошибся во мне.

Он удивленно дергает бровями и прищуривается.

- Разве нет?

- Нет. Просто я люблю другого человека.

Алексей замирает на полуслове. Смотрит на меня, едва не открыв рот от изумления и, кажется, понимает, о ком я говорю. Меня самого же собственное признание вслух слегка обескураживает. Я впервые сказал это. И надо же, не кому-нибудь, а именно Щербакову. Это ли не ирония судьбы?

Мы расстаемся в молчании. Алексея окликает медсестра, и он, кивнув напоследок, тут же исчезает в дверях. А меня ноги уже несут к выходу. Больше сказать мне ему нечего. Да и самому себе тоже.

***

- Чем обязан?

Шеминов сидит за столом, хмурый и злющий как цепной пес. Едва я появляюсь в дверях, он резко меняется в лице, а затем кривит губы в презрительной ухмылке. В кабинете настойчиво воняет чем-то затхлым, но хозяина это, по-видимому, беспокоит сейчас меньше всего.

- Нужно поговорить.

- О чем? Ты что-то не расслышал в словах «Ты уволен»?

Проглатываю ядовитую шпильку и сохраняю хотя бы внешнее спокойствие. Оно очень понадобится мне сейчас.

- Не об этом. Я хотел поговорить об Антоне, Стас.

Он ничуть не удивляется. Лишь еще сильнее кривится снова.

- Ну, еще бы. Что, его тощая задница все еще не дает тебе покоя, Арс?

Призываю на помощь всю силу воли и выдержку. Скандал не нужен, хоть у меня кулаки и чешутся жутко. В принципе, набить ему морду снова не кажется такой уж плохой затеей. Вопрос только: приступить прямо сейчас или перед уходом?

- Он готов дать показания против тебя.

Ну, наконец-то. С почти извращенным удовольствием наблюдаю, как вытягивается нахальное лицо самодовольного ублюдка, и он едва не подскакивает в своем кресле.

- Что ты сказал?!

Вот тут осторожно, Арс. Достойно врать, как и умело блефовать, ты никогда не умел. К сожалению, блять. Сейчас главное, чтобы Шеминов не раскусил обман и точно сыграл на руку.

- Я был у него только что. Он вполне оправился и готов дать показания в полиции. Шутки кончились. Макаров едва не убил его.

Мои слова явно немало озадачивают Стаса. Он вновь сменяется с лица, недоуменно хмурится и бормочет себе под нос.

- Мне сказали, что к нему можно только завтра, - это вырывается у него неосознанно.

Он сверлит меня злобным, подозрительным взглядом, а я вдруг понимаю, что задолжал Щербакову еще десяток свиданий, по меньшей мере, или вообще что-то посерьезнее. Если бы не он, завтра первым к Антону попал бы этот урод, а не я.

- Я только что оттуда. И имей в виду, больше тебе его запугать не удастся.

- Да что ты?! А ты теперь заделался в защитники бедных и обездоленных что ли?

- Может и заделался, - желчь в его голосе для меня словно сладкий бальзам. Шеминов явно нервничает, и мне, определенно, стоит отыграть партию, пока он не пришел в себя.

- Я предупреждал тебя, Арс. Не суйся в это дело. Иначе, обещаю, ты сядешь вместе со мной. Вот только статья у тебя будет не в пример серьезнее.

- Это я уже слышал, Стас. Но слова Антона перевесят чашу, тебе не кажется? Как и его последние побои. Стоит только намекнуть врачам осмотреть его полностью, как их заключение тут же дополнится парочкой очень серьезных поправок, не думаешь? Ты свалил все на обычную подростковую драку. Только вот следы изнасилования никуда не делись. Часто ли мальчишки насилуют друг друга во время потасовок, как считаешь?

Шеминов замирает, шумно втягивая носом воздух. На его лице сейчас отражается целая гамма противоречивых эмоций, а в голове лихорадочно просчитываются возможные варианты развития событий. Он заволновался, и это дает мне дополнительные очки. Только вот игрок я, прямо сказать, никудышный. Остается понадеяться на «удачу новичка» и продолжить наступление.

- Сядешь ты, Стас. Вместе с этим козлом Макаровым. И сядешь надолго. За шантаж и торговлю несовершеннолетними.

- Чего тебе надо?! Зачем ты вдруг решил меня об этом предупредить?!

Оп. Первая ниточка оборвалась. Его мозг, наконец-то, заработал в верном направлении, а сам он постепенно начал отходить от первоначального шока.

- Я же сказал – я пришел поговорить.

- Что же Шастун медлит? Раз хочет сдать, почему я до сих пор не в наручниках?!

- Я отговорил его торопиться. На время.

Стас давится словами, дико уставившись на меня.

- Ты?! И зачем же?

- Хочу предложить тебе сделку.

Шестеренки в голове у Шеминова на этот раз не проворачивают полноценный круг, и он зависает на несколько секунд с открытым ртом. Этого он явно ожидал меньше всего от меня. Как и я сам от себя, всего пару часов назад.

- Сделку? Какую?

- Через три месяца Антону стукнет восемнадцать. А до этого времени, он будет жить у меня. Ты сделаешь вид, что ничего не замечаешь. И заткнешь рты тем, кто будет задавать ненужные вопросы. Ты ведь умеешь это делать. Провернешь все так, будто бы Шастун тихо-смирно вернулся в детский дом, а потом он выпустится в срок. Ты отстанешь от него со своим грязным шантажом и прочей мерзостью, оставишь его, наконец-то, в покое. Он достаточно настрадался. Хватит с него твоих игр и издевательств.

Шеминов поднимается из кресла, которое с тихим шуршанием отъезжает в сторону. Прищуривается, оценивая предложение, а я отчаянно молюсь про себя, чтобы он повелся.

- И что же получу я?

- Свободу, ублюдок. После всего, что натворил, ты получишь свободу. Хотя ты ее заслуживаешь меньше всего.

- И где гарантия, что Шастун не станет болтать? Я отпущу его, а через месяц он сдаст меня с потрохами.

- Боишься за свою никчемную шкуру, да? – я подхожу к нему, медленно огибая стол, приближаюсь почти вплотную, наслаждаясь внушительной разницей в росте и глядя на него свысока, - а не боялся, когда продавал мальчишек извращенцам?

- Бизнес есть бизнес, Арс, - он глядит мне в глаза смело и нахально, задрав подборок, - ничего не поделаешь. А на Антошку был отличный спрос, надо признать.

Вот, сука. И не боится, что я сейчас могу размазать его по его же столу.

- Так, где мои гарантии? Отрежешь Тошику язычок, чтобы он молчал? Или заткнешь ему рот чем-нибудь другим?

Какая сила до сих пор удерживает меня - сказать сложно. Но я, на собственное удивление, лишь спокойно отвечаю ему, даже не замахнувшись.

- Антону сполна хватило унижений от тебя, сволочь. И новой огласки он хочет меньше всего. Я смогу уговорить его молчать.

- Даже не сомневаюсь, Арс, - Шеминов похабно ухмыляется и отстраняется от меня, протягивая руку, - ну что, я согласен. Забирай Шастуна себе.

Рукопожатие я, естественно, игнорирую, пока еще не веря в свою неожиданную победу. После такого покерный блеф кажется детским лепетом.

- Но знаешь, я скажу тебе сразу, чтобы ты особенно не обольщался на его счет.

Полные яда слова Стаса врезаются мне уже в спину. Слушать его мне уже совсем не хочется, но Шеминов упрямо продолжает, звенящим от несдерживаемой злобы голосом.

- Даже не надейся на большую и светлую любовь с ним, Арс. Антошка уже прогнил. Изнутри.

Все-таки придется ему, наверное, врезать. Разворачиваюсь и отвечаю как можно тише и хладнокровнее, но дрожащий голос предательски выдает бешеное напряжение и скачущий в крови адреналин.

- Заткнись, Стас. И радуйся, что я не расквасил твою морду прямо здесь, перед всеми.

- Попробуй. Только тогда нашей импровизированной «сделке» сразу придет конец. А она, как я понял, нужна тебе не меньше, чем мне. Если еще не больше. Однако Шастун хорошо тебя цапанул.

Мне нужно уйти отсюда. И как можно скорее. Пускаться в пустые, бессмысленные обливания друг друга грязью нет теперь никакого смысла, а уж тем более – желания. Я получил, что хотел: Шеминов согласился на мои условия. Но, похоже, отступать молча он не планирует.

- Передавай Антошке привет от меня. И от Скруджи тоже.

От него не укрывается недоумение, мелькнувшее на моем лице, при упоминании Выграновского.

- А ты как думал? Эд тоже скучает по своему сладенькому мальчику. Скруджи трахал его здесь так, что тебе и не снилось, Арс. Натягивал Шастунишку, будь здоров. И даже позировать мне умудрился однажды.

На последних словах я висну окончательно, едва успевая мыслями за ними, а Шеминов, как змея, продолжает обвивать меня своим ядовитым голосом.

- Если бы не Скруджи, Тошку я ни за что не заполучил бы. Он был слишком крепким орешком, нужно признать. Выграновский, в свое время, согласился куда охотнее. И подобных проблем с ним не возникало. Я хорошо поимел с него, а он после выпуска получил свою честно заработанную долю. Столько, что можно лет пять жить вполне себе припеваючи. Я и Шастуну это обещал. И я выполнил бы обещание, Арс. Всего-то требовалось пару раз задницу подставить и закрыть рот. А потом поделить бабло. Эд просек эту простую схему сразу же. Но Антон слишком упорно брыкался.

Где-то на задворках сознания мелькает запоздалая мысль о диктофоне. Ну, я и идиот, конечно! Вот бы история следователям была. Готовое чистосердечное признание, мать его.

- Так он?..

- Эд был моим первым опытом, так сказать. И очень, очень удачным. А вот после его выпуска все пошло по пизде.

- Это ты в награду его в Германию отправил?

- Куда?! – мерзко хохочет Шеминов, - ага! В космос, блять. Нет, Эд давно живет в Москве. А сказка про красивую заграничную жизнь и родителях-гомофобах была придумана специально для Антоши.

Я думал, что еще больше ненавидеть его уже не смогу. Однако Шеминов собственноручно щедро подливает в огонь масло, даже не пытаясь увернуться от растущего пламени.

- С Эдом все было отлажено до мелочей. Я неплохо имел с него, но перед выпуском он пообещал мне «завербовать» новенького. И Шастун подошел как нельзя лучше. Тихий, нелюдимый, одиночка. Такие легко поддаются дрессировке. Но смазливый и стройный, как гребанная супермодель. Выграновский сам выбрал его. И не ошибся. Он легко влюбил его в себя, даже слишком. Антон, на нашу удачу, оказался очень ведомым. Потом Скруджи лихо плел ему про якобы неудачные усыновления, в перерывах между траханием в подсобке и туалете. И Тошик слушал его. Потому что влюбился без памяти, таскался за ним как побитый щенок.

Он говорит негромко, но четко и ясно, чтобы я точно смог расслышать каждое из его слов, которые словно приколачивают меня к полу, не давая сдвинуться с места и уйти отсюда нахер, лишь бы не слышать всего этого.

- В удобный момент он специально нагнул Шастуна в кабинке, а потом позволил мне их сфотографировать, тоже якобы неожиданно. Я не думал, что фото понадобится, но Скруджи сам предложил эту идею. После его отъезда, я начал обрабатывать Шастуна. Но тут-то я и напоролся на его ослиное упрямство. Он ни в какую не соглашался, сколько бы я не шантажировал его ориентацией. Ему было поебать. В какой-то момент он даже сам признался всем, что пидор! Вот тогда я охуел, честно признаюсь. Надолго отстал от него.

Но потом я неожиданно понял одну вещь, которая и помогла мне уломать его. Шастуну абсолютно похер на себя. Он сносил все – побои, оскорбления, все. Он сам себя выставил на всеобщее посмешище. Но едва мне стоило упомянуть Выграновского, как он тут же сам приполз ко мне. А знаешь, почему, Арс? Потому что Шастун - дикий однолюб. Поверь мне, я ведь не зря зарплату получаю. Я тщательно изучил его психологический портрет. Его привязанность и щенячья любовь к Скруджи прекрасно сыграли мне на руку. Как и та фотография. И вуаля – пара слезливых сообщений от Выграновского о заебательской жизни якобы в солнечной Германии, методичное упоминание о родителях-гомофобах - и Тошик уже у моих ног. Эд мастерски сыграл на обостренном чувстве вины у Шастуна, даже я был впечатлен тогда. Без него Антон ни за что не повелся бы на мой блеф с фотографией, ведь слать-то ее было некому. Но Скруджи сумел убедить его, хитрый ублюдок.

Из меня медленно, но верно, выпускают весь воздух, словно из огромного воздушного шара. Я пришел сюда такой заведенный, окрыленный внезапной идеей, готовый разорвать Шеминова в клочья. Но сейчас он вдруг неожиданно превратился из жертвы в хищника, злобно скаля зубы и с наслаждением наблюдая за моей беспомощностью. Он говорит, прекрасно зная, как больно мне слышать все это. Я вроде бы выиграл, Антону больше ничего не грозит. Но одновременно проигрываю по всем фронтам. И Стас, видя мою слабость, не отказывает себе в удовольствии добить меня.

- И мы начали играть с ним. На Шастуна был отличный спрос. Скруджи был грубым, а Шаст весь такой сладко-уточненный. От клиентов отбоя не было, но я не отдавал его кому попало. Пусть будет благодарен мне, что я выбирал только лучших, так ему и передай. С первой семьей у нас не вышло - Антон сбежал. Я уже думал тогда, что дело не пойдет вовсе, но смазливая мордашка Антона исправно делала свое дело. Его снова взяли, только в этот раз он дал отпор. Врезал опекуну, но дело замяли, а его снова вернули сюда. Потом третья семья. Вот там его уже отымели, как следует. Но тоже не заладилось, Антон вновь удрал. Однако деньги я всегда исправно получал вовремя, так что претензий к Антоше у меня никаких. В роль дорогой проститутки он вписался как нельзя лучше.

Внутри во второй раз за день все перегорает. Слушаю Шеминова уже обреченно, даже не стараясь анализировать или соображать. Страшная история почти закончена, и я должен узнать финал. Чтобы уже потом утонуть в ней и захлебнуться окончательно.

- Каждый раз я думал, что Шастун придет в себя и разгадает мой откровенный блеф. Но он не разгадывал. И продолжал покорно приносить мне бабло. А знаешь почему?

Шеминов подходит ко мне слишком близко и слишком смело. Шипит прямо в лицо. Знает, что уже растоптал. Избитые собаки не кусаются, а лишь злобно угрожающе рычат из угла. Только вот у меня нет сил даже для этого.

Я просто пуст.

- Потому что он до сих пор любит Скруджи, этого скользкого урода, который и подсадил его на всю эту дрянь. Однолюб, Арс. Вот, что это значит. Он любит безумно, настолько, что не видит ничего и никого, кроме него. И ради его мнимого благополучия Антон готов на все.

В чувство меня приводит тремор. Руки снова мелко дрожат, но мне даже в голову не приходит попытаться скрыть это от Стаса. Как и не приходит на ум, что ответить ему. Нужно просто убраться отсюда, пока он не добил меня окончательно.

- Помнишь, я сказал, что Антон прогнил? Так и есть. Это въедается в подкорку, Арс. Становится привычкой, обыденностью. Особенно в таком возрасте. Он привык продаваться, привык к предательству. Не надейся на большую любовь с ним, ты для него очередной опекун. Он неосознанно, но тоже так посчитает со временем, вот увидишь. Можешь забирать его и устраивать там «голубятню» с ним, я уже поимел с него все, что мог. Только помни, что я тебе сказал.

Шеминов возвращается в свое кресло победителем, самодовольно ухмыляясь.

- И еще. Передай Шастунишке, что его неземная и светлая любовь оказалась обыкновенной продажной сволочью. И не появляйтесь больше ни ты, ни он.

    В себя кое-как я прихожу уже в коридоре. Оглушенный полностью и подавленный, едва вспоминаю, зачем вообще притащился сюда, когда нащупываю в кармане пиджака треклятую трудовую. Радует, если можно так сказать, только одно – из больницы я заберу Антона к себе домой. В этот ад он больше не вернется.

    Пока спускаюсь по лестнице, вяло отвечая на приветствия и рукопожатия, в голове формируется одна единственная мысль – Антону знать об этом не стоит. Обо всей этой поганой мерзости, творящейся вокруг него последние годы.

    Обо всем остальном я подумаю позже, если не сойду с ума окончательно.