Часть 10. Лифт едет вверх

Как же хорошо, что я завалился спать прямо в одежде.

- Машина прибудет через две минуты, - оповещает из динамика диспетчер ровным, почти механическим голосом.

Игнорируя раскалывающуюся голову, которую, кажется, проще сейчас отрубить, чем носить на плечах, бегу на кухню, попутно натыкаясь на каждый косяк. Наливаю полный стакан и залпом опрокидываю в себя. Вода так приятно охлаждает и бодрит, что тут же выпиваю еще два стакана. В пересохшем горле тут же пропадает отвратительное ощущение сухости, и дышать становится гораздо легче. Шнуруя ботинки, стараюсь не нагибаться слишком низко, ибо все еще жидкий мозг грозит просто-таки выползти из опухших, красных глаз или ушей. Шнурки скользят между неловкими пальцами и ни в какую не желают поддаваться, а на полке уже жужжит телефон. Машина приехала. Плюю на ботинки, раздраженно пиная их в дальний угол, и сходу запрыгиваю в старенькие, разношенные кроссовки, которые не расшнуровываются уже очень давно. Накидываю на себя куртку и бегом вылетаю из квартиры, чудом не забыв запереть дверь.

Антон пьян в щепки. Это единственное, что я отчетливо расслышал по его запинающемуся, дрожащему голосу и невнятному бормотанию в трубку. Он не сказал мне ничего вразумительного, кроме своего местонахождения – парк имени Первого мая, который располагается недалеко от детского дома. Что он там делает среди ночи и почему мертвецки пьян – мне предстоит выяснить прямо сейчас.

      В середине пути, когда возвращаться времени уже нет, с ужасом осознаю, что забыл дома телефон. Когда пытался зашнуровать долбанные ботинки, положил его на полку возле зеркала. Там он, сука, и остался. Теперь придется искать Шастуна по всему парку. Лишь бы с ним все было в порядке. Однако тяжелое предчувствие, стянувшее нервы по всему телу коркой льда и накрепко сковавшее грудную клетку, только усиливает нарастающую тревогу.

Когда все в порядке, не сидят ночью в пустом парке.

Расплачиваюсь с водителем, благодаря Бога, что не забыл хотя бы бумажник. В принципе, парк не такой уж и большой, но я был здесь всего пару раз, и сейчас совершенно не ориентируюсь на местности. Дорожки широкие, и почти все хорошо освещены, что не может не радовать. Частые лавочки с высокими, плоскими ножками, квадратная урна у каждой из них, желтый свет фонарей и пожухлая, октябрьская листва под ногами. Почти бегу вперед, старательно всматриваясь в плохо освещенные участки и соседние аллеи, которые похожи друг на друга словно капли воды. В голове ужасный сумбур, я и сам все еще пьян, а Антон, судя по голосу, вообще на ногах не стоит. И еще, в довершение всей картины, в мозгу слабо пульсирует напоминание, что завтра утром мне нужно, блять, приехать пораньше! Сейчас, в час ночи, в пустом городском парке, это кажется чем-то фантастическим, и я быстро выбрасываю работу из мыслей, полностью погружаясь в поиски Шастуна.

А парк все-таки оказывается нереально большим. Или же просто после двадцати минут бесплодных поисков, мне стало так казаться. Вроде бы, я уже оббежал его несколько раз, но Антона нигде нет. Старательно осматриваю каждую аллею, заглядываю в несколько пустых беседок, но Шастуна не нахожу. Вполне возможно, что он просто ушел, не дождавшись меня. Но ведь он не просто так позвонил. Позвонил, потому что ему, наверняка, нужна помощь. Не просто же так он сбежал, да еще и напился посреди ночи.

И позвонил он мне.

Эта мысль согревает и придает сил. Оглядываюсь, пытаясь сосредоточиться и сообразить, в какой стороне я еще не был. На глаза попадается неосвещенный участок, похожий на маленькую полянку окруженную деревьями и кустами, незаметную с первого взгляда. Бегу туда и, на свое счастье, нахожу там Антона, живого и невредимого, сидящего на спинке лавочки. Он упирается локтями в колени, между которыми неподвижно висит голова в капюшоне. Он никак не реагирует на мои шаги, пока я не встряхиваю его за плечи.

- Антон! Антон!

- Ар-р-р....сений Серг...ч...

Он пьян в стельку. В умат. Вдрызг. В полнейший дупель.

В тысячу раз хлеще, чем я наивно предполагал.

- Антон... - разгоряченное бегом горло неприятно обволакивает холодный, влажный воздух. Я пытаюсь успокоиться и справиться с сумасшедшим дыханием, одновременно сжимая мелко дрожащие пальцы в кулаки, - что ты творишь?!

- А я... - он облизывается и вдруг совершенно невменяемо хохочет, - я праздную тут!

- Празднуешь? – остатки похмелья покидают меня с первым порывом ледяного ветра, распахивающего куртку и мгновенно проникающего под кожу. Антон, наверняка, уже просто окоченел. Хотя, в его кондиции вообще не мерзнут, - что же именно?

Он тяжело, прерывисто дышит, окидывает меня непонятным, потерянным взглядом, от которого становится немного не по себе, и вдруг словно разом сдувается, опуская голову.

- Да какая разница?! Весело же, сука!

Самое интересное, что я ни за что не смогу его вернуть обратно в детдом. Каким бы загадочным образом он оттуда не выбрался, сейчас отвести его обратно незаметно точно не получится. Абсолютно бесчувственное двухметровое тело непременно привлечет к себе внимание. Как и мои отчаянные попытки тащить его на себе. Но прежде всего, сейчас нужно понять, что же все-таки случилось. Антон совершенно точно не был отъявленным дебоширом, способным напиться до беспамятства ночью просто так, без причины.

- Будете? – он протягивает мне невесть откуда взявшуюся початую бутылку дешевой водки, в которой содержимого уже осталось меньше половины.

- Воздержусь, - похоже, мы здесь надолго. Отобрать ее у него вряд ли получится, поэтому придется ждать, пока он ее не прикончит. И не вырубится окончательно, судя по всему.

- Ну, к...как хотите, - пьяно хихикая, Шастун мощно прикладывается прямо к горлышку, делая пару крупных глотков, морщится, мотает головой и кашляет. Меня едва пополам не скручивает от этого зрелища, а вчерашнее пиво внезапно начинает проситься наружу.

- Хорошо тут, - вдох, выдох, вдох. Не хватало только обблеваться прямо здесь для полноты картины, - красиво.

- Красиво, ага. Раньше мы тут часто были.

Речь, похоже, о Выграновском, судя по потерянному мутному взгляду Антона в никуда. Он выуживает из кармана мятую пачку сигарет и прозрачную зажигалку. Маленький огонек на ее конце вспыхивает, но тут же гаснет. Шастун нервно сопит, крепко зажимает сигарету в зубах и, наконец, поджигает ее, с явным наслаждением вдыхая в себя густой серый дым.

- Мы постоянно на другом конце парка сидели. Я всегда боялся, что нас спалят, а Эд...сука...толь...только ржал надо мной.

Главный приз за догадливость в студию.

- Антон, - он поворачивается ко мне, - что все-таки произошло?

Он недоуменно разглядывает меня, а потом встряхивает головой.

- Так я же вам уже все рассказывал! Он уехал.

- Нет, я не про Выграновского. Сейчас. Что случилось? Почему ты здесь?

Если это способ страдания по своей прошлой несчастной любви, то мне точно придется настучать ему по щекам. Не настолько же он сентиментален!

- Да все нормально, Арсений Серг...вич! Все путем, - он затягивается, снова прикладывается к бутылке, хлюпает носом и вдруг утыкается лицом в ладони.

Нормально, как же.

- Как тебе из детдома удалось улизнуть?

- Улиз....Чего? Че это за слово такое? – нахмурившись, смотрит на меня исподлобья, то и дело закусывая нижнюю губу, а я никак не могу отвести глаза.

- Уйти незаметно, - отвернись, Арс. Отвернись и поимей совесть. Он – в хламину, у него явно какие-то проблемы, а ты сидишь и пялишься на его губы, тайно прикидывая настолько ли он пьян, чтобы попробовать прямо сейчас поцеловать его.

      - Так как все-таки?

Он сдавленно хихикает и легко толкает меня в плечо.

- Ой, Арсений Сергеевич! Какой вы еще...этот...«зеленый». Да у нас почти каждый может так уйти, если понадобится. Лет с десяти, наверное. Пути надо знать, - он долго и загадочно водит указательным пальцем у моего лица и добавляет страшно интригующим тоном, - та-а-а-а-айные!

- И какими путями ты возвращаться планируешь? Мне кажется, ты сегодня даже та-а-а-а-айными путями незаметно не пройдешь.

- Да и хуй с ним! – Антон решительно взмахивает рукой, едва не сваливаясь со своего насеста. Я чудом успеваю подхватить его за плечи и усадить на лавку уже по нормальному.

Он поднимает на меня затуманенные глаза, и я вдруг резко осознаю, что так близко друг к другу мы еще не были. Эмоционально, доверительно – да, но не физически. Разжимаю пальцы на его плечах и отстраняюсь, ибо долго смотреть на него с такого губительного расстояния выше моих сил. Но Антон внезапно сам хватает меня за руку, притягивая к себе.

- Посидите со мной, Арсений Сергеевич, - он буквально виснет на моей руке, заставляя опуститься на лавочку рядом с собой. Двигается ближе ко мне, вжимая голову в плечи и пряча ладони в карманах серой куртки.

Сколько угодно.

      Всю гребаную ночь.

- Простите, что разбудил в...вас, - Антон снова делает глоток водки, и я едва сдерживаюсь, чтобы не выхватить злосчастную бутылку у него из рук.

- Ничего страшного, - бок Антона такой неожиданно теплый, что я сам двигаюсь к нему на жалкий сантиметр, лишь бы быть хоть чуточку ближе.

- Я бы... я бы не стал... - Антон запинается, икает и мотает головой. Его нещадно развозит прямо на глазах, и я с ужасом думаю, что же мне с ним делать.

- Объясни, что случилось, - стараюсь говорить мягко, но понимаю, что если не добьюсь ответа в ближайшие пять минут, то потом не добьюсь от него ровным счетом ничего, - пожалуйста, Антон.

Он смотрит.

      Как же он смотрит на меня.

      Одними своими невозможными, какими-то совершенно фантастическими, блестящими глазами будто раздевает меня прямо здесь. В куртке внезапно становится жарко, меня словно накрывает горячей волной. Наши колени соприкасаются, и там тепло сосредотачивается особенно ощутимо.

- Вот откуда... - он неразборчиво бормочет что-то себе под нос и в воротник толстовки, - какой-то... правильный... слишком...

Даже не пытаюсь понять. Просто в который раз беспомощно тону в нем, не стараясь вынырнуть и отрешенно наблюдая, как толща темной, ледяной воды смыкается над головой.

      Слишком близко, слишком давно желанно, слишком долго и слишком мучительно-приятно.

      Я точно стал извращенцем. Настоящим мазохистом. На свою беду начал получать нездоровое удовольствие от невозможности получить Антона в реальности. Но, тем не менее, это нисколько не мешает мне трахать его каждую ночь в моей голове.

       А он просто смотрит на меня сейчас.

- Слишком хороший.

- Кто?

- Вы.

Знал бы ты, что творится у меня в башке, не говорил бы так.

- Спасибо.

- Пож...- ик, - жалуйста.

Очень нужно, чтобы кто-то ежесекундно дал мне хорошего пинка с этой лавки. Прямо сейчас. Ибо расстояние между нами безбожно сокращается, а Шастун все больше наваливается на меня, явно проигрывая битву с бешеным градусом, бушующим в его крови.

- Антон, может, все-таки скажешь, почему ты здесь?

- Извините... - Арсений Сер...Сергеевич, - он так трогательно, старательно выговаривает мое имя, а вот момент выяснения подробностей, похоже, уже безвозвратно упущен, - простите. Я бы позвонил Журавлю, но...

И откуда у меня опять такой густой дурман в мозгах? Ведь казалось, что похмелье уже отпустило. Но я чувствую, что неизбежно пьянею вслед за Антоном.

      Или от него.

- Но позвонил вам.

Да пошло оно все. Кровь с концентрированным адреналином и чем-то еще ударяет в голову стремительным напором, черти, азартно потирая лапы, там же делают ставки, а на кону - эти проклятые губы, которые уже столько времени не дают мне покоя.

- Антон, - беру его лицо в ладони, аккуратно, как хрупкую льдинку, поднимаю его голову и смотрю прямо в безумно зеленющие глаза, - все хорошо. Прекрати извиняться, слышишь? Я же здесь. Я с тобой, все хорошо. Ты правильно сделал, что позвонил мне. Я никуда теперь не уйду. Просто объясни мне, что случилось?

- Вы такой ... - он не отстраняется, не отворачивается, и я физически ощущаю, как его градус неотвратимо накрывает и меня, потому что голова уже идет полным кругом, - такой...

Скажи. Скажи, Антон.

- Добрый...

Добрый.

      Спасибо и на этом.

Его лицо все еще в моих руках. Он так непозволительно близко, что я чувствую устойчивый запах перегара и сигарет, и от этой притягательной, манящей какофонии готов сойти с ума прямо сейчас.

      Или уже начал сходить?

      Потому что Антон вдруг сам придвигается еще ближе. Очень близко. Облизывает свои губы и, не отрываясь, смотрит прямо на меня.

Внутрь. Глубоко.

      Туда, куда умеет смотреть только он.

- Спасибо вам, Арсений Сергеевич.

Господи, за что шепотом?!

Мир замирает. Редкие листья, опадающие с веток, шуршание жухлой, серой травы, шум машин с дороги – все вокруг нас останавливается, резко стихает, растворяется и гаснет. Я даже ветра больше не чувствую. Все, что осталось – это дыхание Антона и его холодная кожа под моими пальцами.

- Пожалуйста.

Внутри что-то разрывается, скручивается в тугие, гудящие от напряжения узлы, готовые лопнуть в любой момент. По венам словно пускают ток, но руки больше не дрожат. Тело немеет, превращаясь в сплошное плотное переплетение нервов и жуткого, едва не колотящего ознобом напряжения. Сердце где-то притихло, не осмеливаясь нарушить ту тишину, что сейчас так хрупко и осязаемо висит между нами. Антон слабо улыбается. Он мертвецки пьян, но эта улыбка так знакома мне. Словно именно ее я вижу каждое утро. Он снова облизывает губы, и это становится моим последним рубежом.

      Я подаюсь вперед.

      Пусть все идет к черту.

      Абсолютно все.

Визг тормозов и оглушительный лай собак вторгаются между нами неожиданно резко и так громко, что от этого едва не закладывает уши, хотя казалось, что мы довольно далеко от дороги. Отпрянув от меня, Антон шумно выпускает скопившийся в легких воздух, который вырывается на свободу полупрозрачными клубами пара, и отворачивается.

А мне так и хочется нахлестать себе по лицу, чтобы хоть немного отрезвить, привести в чувство и выбить из воспаленного мозга все, что только что нафантазировал.

Идиот.

Еще секунда - и сам себе захлопнул бы крышку гроба, который даже выстругал собственноручно.

Но этого так хотелось. И все еще безбожно хочется до мурашек и покалывания кончиков пальцев.

Антон допивает бутылку и, неуклюже замахиваясь, раздраженно отбрасывает ее в сторону. Его движения уже теряют всякую координацию, и мне нужно срочно решать, как поступить с ним, пока он не отключился прямо здесь. Я резво вскакиваю на ноги, встряхиваюсь, прогоняя с себя все остатки недавней, почти осуществившейся, собственной иллюзии, и лихорадочно соображаю, что делать с Антоном. Детдом – точно не вариант. Даже если нам, по какой-то нелепой счастливой случайности и удастся незаметно проникнуть внутрь, то пока мы будем добираться до спальни, без сомнений соберем очень много зрителей.

Решение приходит в следующую секунду. С последствиями буду разгребаться потом.

- Антон, - я трясу его за плечо, потому что глаза у него неотвратимо закрываются, а сам он уже начинает сползать по спинке скамейки, - Антон, дай мне свой телефон.

Он не реагирует, и я, усердно порывшись у него в бесчисленных карманах, сам выуживаю мобильник.

***

В машине тепло. Даже слишком тепло. Печка работает на полную катушку, а водитель – лысый, круглый мужчина, очень похожий на всех стереотипных зэков из российских фильмов – сидит в одной футболке и ритмично кивает головой в такт зажигательной музыке, крепко обхватив руль широченными огромными ладонями. Антон заурезно спит, поджав свои бесконечные ноги и удобно устроившись головой на моем плече, которое уже начинает ныть. Но не от веса Антона, а от нашего недавнего падения.

Конечно, поднять и дотащить бесформенное тело до машины оказалось совсем не просто. К моменту приезда такси Шастун уже крепко спал, свернувшись калачиком прямо на лавке. Сколько бы я ни пытался не дать ему уснуть, он все равно победил. Когда зазвонил телефон, оповещая о прибытии автомобиля, я уже готов был выть от досады. Несколько раз я безуспешно пытался поднять его, хоть как-нибудь растормошить, привести в чувство. Потом, набравшись смелости, пару раз ударил по щекам. Не сильно, но вполне себе ощутимо. Увидев на секунду распахнувшиеся глаза, я начал сбивчиво умолять его встать на ноги, одновременно пытаясь поднять силой. Это удалось попытки с третьей, наверное. Шастун оказался гораздо тяжелее, чем казался. Когда он навалился на меня всем своим весом, и я попытался сделать шаг, Антон внезапно запутался в собственных ногах и рухнул на землю, естественно утянув меня следом за собой. Мы приземлились рядом с лавкой, каким-то чудом не налетев на острый угол. Падение слегка растормошило его. Антон недовольно зашипел и сам неуверенно встал на ноги, покачиваясь на ветру. Решив не упускать сей удачный момент, я нырнул ему под руку и быстро, насколько это позволяла ситуация, повел его к выходу из парка, упрямо игнорируя боль в ушибленном плече.

Когда мы подъезжаем к дому, я и сам едва могу бороться со сном. Тепло, размеренная езда и ненавязчивая приятная музыка так убаюкали меня, что я даже забыл про ноющее плечо, которое уже начало неметь от долгой неподвижности.

Теперь предстоит новый квест – достать Антона из машины.

- Антон... - я трясу его предплечье, пока водитель паркуется возле моего подъезда, - Антон, просыпайся.

Бесчувственно шлепая губами, он лишь крепче прижимается ко мне, обвивая руками мою руку. Машина останавливается, и водитель оглядывается на нас.

- Извините, - я передаю ему деньги, - перебрал парнишка.

- Да, бывает, - басистый голос неожиданно оказывается очень добродушным, - может, помочь?

      Рано я его в зэки записал.

      - Было бы замечательно, - ибо без помощи мне ни за что не выкурить Шастуна из такси.

Мужик справляется с процессом куда быстрее, чем я в парке. Он приподнимает Антона за плечи, словно ребенка, одним движением выуживая на улицу. Я выпрыгиваю из другой двери и подхватываю Шастуна под руку.

- Пошли, до подъезда провожу, - громыхает водитель, таща на себе едва ли не нас обоих, - ну и набрался ты, брат!

- Спасибо, - уже у дверей на меня обрушивается вся масса Антона, и я крепко обхватываю его за пояс, - извините еще раз.

- Бывает и хуже, - махнув рукой напоследок, мужик возвращается к автомобилю, а я пытаюсь выудить из кармана куртки ключи, прикидывая, не заплатить ли водиле, чтобы тот сразу до квартиры Шастуна дотащил.

От мелодичного пиликанья домофона Антон вдруг распахивает глаза и крутит головой по сторонам.

- Пошли, Антон. Давай, - мы заваливаемся в подъезд, а впереди коварно поджидают несколько непреодолимых ступеней к лифту.

Он что-то бормочет себе под нос, но из-за собственного тяжелого дыхания я не могу разобрать ни слова. Когда я почти на себе втаскиваю его на проклятые ступени, на площадке зажигается свет – срабатывает датчик движения. До лифта еще пара метров.

- О-о-о-ох, - нажимаю кнопку, прислоняя Антона к стене, и упираюсь здоровым плечом ему в грудь, чтобы он по этой самой стене не сполз. Ибо больше я его не подниму.

Лифт, сука, едет, похоже, прямо из космоса. Проходит несколько секунд, и свет вокруг нас гаснет. Темнота накрывает неожиданно, и я на какие-то мгновения абсолютно слепну. Чувствую просто зверскую усталость и жажду – похмелье все-таки еще держится. Пытаюсь отдышаться после тяжелого марафона с весьма весомым довеском, который вот-вот осядет на пол бесформенной массой, если ебаный лифт не приедет сейчас же. В обычные дни его езда не кажется такой долгой, но сегодня он просто издевается надо мной. Перехватываю Антона, обвивая рукой его пояс, но тут же жалею об этом – Шастун, вес которого до этого приходился на стену, снова рушится прямо на меня. Лифт все еще поскрипывает где-то наверху. Я глухо рычу, пыхчу, кряхчу и едва не скриплю зубами от тяжести чужого тела, когда нос Антона вскользь проходит по моей щеке. Я замираю, и мы оба стоим неподвижно, а все мои ощущения неумолимо сосредотачиваются на горячем дыхании Антона прямо мне в губы.

Когда двери, наконец-таки, лениво расходятся в разные стороны, нас обоих ослепляет свет из кабинки. Собрав остатки сил, я вталкиваю Шастуна внутрь и заваливаюсь следом. Но едва успеваю нажать кнопку нужного этажа, как вдруг Антон, с непонятно откуда взявшейся прытью, снова наваливается на меня, прижимая к стене.

И целует.

Не успеваю среагировать. Не успеваю сделать вообще ничего - ни подумать, ни ответить. Просто стою, чувствуя, как чужие, мягкие губы прикасаются к моим. Антон целует напористо, даже властно, грубо впивается пальцами в предплечья так сильно, что я ощущаю это даже через куртку. То ли обнимает, то ли пытается удержаться на ногах таким способом.

      И это не похоже ни на один, даже самый прекрасный эротический сон, который когда-либо мне снился. А снилось мне их уже предостаточно.

      Когда двери лифта открываются, мы оба попросту игнорируем происходящее. Антон слишком пьян, а я слишком... Жив ли вообще?

      Он все еще целует меня, когда двери закрываются. Теперь, когда лифт стоит на месте, свет внутри неминуемо гаснет. Мы больше не движемся, а темнота вокруг нас кажется абсолютной. В этой темноте все ощущения резко обостряются до предела, хотя, казалось, больше некуда. Не замечаю, когда успеваю обнять его за пояс и прижать к себе. Словно находясь в забытьи, в самом сладком забвении, отвечаю на поцелуй, углубляя его, а Антон глухо стонет мне прямо в губы.

      - Нет, - сдавленно хриплю сквозь сбивчивое рваное дыхание, когда Шастун на секунду отстраняется, но только для того, чтобы зарыться лицом мне в шею, - нет.

      Я неимоверным усилием воли выставляю ладонь вперед, мягко отталкивая Антона от себя. Все внутри меня противится этому, возмущенно вопит и настойчиво требует продолжения, но я снова нажимаю кнопку и двери вновь распахиваются.

      Когда мы выходим на площадку, свет вспыхивает. Щурясь и пряча глаза, пытаюсь вытащить Антона из лифта, попутно отыскивая в кармане ключи. Шастун идет уже тверже, однако его по-прежнему изрядно мотает в стороны. Снова облокачиваю его к стене. Сейчас мне нужны обе руки, потому что, чтобы отпереть замок, на дверь нужно легонько нажать. Поворачиваю ключ и распахиваю дверь настежь, сразу включая в прихожей свет. Возвращаюсь к Антону, который стоит спиной к стене и пьяно улыбается мне, глядя исподлобья потемневшими глазами. Внизу живота медленно скручивается клубком мой собственный змий искуситель, гадко нашептывая мне, что Антон, скорее всего, ничего завтра не вспомнит.

       А вот такой момент вряд ли представится снова.

      Теперь уже я целую его, безжалостно вдавливая в стену всем телом. Свет вокруг нас в который раз за ночь выключается, и площадка погружается во тьму, которую режет только свет из моей квартиры. Губы Антона горячие и податливые. Он покорно открывает рот, впуская меня, и обвивает руками за шею. Кровь бешено стучит где-то в висках, неизбежно стекая к ширинке штанов, которая уже не скрывает моего катастрофического состояния. Я, как сумасшедший, терзаю губы Антона, кусаю их, и снова целую, с мучительным упоением срывая с них каждый мимолетный стон. Я так долго ждал этого, представлял и видел во сне, что и теперь происходящее кажется мне очередной безумной фантазией. Но руки Антона вполне реально пробираются под мою куртку, а затем и под свитер. Его длинные пальцы касаются мягко и, вместе с тем, жадно, оставляя после себя пылающие отметины.

      Он все равно ничего не вспомнит.

Осмелев или обезумев окончательно, спускаюсь к шее Шастуна, покрывая ее стремительными, легкими прикосновениями губ. Кожа у него такая мягкая и нежная. Я с наслаждением провожу языком по острому выпирающему кадыку, зарываюсь пальцами в короткие волосы на затылке и плотнее прижимаюсь к Антону всем телом. Запах табака от воротника его толстовки бьет в голову не хуже той самой водки, что и сгубила Антона, который сейчас совсем теряется в собственных ощущениях. Он протяжно стонет прямо в поцелуй, и от этого стона у меня едва не подгибаются колени. В штанах так тесно, что тот факт, что я до сих пор не кончил, можно теперь считать моим личным достижением.

Осознание накрывает в тот момент, когда мои пальцы, забравшись под толстовку, касаются кожи на животе Антона в опасной близости от шнуровки спортивных штанов, а он, рыча от нетерпения, пытается стянуть с моих плеч куртку.

      Мы все еще на лестничной площадке, в темноте, около открытой двери квартиры.

И нам, определенно, стоит пройти внутрь.

- Идем, - голоса у меня нет совсем, а слово вылетает с осипшим, едва слышным хрипом.

Мы заходим в прихожую и сразу, не разуваясь, следуем в гостиную. Антон висит у меня на плече, а я только и могу думать о том, как бы не нагнуть его прямо в дверях. Кое-как затащив его в комнату, я не успеваю затормозить и слету врезаюсь бедром прямо в угол дивана. Сегодняшняя ночь, однозначно, останется со мной на какое-то время в виде пары фиолетовых синяков. И не только на бедре. Шипя от боли, мужественно продолжаю миссию. Перекидываю руку Антона через себя и, придерживая его за пояс, как можно аккуратнее опускаю на диван.

Дверь. Она все еще распахнута. Возвращаюсь и негнущимися, неловкими пальцами проворачиваю ключ.

Нужно срочно успокоиться и взять себя в руки.

Или не нужно?

Он все еще там. И сейчас все может произойти.

Тело сладко сводит от одной этой мысли.

Нет.

Нельзя.

Не так.

      Прислоняюсь пылающим лбом к холодной поверхности двери и долго размеренно дышу.

      Антон у меня в гостиной. На моем диване.

      То, что он делает со мной, не поддается никакому логическому объяснению. Сводит с ума каждый раз, сносит крышу, завораживает своим взглядом, словно удав несчастного кролика.

      Вдох и выдох.

      Господи, что же я творю?! Притащил Шастуна к себе и чуть не трахнул его прямо на этаже. Хотя, если быть честным до конца, то это Антон первым полез ко мне в лифте. Я ожидал чего угодно от него в такой изрядной кондиции – тошноты, ругани или даже драки, но никак не поцелуев. Это удар ниже пояса. И это он, сам, первым перешагнул черту, которую, правда, едва ли замечал в своем полубессознательном состоянии. А вот я замечал. И я-то завтра ничего не забуду.

Антон уже спит, когда я возвращаюсь в гостиную. На мое счастье.

Или наоборот.

Быстро стаскиваю с него ботинки, куртку и толстовку. Слава Богу, там еще остается футболка. Стараюсь не смотреть на его обнаженные руки и не вспоминать, как эти самые руки обнимали меня минуту назад, лаская плечи и спину.

Так правильно. Успокойся, выдохни.

      И желательно, пиздуй из квартиры нахуй, Арс. Или просто не сможешь. Не устоишь.

Накрываю его одеялом, запирая чертей в голове на пудовый замок, а сам спешно ретируюсь в ванную. Уснуть мне с таким пожаром в штанах вряд ли удастся.

      А на часах, тем временем, 3:34.

      Утро обещает быть весьма интересным.