Часть 11. Ожоги на коже

4:22

Никогда раньше не знал, что ночью по телевизору крутят настолько отборную хрень.

Фильмов нет, зато всяких дебильных ток-шоу - предостаточно. Про еду, дома, ремонт, отношения, танцы и даже, блять, про собак. На каждом канале - свое четко забронированное смонтированное говно, которое идёт даже без рекламы. Слишком часто и быстро мелькающие яркие картинки раздражают, а глаза уже начинают болеть. Бессонная ночь еще аукнется мне, даже не сомневаюсь. Будто мешки под глазами и без этого не достаточно синюшние. Виски словно сдавливает гигантский, бетонный обруч, все плотнее сжимая свои стальные объятия. На часах - половина пятого утра и одна только мысль о куче предстоящей работы доставляет почти физическую боль и так раскалывающейся голове. Кажется, я еще обещал поговорить по душам с Яной. Собеседник из меня сегодня будет, мягко говоря, никакой. Повезет, если вообще не засну прямо за столом.

Допиваю третью чашку кофе, пока с экрана холеный красавчик в фиолетовом пиджаке с натянутой голливудской улыбкой и густой копной волос вещает, паркет какого цвета лучше всего подойдёт для вашего загородного коттеджа. Конечно. У нас же тут у всех поголовно по три коттеджа, так что сия информация просто таки архиважная. Кофеин не спасает тяжёлую голову, поэтому, плотнее запахнув на себе тяжелый махровый халат, ползу в гостиную за второй таблеткой нурофена. Вообще мне бы сейчас очень помог какой-нибудь "антипохмелин" . Но я так давно не злоупотреблял, поэтому в доме подобных лекарств как-то и не водилось. Только вот сейчас я чувствую на себе все прелести адского бодуна вкупе с бессонной ночью. За окном ещё темно, недавно начался мелкий дождь, который теперь жалобно дребезжит в стекло с каждым новым прорывом ветра.

Стараюсь передвигаться бесшумно, но все-таки спотыкаюсь о собственные ботинки, которые каким-то невероятным образом оказались у дверей ванной. В принципе, можно особенно и не стараться. Я даже не представляю, что может сейчас разбудить Антона. Метеорит или ядерный взрыв, не меньше. Как впрочем, не представляю и того, как это буду делать я. Через час нам нужно выдвинуться, чтобы успеть добраться до прихода поваров, которые прибывают на работу к половине седьмого.

Иду в темноте, исключительно "по приборам", но глаза постепенно привыкают, поэтому скоро различаю диван и светлую фигуру на нем. Свесив на пол свои километровые конечности, Антон беззаботно спит, уткнувшись лицом в подушку и смешно открыв рот. Интересно будет посмотреть, когда он проснется и обнаружит место своего пробуждения. А еще интереснее, естественно, узнать причину его вчерашнего столь обильного возлияния. Не останавливаюсь, медленно, но уверенно пробираюсь к полке, где хранится аптечка. Достаю сразу весь контейнер с лекарствами и несу на кухню, чтобы не шуршать здесь. Хотя, можно и пошуршать. Вообще, по большому счету, Антона уже пора будить. Учитывая его вчерашнее состояние, он только просыпаться будет полдня, не говоря уже о том, чтобы встать на ноги.

    Проталкиваю таблетку в горло и запиваю водой, глядя на темные очертания улицы за окном. Пока кругом еще темно и пусто, но меньше чем через час все оживится, наполнится людьми, машинами, автобусами и трамваями. Тусклый свет фонаря выхватывает из темноты одинокую фигуру, торопливо шагающую по тротуару. Разобрать, мужчина это или женщина, невозможно, видно лишь, что человек очень спешит и едва не срывается на бег. Замирает на светофоре, терпеливо ожидая зеленый, и срывается с места мгновенно, едва загорается нужный свет.

    4:52.

    Желание уронить голову на стол и закрыть глаза становится нестерпимым. Но позволить себе подобную роскошь никак не могу, поэтому продолжаю мужественно созерцать увлекательную историю ремонта роскошного дворца, именуемого почему-то всего лишь коттеджем, и отсчитывать оставшиеся восемь минут, перед тем, как идти будить Антона.

    5:03

    А может, ну ее, эту работу?

    5:15

    Можно лечь под бок к Антону и просто заснуть. Почему-то не сомневаюсь, что даже на узком диване мне будет удобнее, чем за кухонным столом. Я все-таки не удержался и задремал на каких-то несчастных пятнадцать минут. С великим трудом разлепив сопротивляющиеся глаза я понял, что правильно сделал, решив не ложиться вовсе.

    Антон все еще спит в той же позиции, что и час назад. Только его лицо по подушке растеклось сильнее, и губы теперь образуют между собой нечто похожее на бантик. Приседаю перед ним на корточки и замираю. Полумгла в комнате красиво смягчает черты его лица. Он выглядит совсем юным и, вспомнив наш долгий путь до квартиры, мне становится немного стыдно. Он мальчишка. Молодой, пускай и чертовски красивый, но еще мальчишка. Дотрагиваюсь, едва касаясь кончиками пальцев теплой щеки.

    Остаться бы здесь. Раствориться в этой тишине, в полумраке комнаты. Рассыпаться на атомы и больше не возвращаться в реальность.

    Сейчас мы снова так близко. Вокруг все так хрупко, так непрочно, ломко и шатко, но так тепло. Так нужно. Сейчас разбужу его, и эта нитка, связавшая нас вчера в парке, моментально разорвется. Антон вряд ли вспомнит хоть что-то. Повезет, если вообще сможет сообразить, по какому поводу решил вчера так напиться. Не говоря уже о звонке мне и нашей встрече.

    А вот я точно ничего не забуду. Да и не хочу забывать. И глядя сейчас на Антона, такого домашнего, уютного, спокойного, воспоминания обволакивают меня согревающей, тягучей пеленой, оседают на коже дыханием Антона мне в шею, отдаются его пальцами под моей одеждой, а фантомные поцелуи на губах заставляют кровь бежать быстрее.

    Еще немного – и мы рискуем попасть в пробку. Нужно успеть выехать до того, как улицы скуют бесконечные железные цепи. Наклоняюсь, стараясь не задеть воротником халата лицо Антона и невесомо целую его в уголок губ, на несколько секунд замирая и утопая в прикосновении.

Впитать, выжечь на коже, пропитаться этим моментом насквозь, вобрать в себя, оставить в каждой клетке тела и разума, чтобы потом бесконечно возвращаться к этому.

***

    Сказать, что Антону плохо – не сказать ничего.

    - Чай будешь? – меня буквально разъедает чувство вины за то, что пришлось разбудить его. Но деваться некуда, я уже заказал такси, и машина должна приехать через семь минут.

    Он мотает головой, но тут же обхватывает виски ладонями, зарывая пальцы в волосы. Сидит на диване неподвижно, сложившись пополам, тяжело втягивая воздух носом. Растирает глаза пальцами, бросает мучительный взгляд за окно, а потом снова утыкается головой себе в колени.

    - Может воды? Или таблетку?

    Снова нет. Он усиленно трет лицо руками, несколько раз разминает шею до хруста, протяжно вздыхает и старательно не смотрит на меня.

Вот и лопается нитка.

    - Антон, я вызвал такси. Если ничего не будешь, тогда давай собираться.

    Молчаливый кивок.

    Подняться на ноги ему удается только со второй попытки. Его нещадно штормит в стороны, и радар, очевидно, все еще сбит лошадиной дозой алкоголя в крови. Обхватив покрывшиеся мурашками предплечья, он несколько минут неуклюже топчется на одном месте, пока, наконец, не решается поднять на меня глаза.

    - Можно мне в ванную?

    Охрипший голос едва слушается его. Антон до сих пор пьян, но все же трезвее, чем был. Похоже, выяснение причин случившего, мне снова придется отложить. Вот только любопытство и так беспощадно терзает меня с того момента, как я нашел Антона в парке. Еще и целый день без ответов, да еще и с чугунной головой в придачу, я точно не протяну.

    Сегодня шнурки поддаются гораздо быстрее, а телефон я заранее предусмотрительно кладу в карман пальто. Когда Антон выходит, я уже обуваюсь. С сырых волос по его лицу и шее наперегонки катятся капли воды, а синяя футболка с какими-то белыми рисунками намокла до самой груди. Он трясет головой, ерошит волосы и облизывает с губ несколько прозрачных капель. Мышцы на шее и плечах плавно перекатываются под тонкой кожей, а я безбожно зависаю на этом почти фантастическом зрелище.

    Когда Антон оборачивается ко мне, начинаю с тройным усердием натягивать на себя пальто, судорожно путаясь пальцами в рукавах и мелких пуговицах.

    - Возьми в шкафу в спальне полотенце и сухую футболку, - расшнуровывать ботинки жутко не хочется, поэтому просто машу Антону рукой в сторону комнаты.

    - Не надо, спасибо, - он несколько раз проводит по волосам рукой, стряхивая с них воду, - по дороге обсохну.

    - Там холодно. А ты только недавно вернулся из больницы.

    Он не спорит, просто молча мотает головой. Надевает кроссовки, куртку и в немом ожидании смотрит на меня, уже полностью экипированный. Хлопает рукой по карману куртки, проверяя, на месте ли сигареты, но пачка оказывается пустой.

    В лифте изо всех сил стараюсь не вспоминать все, что тут творилось всего пару часов назад. Но кабина маленькая, а Антон так близко, что невольно облизываю губы и отворачиваюсь. Конечно, он ничего не помнит. Стоит себе, как ни в чем ни бывало, руки в карманах. Большая часть меня безумно рада этому факту. Ведь даже находиться с ним в одном помещении было бы неловко в противном случае. Хотя, неловко – это не совсем нужное слово. В всяком случае, по отношению ко мне. Так что, пьяная амнезия Антона значительно облегчает нам и без того достаточно щекотливую ситуацию. И только где-то глубоко в легких неприятно саднит, отдаваясь горечью на языке.

    Мы оба, не сговариваясь, садимся на заднее сиденье. Таксист окидывает нас равнодушным взглядом, и, называя ему адрес, думаю, что таксопарк должен немедленно присвоить мне какой-нибудь VIP-статус. В последнее время я пользуюсь их услугами слишком часто для моих весьма скромных доходов.

    Антон ведет себя так, словно его вовсе нет в салоне. Он вплотную прижимается к двери, уныло созерцая мелькающие за стеклом дома и машины. Пальцами машинально перекручивает кольца и теребит браслеты. Водит ладонями по бедрам, трет глаза, поджимает губы, пытается не заснуть.

    И молчит.

    - Антон.

    Он оборачивается ко мне слишком быстро, словно все время только этого и ждал. Сглатывает и смотрит загнанно, куда угодно, но только не в глаза.

    - Может, все-таки расскажешь, что же вчера произошло?

    Игра в молчанку начинает раздражать. Я разворачиваюсь к нему вполоборота и придвигаюсь ближе, чтобы говорить как можно тише. Антон не шевелится вовсе. Замирает, наблюдая за мной.

    - Что случилось?

    - Ничего, - в его взгляде мелькает секундная паника. Он понимает, что сейчас никуда не денется, а отвечать на мой вопрос ему, похоже, совсем не хочется. Однако я и так достаточно авансировал его вчерашнюю выходку своим покорным молчанием, приведя его к себе домой, а не сдав с потрохами Шеминову. И сейчас покорно везу его, еще полупьяного, лихорадочно соображая, как бы незаметнее вернуть в приют. А он сидит с таким видом, словно это я вчера выдернул его из постели в час ночи. Да еще и вытворял потом такое, после чего даже холодный душ не помог.

    - Ничего?

    - Ничего, - безэмоционально повторяет он. Отворачивается к окну, хмурится и всем своим видом показывает, что на беседу отнюдь не настроен.

    - Я бы так не сказал.

    Машина резко тормозит на светофоре, и я едва успеваю упереться рукой в пассажирское сиденье, чтобы не налететь прямо на Антона. А он, тем временем, уже успевает натянуть на лицо знакомую мне презрительно-недовольную гримасу и скривить губы.

    - Не берите в голову.

    Сука.

    - Остановите прямо здесь, пожалуйста! – склоняюсь к водителю и сую ему в руку сложенную пополам купюру, - подождете нас пару минут?

    - Да без проблем, - таксист лихо паркуется у ближайшей остановки, на которой уже начали скапливаться прохожие, прячась от дождя под разноцветными зонтами.

    - Выходи! – рявкаю прямо в вытянувшееся лицо Шастуна, у которого от удивления пренебрежительная маска мгновенно спадает.

    Он пулей вылетает из салона, едва машина останавливается, и шлепает кроссовками прямо по лужам. Я выхожу следом, без церемоний хватаю его за локоть и тащу в переулок между домами. Он безропотно подчиняется, даже не спрашивает ничего, а меня ощутимо потряхивает от накатившей злобы. Изо всех сил толкаю его к стене, отчего голова Антона дергается в сторону. Хватаю его за грудки и хорошенько встряхиваю, благо, что рост позволяет. Будь я хоть на пять сантиметров ниже, мне ни за что бы не дотянуться до него. Он цепляется пальцами за мои запястья, пыхтит, стараясь оттолкнуть, но я держу его мертвой хваткой. Встряхиваю его снова, упираю в стену и дергаю на себя, заставляя его склонить голову к моему лицу.

    - Издеваешься надо мной?! А!? Решил в игры поиграть?

    - Вы о чем?! – его выдох врезается мне прямо в губы, но я только сильнее сжимаю в кулаках отвороты его куртки.

    - Серьезно?! Ты, блять, мне среди ночи звонишь, лыка не вяжешь! Еле языком ворочаешь! Я, сука, еду к тебе, наплевав на все, тащу твою пьяную тушу к себе домой, хотя по-хорошему должен бы тебя ментам сдать или Шеминову, на худой конец! Я тащу тебя к себе домой, пытаюсь прикрыть сейчас, а ты даже не удосужишься объяснить мне, в чем, мать твою, дело? Не сплю всю ночь, сейчас еду с тобой хуй знает в какую рань, чтобы только ты не спалился! И после это ты мне говоришь «не берите в голову», блять?! Не брать в голову?!

    Кулаки так и чешутся съездить по этой насквозь фальшивой равнодушной гримасе. Это не его лицо. Я видел его настоящего, и этот глупый кукольный театр уже потерял актуальность, однако Антон упрямо продолжает играть. И на моих нервах в том числе. Он кривит губы, как будто хочет что-то сказать, но осекается в последний момент. Тяжело дышит, бегает глазами по моему лицу, все еще крепко держа меня за запястья, но уже не пытается оттолкнуть. С каждым вдохом мне в нос просачивается терпкий запах перегара. За последние сутки мы жмемся друг к другу уже слишком часто. Проходит несколько секунд, прежде чем я его отпускаю. Отхожу на несколько шагов, пытаюсь дышать размеренно, но ярость и адреналин уже во вовсю херачат собственную симфонию в крови. Сердце отчаянно долбится где-то в висках, а пальцы в карманах опять начинают подрагивать.

    - Я тебе не нянька, понятно? Не мальчик на побегушках. Если ты решил, что можешь вот так запросто нажраться среди ночи и позвонить мне, в надежде, что я все улажу, то ты ошибаешься, Антон. Я не собираюсь тебя покрывать.

    Даже смотреть на него сейчас не хочется. Поганец не то что не поблагодарил меня за все утро, а так еще и мину недовольную скорчил. Не берите в голову, блять! И правда!

    - Арсений Сергеевич...

    - Нет, погоди, - нужно расставить, наконец, все точки, - я не это имел в виду, когда я говорил, что хочу помочь тебе. Не звонки среди ночи. Не поиски тебя, в задницу пьяного, по всему городу. И уже тем более, не твое недовольное ебало после всего этого, вместо обычного человеческого, блять, «спасибо».

    - Извините, - еще более бесцветным тоном это сказать невозможно, а мне так и хочется засунуть ему эту выпрошенную благодарность обратно.

    - Извиняю, - сплевываю себе под ноги, ежась от ветра и только сейчас замечая, что промок почти насквозь. Да и похую. Спектакль окончен, гасите свет.

     - Поехали.

    - Подождите, - он в два шага догоняет и становится прямо передо мной, исподлобья глядя почти виновато.

    Да кого я обманываю. Позвони он еще хоть тысячу раз даже с Марса, я все равно сдам обе почки, но арендую какой-нибудь звездолет.

    - Спасибо.

    - Антон, - ни к чему этот разговор, и эти вымоленные мной же извинения буквально режут уши. Хочется поскорее отвезти Антона в детдом и забыть все, как страшный сон, - хватит. Проехали. Просто имей в виду, больше я прикрывать тебя не стану.

    Господи, как же тошно. Так мерзко, что вот-вот начнет выворачивать наизнанку. То ли запоздалое похмелье, то ли гадкое осознание, что был бессовестно использован. Внутри что-то скребется, режет острыми краями, жалобно скулит и сворачивается, вытягивается в струны и опасно дребезжит. Наверное, это все те же нервы. Игрок на них из Антона охуенный, конечно. Вчера своими пьяными поцелуями по одной каждую надорвал, а сейчас грозит сорвать весь сноп к херантам.

    - Я и не за этим вам позвонил, - от его голоса несет чем-то таким глухо-безнадежным, что все мое существо разом тянется к нему, моментально забывая обиду, - не за тем, чтобы вы меня прикрыли.

    - А зачем тогда?

    Его взгляд мечется по моему лицу с такой скоростью, что я не успеваю за ним. Все его сомнения жирными буквами написаны на лбу, он хочет сказать мне что-то, и в тоже время почему-то молчит. Боится, решается или ищет одобрения в моих глазах – понять решительно не могу. Да и не хочу смотреть на него дольше, чем требуется. Мне нужна ясная голова, насколько это сейчас вообще возможно. А приоткрытые губы Антона отнюдь не способствуют прояснению.

    - Я не могу вам сказать.

    Вдох, выдох.

    Взрыв.

    - Антон, послушай. Я понятия не имею, что творится у тебя в голове. Но чувствую, что что-то неладное. Это давно не дает мне покоя. Я не дурак. Я все вижу – твои сомнения, метания, напускное равнодушие и старательно выстроенные стены вокруг себя. Твой звонок не разозлил меня, не думай. Я приеду к тебе еще сотни раз, если потребуется. Но мне нужны ответы. Иначе, я просто сойду с ума в собственных безумных предположениях.

    Трещины, одна за одной, расползаются, и ледяная корка расходится, рушится на глазах на части, выпуская из-под себя давно дремлющий вулкан. Сомнения рвут Шастуна на клочки, суматошно разбрасывая их в разные стороны, и весь спектр противоречивых эмоций отражается в блестящих зеленых глазах напротив.

- Я уже говорил, что помогу тебе всем, чем смогу. И сейчас снова обещаю помочь тебе, - шаг навстречу, - но мне нужно знать, - еще один, - ради Бога, объясни мне, в чем дело.

Останавливаюсь близко. Даже ближе, чем хотел.

    На секунду мне кажется, что Антон сейчас уйдет. На его лице сменяется такая невыразимая гамма переживаний, от нерешительности до испуга, а потом губы вдруг смыкаются в твердую тонкую полоску.

    - Меня опять хотят взять под опеку.

    Он произносит это очень быстро, словно боясь, что передумает говорить в самый последний момент. Когда слова все же вылетают, замолкает, ожидая моей реакции, а я лишь озадаченно нахмуриваюсь.

    - И что?

    Причем тут вообще опека? Ничего не понимаю. И почему я, как педагог Антона, не в курсе?

    - Вчера вечером, после того, как вы ушли, директор меня к себе вызвал. Сказал, что меня хочет усыновить новая приемная семья.

    Вчера Стас не сказал мне об этом ни слова, ни полслова.

    - И что здесь такого?

    Антон болезненно ухмыляется и, наконец, отводит глаза.

    - Всё, - он хлопает рукой по карману, достает пачку, но тут же с раздражением отбрасывает ее в сторону, вспомнив, что она пустая.

    Когда я думал, что не дотяну до конца сегодняшнего дня, я сильно преувеличивал. Мне не дожить и до полудня. Нервишкам – кранты, ибо от пучка осталось три жалких ниточки. И те уже жалобно стонут от бешенного напряжения.

    - Так ты из-за этого напился?

    - Из-за этого. И если бы не был трусом, вскрыл бы себе вены на той же гребаной лавке.

    Вот это да. Видимо, нервные нитки придется все-таки подтянуть, потому что срывающийся низкий голос Антона не сулит ничего хорошего.

    - Что такого в усыновлении? Выграновского, если не ошибаюсь, тоже усыновили примерно в этом возрасте. И все прошло хорошо. Может и тебе стоит по-другому к этому отнестись?

    От упоминания Выграновского Антон крупно вздрагивает и снова криво ухмыляется. Мажет языком по пересохшим губам, косится в сторону улицы, цепляясь взглядом за многочисленных прохожих, и едва слышно бросает.

    - Это невозможно.

    Поворачивается, а в глазах - пожар. И у меня нет ни единого шанса его потушить или даже ослабить. Остается только окунуться в пламя, раз сам разбередил все еще ноющую рану. Антон тянет носом влажный, холодный воздух, бесконечно ерошит волосы. Слова уже брошены, и он знает, что я не отступлюсь теперь. Молчит, собирает силы, а меня в который раз едва не скручивает от его полного отчаяния взгляда.

    - К этому не отнесешься «по-другому». Не получится просто.

    - Я не понимаю...

    - Вы спрашивали, почему я раскрылся. Зачем все рассказал о себе сам? Потому что наивно думал, что смогу вырваться. Думал, что это поможет. Но он все равно достал меня. Сделал то, о чем говорил. Превратил меня...

    Горечь в его голосе выдавливает из меня оставшиеся глотки воздуха. Словно вампир, который забирает последние остатки сил, бросая после себя лишь опустевшую, бледную оболочку. Мне уже плохо от того, что он собирается рассказать, но я должен узнать правду. Пускай она и добьет меня.

    - В кого?

    Огонь в зеленых глазах гаснет так же быстро, как и вспыхивает. Плечи Антона бессильно опускаются, и он разом словно становится ниже ростом. Смотрит на меня, ища спасения или сил на то, чтобы решиться на продолжение откровения, только я и сам уже перестал дышать.

    - В шлюху.

    Что-то щелкает у меня внутри, наламывается с мерзким треском и эхом отдается в ушах. Кажется, нервы все-таки не выдерживают.

    На Антона больно смотреть. Он даже не ежится от резкого ветра и дождя, хлещущего его прямо по лицу. Просто отрешенно глядит себе под ноги, горбится сильнее, чем обычно и обреченно молчит.

    - Антон, - все, что я могу сейчас сделать, это положить ему руку на плечо и чуть сжать ладонь. Хочется обнять его, и я почти решаюсь на это, как вдруг Шастун вскидывает голову. Стеклянным взглядом смотрит сквозь меня и безмолвно кивает в сторону дороги.

    Невербальное общение, мать его. Я освоил его на твердую пятерку, поэтому без слов разворачиваюсь, возвращаюсь к такси и отпускаю машину.

    - Да я подожду, не волнуйтесь! Заказов все равно мало, не торопитесь! – услужливый кудрявый водитель долго и упорно заверяет меня, что может подождать нас сколько нужно. Терять клиентов ему жутко не хочется, но я даже сам не представляю, насколько в итоге мы здесь задержимся.

    Когда я возвращаюсь, Антон опирается спиной на стену, сунув руки в широкие карманы куртки, и абсолютно нечитаемым взглядом смотрит перед собой. Наверняка жутко жалеет, что при себе нет сигарет. Но палатка рядом с остановкой не работает в такую рань, как и кафе через дорогу, которое откроется только через полтора часа, судя по крупной яркой вывеске при входе. Но этот разговор нам прерывать нельзя. Мы оба уже промокли, так что терять больше нечего.

    - У вас могут быть проблемы из-за меня, - бросает почти равнодушно.

    - Могут, - глупо отрицать, - давай, выкладывай.

    Он хмыкает, хмурится и качает головой. Очевидно, каждое слово дается с неимоверным трудом, но он уже ступил на тропу. Назад хода нет, ибо я перекрываю все запасные выходы.

    - Нас тогда Стас застукал в туалете. С Эдом. Я так охренел, что не успел среагировать. Он оттащил меня, съездив пару раз по лицу, так что я на несколько секунд выпал из реальности. Когда пришел в себя, Скруджи уже тоже держался за скулу. Отделал нас Шеминов обоих, короче. В принципе, он тогда быстро и успокоился. Даже орать не стал, чтобы лишнее внимание не привлекать. Разогнал нас, типа пригрозил и все. Потом Эд уехал. И у меня началась полоса нескончаемого пиздеца. Пока меня две недели ломало без него, я вообще ничего и никого вокруг себя не замечал. Когда стало чуть легче, вроде даже начал свыкаться, Стас вдруг внезапно вызвал меня к себе. Напомнил о том случае в туалете, типа не выдал нас, никому про это не рассказал, хотя мог бы. Я сначала вообще не понимал, что происходит. Если хотел наказать или ославить, почему сразу не стал. Зачем выжидать понадобилось? А потом он сказал.

    Пальцы начинают перебирать браслеты – верный признак нервозности Шастуна. Он переступает с ноги на ногу, стирает с лица потоки воды и одним движением застегивает куртку до самого горла.

    - То, что он предложил мне тогда... - Антон закусывает нижнюю губу слишком сильно, отчего та начинает немедленно белеть, - я просто охуел, если честно. Даже не помню, что именно ответил ему. Просто... Я ожидал чего угодно: там штрафных работ, наказаний, ругани. Но, блять, то, что он предложил мне в замен на свое молчание... Это просто...

    Внутри у меня все холодеет. Но не из-за ветра и ледяного дождя.

    - Он сказал, что будет молчать, - в голосе Антона отчаяние постепенно сменяется злостью, - сказал, что забудет о том, что увидел.

    Ублюдок. Какой же ты ублюдок, Стас.

    - Если он сможет подзаработать на мне.

    Боль слегка отрезвляет, и только сейчас я понимаю, что сжимаю кулаки слишком сильно, а ногти буквально вонзаются в кожу. Антон плюет себе под ноги, вытирает лицо и отворачивается. Бегущие по его куртке стройные ручьи дождя рассыпаются, когда он ведет плечами. А меня его слова просто пригвождают к земле обжигающими толстенными гвоздями, которые он вбивает все глубже каждым своим рваным выдохом.

    - Что ты ответил ему?

    - Чтобы шел куда подальше, - не оборачиваясь, глухо, неуверенно, стыдливо, - в тот раз я впервые сбежал ночью. Промотался до утра по городу. Когда вернулся, он снова вызывал меня. Начал расписывать мне мои «блестящие перспективы», сука, - голос надрывается, и Антон кашляет, прочищая горло, - типа, схема-то простая. Он продает меня на время, а деньги делим пополам. Обещал, что никто ничего не узнает, а по выходу из детдома у меня будет немерено бабла. Говорил, что я очень красивый. Что на меня уже есть претенденты!...

    Антон плотно зажмуривается и трясет головой. Словно хочет выбросить воспоминания, не углубляться в них, не пустить глубже, но они уже завладевают им, туманят, бередят, разбивают на мелкие колючие осколки, и каждое слово режет горло острыми краями. Ему стыдно, мерзко и противно от самого себя.

А я каменею. Не спрашиваю. Не дышу.

    - Этот урод уже рекламировал меня. Кому-то, блять, показывал, как проститутку. Я, естественно, опять послал его, и он уже разозлился. Начал угрожать, что все равно продаст меня. Но я уже ничего не получу. Типа расскажет всем про нас с Эдом. Но мне тогда даже на это было поебать. Я настолько охуел от происходящего, что...

    Я буквально ощущаю, как двигаются пазлы в моей голове. Бесчисленное множество отдельных фрагментов, которые я тщательнейшим образом собирал, сортировал и хранил с нашего первого разговора с Антоном. Сейчас каждый из них пришел в движение, стремясь найти собственное место. Они смещаются, мешаются между собой, начиная, наконец, образовывать цельную картину происходящего. Премерзкую, отвратную истину, от которой становится паршиво, омерзительно и ощутимо начинает подташнивать.

    - Он не отставал от меня. Постоянно долбил одно и то же, снова и снова угрожал всем все рассказать. Пытался уговаривать. А мне от одной только мысли хотелось блевать, а потом разбить ему лицо. И один раз, когда стало особенно невыносимо, я сам все рассказал. Просто взял – и рассказал. Вот это была бомба, конечно. Все охуели, Шеминов – втройне. А я прям праздновал тогда. Думал – все. Отъебется от меня, наконец. Пусть уж лучше буду открытым позорным педиком, чем его шлюхой для состоятельных стариков. Конечно, почти все отстранились. Я и так не был самым популярным парнем, а тут и вовсе превратился в урода. Посыпались угрозы, иногда доходило до драк. Но мне было похеру. Главное было – отвязаться от Шеминова. И тогда мне казалось, что получилось.

    Тяжелое, хриплое дыхание вырывается изо рта Антона большими белыми клубами пара. Он разгорячен, раскален до предела, глаза сумасшедше блестят, но горечь в голосе такая едкая, что он постоянно невольно кривится. Боль и злоба распалили его, однако рассказ дается ему с большим трудом.

    - Он отстал от меня ровно на две недели. За это время меня вдоволь пообсуждали и потом благополучно забыли. Ну, педик и педик. Что с меня взять, с убогого? Зато Шеминов, наконец, заткнулся. Теперь-то ему нечем было мне пригрозить. Примерно в это же время написал Эд. Впервые с момента отъезда. Рассказал, что теперь живет в Германии, что все у него просто охуенно. Что даже не представлял, что можно жить так хорошо. Говорил, что его действительно считают родным и очень любят. Мы снова начали общаться, и я успокоился окончательно. Однажды даже рассказал Скруджи о предложении Стаса. Эд охуел, конечно. Так тема и замялась постепенно. Эд писал, что скучает по мне. Извинялся постоянно, что уехал. Но я прям по сообщениям видел, как он пиздецки счастлив там. Пусть и без меня, но я был искренне рад за него. Он сказал, что приемные родители гомофобы страшные. Ему даже девушку для прикрытия завести пришлось, чтобы не спалиться. Но он не жаловался. Говорил, что когда я выпущусь, то найдет меня.

    Вакуум вокруг нас становится абсолютным. Антона здесь уже нет – он внутри себя, в собственном кипящем океане, из последних сил пытается удержаться на бушующих волнах, но вот-вот утонет, окончательно захлебнется эмоциями и пестрящими картинками прошлого, большинство из которых ранят его даже спустя время. Вот только это не конец истории. Ему все же придется утонуть, камнем опуститься на самое дно, чтобы рассказать до конца.

    - Переписка с ним стала единственной отдушиной. Тем, что помогало мне каждый день выносить новые насмешки, позорные прозвища и побои. А их было предостаточно. Я стал неиссякаемым, блять, источником вдохновения для всех уродов и отморозков, что обитают в детдоме. Они даже между собой перестали собачиться, все силы бросив на меня. Но каждый раз я упрямо напоминал себе, что могло быть и хуже, вспоминая предложение Шеминова. А Эд каждый день писал мне. Рассказывал про Германию, как там охрененно хорошо. Какие у него заебись родители. Называл это своим счастливым билетом. И я был так рад за него. Правда. Но потом все началось по новой.

    Он замолкает, бросает тоскливый взгляд мне через плечо и направляется к только что открывшейся палатке. Возвращается с пачкой сигарет, на ходу распаковывая шуршащую упаковку чуть подрагивающими пальцами. Затягивается долго и глубоко, задерживает дыхание на несколько секунд и выпускает из себя густой серый дым, обволакивая им нас обоих, словно пушистым пледом.

    - Стас снова начал шантажировать тебя? – не совсем понимаю, чем именно, ведь козырей у Шеминова не осталось. Антон сам раскрыл свой секрет.

    - Да. Но только в этот раз пошел напролом. Уже не угрожал, а сразу поставил перед фактом.

    - Каким?

    Дождь, наконец, прекращается. Я быстро смахиваю воду с волос, однако челка неприятно липнет ко лбу и мне ничего не остается, как просто замахнуть ее назад. Антон тоже оттряхивается и достает вторую сигарету.

    - Он показал мне фотографию. Когда он успел сделать ее, я не знаю. Видимо, ублюдок понаблюдал за нами, прежде чем разогнать. Извращенец поганый. Короче, он сфоткал нас с Эдом тогда в туалете. Причем, каким-то, сука, загадочным образом, сумел сделать это так, что на фотке было четко видно, что это именно мы. С меня уже взять было нечего, обо мне и так все всё знали, и даже уже типа смирились. Но он оказался хитрым уродом. Сказал, что если я не соглашусь, то он анонимно пошлет фотографию приемной семье Скруджи.

    Откидываю голову назад, пуская в легкие толику свежего воздуха. Я насквозь уже пропитался дымом и хриплым голосом Антона. Сколько мы стоим здесь уже? Час? Или полдня?

    - Это шантаж.

    Антон салютует мне сигаретой и продолжает.

    - Я тоже так решил. И послал его опять. Но когда вернулся в комнату и перечитал сообщения Эда, то понял, что Шеминов действительно может все разрушить. Он был так счастлив там, я чувствовал это даже через расстояние. В конце концов, от него столько раз отказывались. Я видел, как он переживал это. Скруджи заслужил этот счастливый билет. А я...

    Господи, Антон. Неужели, Выграновский стоил этого?

    - И я согласился, - он смотрит на меня, умоляюще заглядывает прямо в глаза, словно оправдываясь за свой поступок, - согласился, понимаете. Пообещал себе заткнуться, вытерпеть, проглотить это все, лишь бы не впутывать сюда Эда.

    Я успеваю удивиться тому, что внутри меня еще осталось что-то целое, потому что слышу надрывный хруст и противный треск. Это все мои ебаные утопические замки, так старательно и щепетильно выстроенные мной со дня знакомства с Антоном, эпично рушатся прямо сейчас, погребая меня под своими громадными обломками и клубами едкого дыма. Песок и пыль забивают рот и легкие, дышать уже не получается, и я покорно подставляю голову под летящие камни.

    Добей меня, Антон. Хотя бы из жалости.

    - А Шеминов, сука, не обманул, когда сказал, что на меня есть спрос. Опеку быстро оформили уже через три недели. Хотя обычно это длится около полугода. Но у него, как я понял, везде есть свои подвязы. До того времени, я даже не подозревал, что извращенцы могут выглядеть так представительно. За мной приехала вполне приличная пара. Толстый мужик и абсолютно квадратная женщина. До сих пор помню ее отстойные духи. Шеминов постоянно хлопал меня по плечу, взахлёб перечисляя мои достоинства. А мне просто хотелось выйти в окно прямо в его кабинете. Перед тем, как сесть в машину, он снова напомнил мне про фотографию. Сказал, что я умный, что должен все сделать правильно.

    Все системы безнадежно перегорают. Дым медленно смыкается вокруг нас плотной, непроницаемой завесой, а я судорожно пытаюсь не забыть дышать. Антону его же откровение и вовсе рвет все предохранители, щедро подливает в кровь неразбавленный бензин и без опаски поджигает спички. Он горит, полыхает так ярко сейчас, а голос напротив, опускается до болезненного, сиплого шепота.

    - Мой новоиспеченный «родитель» запер меня в комнате, едва я переступил порог квартиры. Куда испарилась его женушка – я понять не успел. Он связал меня, чуть не разорвав все сухожилия к чертям. Потом долго бил, шлепал и мерзко верещал от восторга как жирная свинья. Постоянно шептал мне, какой я красивый. Обливался потом, кашлял и пыхтел, остервенело трахая меня прямо в рот. А когда закончил, развязал меня и оставил голого прямо там же, на полу.

    Губы у Антона трясутся от переполняющих его эмоций, а сигарета давно уже тлеет в луже. Каждое его слово отпечатывается на мне алым, химическим ожогом, но я даже не пытаюсь увернуться от них. Принимаю каждый, подставляя грудь под пламя.

    - Я сбежал в ту же ночь. Не помню как, но очнулся когда порезал ногу об какую-то стекляшку на дороге. Даже без обуви ушел, представляете. Долго сидел в вонючей подворотне, мечтая сдохнуть прямо там же. Но очень скоро меня нашли и вернули в приют. Шеминов очень долго улаживал это дело. Наверное, все, что выручил с моей продажи, потратил на взятки ментам и органам опеки. Все замяли, в итоге. Будто бы от меня отказались по причине плохого поведения.

    - А потом? Следующие семьи? Это... Это повторялось?

    - Вы имеете в виду, трахали ли меня там? – слова обжигают и его, но Антон терпит, и намеренно произносит их громко и слишком четко, растягивая пытку, - да. Второй раз я уже дал ублюдку сдачи. Мужик оказался любителем ролевых игр, БДСМ и прочей извращенской хрени. И я тогда от души его отхлестал его же плетью. После этого Стас долго не отдавал меня, часто проводя со мной свои «воспитательные беседы». Потом третьи опекуны. Там я даже дотронуться до себя не дал. Может барьер какой сработал, не знаю. Только орал, как потерпевший, руками размахивал и подрался, в итоге. Меня на следующий же день вернули, как «слишком буйного и неуравновешенного». По-моему, Шеминову даже деньги вернуть пришлось. Зато потом он отстал от меня. Я продолжал переписываться с Эдом, но ничего ему не рассказывал. Это касалось только меня, и втягивать его в эту грязь мне не хотелось. И сейчас не хочется. Меня спасали его сообщения. Читал их, и становилось чуточку легче. Перетерпеть, скоро выпуск и конец кошмару.

    Пламя в его глазах уже погасло. Даже углей не осталось. Только дым, глухая безысходность и тоска, от которой хочется лезть на стену. Он смотрит обреченно, но смело. Открыл все двери и замки, распахнул окна, выпуская внутрь воздух и порывы прохладного ветра.

    - Теперь вы все знаете, Арсений Сергеевич. Я так надеялся, что освободился. Но когда вчера увидел этого бородатого бугая, потенциального, блять, покупателя, то сорвался.

Дыши. Дыши и не отводи глаз.

- Я просто шлюха, грязная и пользованная много раз дрянь, которая даже не знает собственную цену. И вы не сможете мне ничем помочь.

    Смогу. Кое-чем и прямо сейчас.

    Молча подхожу к нему, быстро заключая одеревеневшее тело в объятия. Сжимаю крепко и сильно, обиваю руками его спину и смыкаю пальцы на скользкой ткани куртки. Он не шевелится, но через мгновение шумно выдыхает мне в плечо. Комкает пальто, рвано дышит, шмыгает носом и сглатывает. Отчаянно цепляется, словно за последний спасательный круг посреди жуткого шторма, в который так неосторожно угодил.