Часть 8. Омут

Антону восемь лет. Все, что интересует его прямо сейчас – это гусеница, которая неторопливо переползает через запущенную, давно заросшую песочницу. Мальчик внимательно следит за насекомым, которое упорно движется к противоположному краю, ловко перекатывая свое длинное, толстое тело. Она большая, зеленая и какая-то мохнатая.

    - Слабо в руки взять? – Ванька Лопухов кивает на гусеницу, брезгливо морща веснушчатый нос.

    - Да ну, - Антону неприятно, но он знает, что Ванек просто так не отцепится.

    - Давай на спор?

    - На что?

    Лопухов задумывается, а потом, почесывая перемазанную щеку, кивает на окна столовой.

    - Завтра пироги будут давать. И эклеры. Если сейчас возьмешь ее и дашь по себе проползти – отдам тебе свою порцию.

    Предложение крайне заманчивое, особенно в части эклеров, которые Антон любит почти так же сильно, как яблочный сок, который дают в обед по пятницам. Он согласно кивает, а потом переводит взгляд на несчастную гусеницу, которая даже не подозревает о готовящемся для нее испытании и спокойно продолжает свой трудный путь в песках.

    - Ну, давай, - Ванек азартно потирает ладошки, - но только пусть прям до плеча ползет. А то не засчитается.

    - Да понял я, - Антон уже немного жалеет о том, что снова повелся на этого хитрого провокатора, но пути к отступлению отрезаны, а на кону – вкуснейший сочный эклер. Мысленно представив себе великолепное лакомство, он, закусив губу, осторожно притрагивается к мохнатому телу насекомого. Бедная гусеница резко дергается и сворачивается в колесо, а Антон испуганно отдергивает руку.

    - Фу, блин!

    - Не считается! - кричит Лопухов и тычет в него указательным пальцем, - не считается!

    - Да погоди ты! – огрызается Антон, злясь на себя за позорную трусость и брезгливость.

    Он снова тянется к гусенице, которая неподвижно лежит, все еще свернувшись в комок, и на этот раз все-таки берет ее в руки. Ничего страшного не происходит, пальцы целы, а насекомое не обращается гигантским монстром.

    - Почему она не шевелится? – Ванька явно озадачен, и отдавать свой эклер только за это он не готов, - надо, чтобы проползла!

    - Сейчас, - Антон, не дыша, наблюдает за своей пленницей, - она боится просто. Я шевелиться не буду, и она очухается.

    Мальчишки, затаив дыхание, следят за зеленым комочком на ладони Антона. И действительно, словно успокоившись, гусеница медленно распрямляется и двигается дальше. Антон прикусывает щеку изнутри, чтобы не стряхнуть ее с себя – прикосновения множества колючих «щупалец» крайне неприятны. Когда гусеница перебирается на запястье, ощущения усиливаются, и приходится снова изо всех сил представлять себе желанный приз. Насекомое двигается медленно, то и дело останавливается. Ванька от напряжения даже язык высовывает, в предвкушении, что друг вот-вот сбросит с себя гусеницу. Но Антон терпеливо дожидается, пока «марафонец» добирается до локтя, загибает рукав на футболке и позволяет ей дойти до плеча. Ванька разочарованно сопит, наблюдая, как Антон осторожно снимает с себя зеленое «испытание» и сажает в траву.

    - Ну, бли-и-и-н.

    Позволив себе немного насладиться победными лаврами и огорченным лицом друга, Антон улыбается.

    - Ладно, так и быть. Забирай свой пирог, а эклер твой пополам разделим.

    Их внимание привлекает крик и громкая возня у подъездных ворот. Слышится ругань, скрежет замка на воротах и пыхтение отъезжающего автобуса.

    - Новеньких привезли, - Ванька со знанием дела кивает в сторону шума, - пошли, посмотрим.

    Они наперегонки бегут к воротам по узкой дорожке, выложенной потрескавшейся и проросшей каменной плиткой. Ванька выдыхается через несколько секунд – он такой толстый, что в его футболку легко поместятся два Антона. Шастун выше и легче Вани – он без труда обгоняет друга, успевая при этом еще и показать ему длинный средний палец.

    - Если еще раз подобное повторится, - громогласный крик Ларисы Петровны, директрисы детского дома, гулко разносится по всей близлежащей территории, - отправишься в детскую комнату милиции, понятно?! Нам тут уголовники малолетние не нужны.

    - Можете прямо сейчас ментов вызывать, - темноволосый мальчишка нахально ухмыляется, гордо вздернув подбородок и смело глядя на женщину снизу вверх.

    Новеньких трое – два мальчика и девочка. Девчушка испуганно стоит в стороне, робко теребя край розовой кофточки, а мальчишки, тяжело дыша, злобно смотрят друг на друга. У одного из них сильно разбит нос, а второй – выше и явно постарше – туго сжимает кулаки.

    - Ох, какие мы смелые, Выграновский, - Лариса Петровна работает здесь не первый десяток лет, и гонор малолетнего нахала ее нисколько не смущает, - ничего. Вон, Лопухов вам расскажет сейчас о местных правилах. И о наказаниях за их нарушения. Он-то в них специалист, да Лопухов?

    Ванька смело подходит к новоприбывшим, а Антон не сводит глаз с рассеченного кулака дерзкого мальчишки. Новенький прищуривается, тяжело дышит и, наконец, отпускает голову.

    - Все понятно?! Или мне повторить? – Лариса Петровна устало поджимает пухлые ярко накрашенные губы, быстро обмахивает тучное тело шарфиком, а на её висках блестит пот.

    - Понятно, - бунтовщик коротко кивает и беззвучно фыркает, когда директриса и воспитательница уводят пострадавшего и девочку, которая, не отрываясь, глядит на Ваньку восхищенно-испуганными глазами, в медпункт, - тоже мне. Подумаешь!

    Лариса Петровна последний раз оборачивается и обводит всех строгим взглядом, прежде чем удалиться.

- За что ты его так? – Ванька оглядывает новенького, задерживая взгляд на его стоптанных ботинках, которые явно велики ему на пару размеров.

    - Болтает слишком много, - Выграновский презрительно кривит губы, - нас из одного двора забрали. Он давно напрашивался.

    - А с тобой что? – Лопухов говорит с ним свысока, на правах местного старожила.

    - Тебе-то что?! – огрызается мальчик.

    - Ничего, - Ванька пренебрежительно мотает головой, - но ты не думай, что сможешь вот так со всеми тут, - он кивает в сторону медпункта, - быстро в ответку наваляют.

    Антон, не двигаясь, стоит рядом с Лопуховым, про себя восхищаясь смелостью друга. Он бы так не смог, точно. Во всяком случае, после грубого «тебе-то что», точно замолчал бы. Несмотря на то, что он жил здесь с рождения, Антон не озлобился. Ванька, попавший сюда всего год назад, вот он быстро перевоплотился. Из застенчивого милого мальчика с россыпью веснушек он стал настоящей рыжей бестией, почти постоянной головной болью воспитателей и учителей. Он уже начал курить и даже пробовал водку со старшеклассниками, о чем как-то горделиво поделился с Антоном.

    - Как страшно! – новоприбывший явно напрашивается, но Лопухов не поддается.

    - Смотри, - из без того маленькие глаза Ваньки сузились до щелочек, - мы ведь с тобой по-хорошему. Че ты бычишься?

    Он протягивает руку, но темноволосый не спешит пожимать ее.

    - Я – Ванек, а это Тоха Шастун.

    - Шастун? Что за дебильная фамилия? Или это кликуха?

    Антон не успевает вымолвить ни слова, когда Ванька петухом бросается вперед.

    - Че ты сказал, урод?! У самого-то! Как тебя там Петровна назвала? Выкр.. Выр...?

    Серые глаза новенького опасно вспыхивают.

    - Заткни пасть! Это фамилия моих родителей! Завали!

    Еще пара фраз - и драки не избежать. Антон понимает это и тщетно пытается втиснуться между ними.

    - Лопух, блять! Хватит, ну! Сейчас же все загремим!

    - Посмотри на него! «Родители»! Где же твои распрекрасные родители, если ты тут?!

    Темноволосый пулей срывается с места, но Антон успевает среагировать и бросается ему наперерез, загораживая Ваньку. Резкое столкновение сбивает с ног обоих, но Антон ужом выворачивается из-под чужого тела, быстро поднимаясь.

    - Хватит, дебилы! Сейчас все пойдем дружно толчки драить, если Петровна увидит!

    Он поворачивается к Ваньке, но тот лишь вскидывает ладони вверх.

    - Это он начал.

    Антон оборачивается. Новенький все еще сидит на земле, а один ботинок с его ноги валяется рядом. Теперь и Шастун замечает, что башмаки явно не с его ноги, а носок порван сразу в трех местах. Уши незадачливого бунтаря пылают, а сам он угрюмо пыхтит себе под нос. Антон поджимает губы, подходит и протягивает руку.

    - Антон Шастун.

    Чужая горячая ладонь касается его руки через несколько секунд.

    - Эд Выграновский. Будешь корежить имя или фамилию – урою.

***

    Антону четырнадцать лет. И сейчас его главная проблема – это то, что Лопух уехал два дня назад. Его усыновила какая-то пожилая пара из деревни. Когда Ванька сказал ему об этом, первое, о чем подумал Антон, было то, что старики с ним еще наплачутся. Второе – наплачется и он сам. Без Вани и его кулаков ему придется несладко. К четырнадцати годам Лопух, хоть и не сильно вытянулся ростом, но сделался таким необъятно широким, что его обходили стороной даже старшие ребята, не то, что ровесники. Антон же так и остался хрупкой нескладной палкой, которая за пять лет стала еще длиннее. Его болтающиеся тощие руки и ноги казались жутко непропорциональными, а оттопыривающиеся уши на узком лице эффектно дополняли картину. Не сказать, что он сильно комплексовал по этому поводу. Но вот физической силой природа его обделила здорово. Однако, рядом всегда был готовый прийти на помощь Лопух, чьи толстые кулаки всегда били без промаха.

    А вот теперь он один. Сидит на подоконнике в туалете, вместо уроков. Конечно, в скором времени обязательно найдется кто-нибудь, кто захочет на нем отыграться за побои от Ваньки или же просто докопаться.

    - Привет, Тошик, – язвительный голос с манерой слегка растягивать слова Антон узнает сразу. Он лениво оборачивается, не слезая с подоконника, и наблюдает, как к нему вальяжно приближается Выграновский.

    - Привет.

    Эд останавливается прямо перед ним, даже слишком близко, обдавая едким запахом табака.

- Че сидишь тут?

- А тебе-то какая разница, Эдик? – больше всего Антону сейчас хочется остаться одному. Меньше всего – препираться с Выграновским, которому внезапно приспичило «поболтать». Отыгрываться ему, вроде бы, не за что. После приезда Эда в детский дом они существовали если не совсем мирно, то большую часть времени – абсолютно автономно друг от друга.

- Слыхал, Лопух уехал недавно.

Бля, похоже, значит, все-таки есть, за что отыграться. Антон напрягается и ерзает на подоконнике, прикидывая возможные пути к отступлению. Но Выграновский стоит слишком близко – спрыгнуть и убежать уже точно не получится.

- Ага, - в рюкзаке есть пара учебников, и если неожиданно огреть им по голове, то можно выиграть пару секунд форы.

- Соскучился уже по своему дружку? – тон Эда вызывающий, но не злобный, а скорее насмешливый.

- Пошел ты, Эдик, - уже или бил бы, или уходил нахрен восвояси.

- Не Эдик, а Скруджи.

    Дебильная кличка, которую придумал себе сам Выграновский. Опасаясь, вероятно, что его имя обязательно подвергнется некоторым изменениям не лучшую сторону. Так думал Антон, но спрашивать, понятное дело, не стал. Вместо этого он медленно осматривает собеседника с ног до головы и отворачивается, не удостаивая ответом.

    - Ладно тебе, Шаст. Че ты быкуешь сразу? Я же просто поговорить хотел.

    Антон не удерживается и вытаращивает глаза. Поговорить? За шесть лет они едва ли смотрели друг на друга дольше трех секунд, а сейчас вдруг «поговорить»? Скруджи явно что-то недоговаривает. Его серые глаза мечутся по лицу Антона, и последнему становится слегка неуютно под этим слишком прямым и внимательным взглядом.

    - О чем?

    Выграновский сейчас точно на нем дыру прожжет. Антон сидит неподвижно, как кролик перед удавом, все еще ожидая какой-нибудь подлянки.

    - Я это... Лопух-то нормальный парень. Да и ты вроде тоже.

Вроде?

    - Вы меня нормально встретили, когда я приехал. Лопух, конечно, мог меня тогда отпиздить хорошенько, но не стал ведь. А ты мне руку протянул.

    Антон растерялся от этого внезапного потока ностальгии. С чего бы вдруг?

    -Короче, - явно разозлясь на себя из-за несвойственной ему нерешительности, Эд встряхивает головой, напуская на себя обычное высокомерно-презрительное выражение, - если проблемы будут – можешь обращаться.

    Во, блять. Шастун все-таки сползает со своего насиженного места. Он выше Скруджи на полголовы, но сейчас ему кажется, что это Выграновский возвышается над ним. Слишком уж пронзительно смотрит, зараза. И это, явно, не к добру. Решив, что лучшая защита – это все-таки нападение, Антон надменно кривит губы.

    - А с чего ты вообще взял, что меня надо защищать? А?

    - Ну, так Лопух-то ведь защищал.

    - Мы с ним – друзья. И защищали друг друга.

    - Из тебя защитник - так себе, - Выграновский нагло ухмыляется, - если честно.

    - Пошел ты, - бросает Антон прямо в нахальное лицо, на свой страх и риск.

    Он снова забирается на подоконник, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Скруджи сует руки в карманы и, прежде чем уйти, бросает ему из-за спины.

    - Короче, Тошик. Обращайся, если че.

    Антон провожает его взглядом и выдыхает. Еще и недели без Лопуха не прошло, а ему уже тошно. С другой стороны, Выграновский, вроде бы, не агрессивный. Даже типа помощь предложил. И свалил, на удивление, быстро. Чего бы ему так распинаться? Да еще и покровительство свое предлагать? Однако стоило признать, что Эд имеет определенную репутацию в детдоме. К нему не совались и старались вообще, по возможности, не трогать.

    Антон не успевает вовремя сориентироваться, когда из коридора доносится громкий смех и сокрушительные маты. Двери распахиваются, и в туалет входят трое ребят.

    - Пацаны, вы гляньте кто тут!

    Едва не скрипя зубами, Антон мгновенно жалеет, что не пошел вслед за Выграновским. От этих-то придурков так просто отделаться точно не получится. «Главарь» банды – Тёма Серов частенько огребал от Лопуха. И сейчас явно жаждет возмездия.

    - Привет, Антоша! - едва Антон спрыгивает с подоконника, как его тут же окружают. Серов почти равен ему в росте, но куда крепче щуплого Шастуна, - ну, какие твои дела, рассказывай.

Антон нарочито равнодушно смотрит в болотные глаза Артема.

    - Все путем, Темыч. Еще вопросы?

    - Слышь, а ты че такой грубый? – его резко толкают в плечо, - мы вроде с тобой по-хорошему!

    Следующий толчок в спину в разы сильнее предыдущего, и Антон, теряя равновесие, тут же падает на колени. Подняться не получается – кто-то из них сильно пинает его в поясницу.

    - Э-э-э, хорош! Погодите, - Артем наклоняется и дергает его за грудки, - ну что, козел? Еще хочешь?

    - Иди нахуй, Серый, - Антон чувствует, как кулак, держащий воротник его рубашки, сжимается, и ждет удара уже в лицо.

    - Теперь некому твою задницу прикрыть, да, Антоша? Лопушок-то всё! Соскучился, небось, по нему уже, да?!

    Антон успевает даже удивиться абсолютной однотипности мышления, что Серова, что Выграновского, задающих одни и те же вопросы. Артем встряхивает его, словно куклу, но Шастун, ловко вывернувшись из его рук, выбрасывает кулак прямо в челюсть Серова. Костяшки тут же вспыхивают резкой болью, а Артем, отпустив Антона, отшатывается назад, держась за лицо.

    - Ах ты, сука!!!

    Удары сыплются с разных сторон, и Антон, свернувшись калачиком на полу, не может закрыться ото всех из них. Больнее всего в живот и грудь, но главное – спасти лицо, чтобы не попали по глазам.

    - Харе, пацаны! – голос Серова теперь звучит словно издалека.

    Шастуна тянут вверх и ставят на колени. Перед глазами все расплывается, и Антон отчетливо ощущает прилив к горлу густого, мерзкого комка тошноты.

    - Получил, сука? Еще выебываться будешь – получишь еще.

    Слова и смех сливаются в один поток шума, который резко отдается в потяжелевшей голове. Лучше бы отключиться прямо сейчас, тогда, возможно, они просто уйдут.

    - Давай-ка, загладь свою вину, ублюдок, - под хохот дружков Артем резко хватает Антона за затылок и прижимает лицом к жесткой ширинке на своих брюках, - Лопушку-то, небось, заглатывал, только в путь!

    Даже сквозь туман в голове Антону становится по-настоящему страшно. Они сейчас могут сделать с ним все, что угодно.

    - Ну, че замер? – Серов нетерпеливо хватает его за волосы, но Антон дергает головой в сторону.

    - Брыкаешься, козел? Тогда ему помочь придется, пацаны, - руки тут же скручивают за спиной, а Серов уже расстегивает ширинку.

    - Вы че, скоты, творите?!

    Резко опрокинутый в сторону Антон не успевает разглядеть своего спасителя, резко ворвавшегося в туалет. Тошнота накрывает окончательно, и его рвет прямо на пол. Сквозь шум в ушах слышится возня и крики, а потом наступает тишина. Кто-то подходит к нему.

    - Вот суки...

    Выграновский осторожно поднимает его за плечи и аккуратно опускает спиной к стене.

    - Эй, Тох? Ты как?

    - Нормально, - после рвоты дурман в голове довольно быстро рассеивается, а вот боль, наоборот, нарастает.

    - Давай в медпункт провожу? – голос Эда необычно тихий, а в глазах застыло что-то похожее на испуг.

    - Не надо, - в горле что-то хрипит и булькает, а по телу волнами расходится неприятная тяжесть, - все нормально.

    - Точно?

    - Уверен, - Антон пробует шевельнуться, но туловище тут же отзывается тупой болью в правом боку, - бля.

    - Сиди, не шевелись. Сейчас отойдешь немного – провожу до кровати тогда.

    Антон кивает и впервые смотрит на него так долго, близко и неотрывно. Скруджи тоже не отводит взгляда, мягко поддерживая его за плечо.

    - Спасибо.

    - Не за что, придурок упрямый, - Выграновский улыбается ему, аккуратно стирая большим пальцем кровь с разбитой губы.

***

    Антону шестнадцать, и все, что его волнует сейчас, что он вот-вот кончит прямо себе в штаны.

    - Эд, блять... - он шипит, когда Скруджи слишком сильно прихватывает кожу на шее острыми зубами и чуть оттягивает ее, - нас спалят же сейчас...

    - Да похуй, - Выграновский нетерпеливо трется об него крепким стояком, грубо сжимая и шлепая задницу, - больше не могу терпеть.

    Дрожа от охватившей их похоти, они быстро срывают друг с друга одежду. Антон, трясущимися от нетерпения пальцами, стаскивает с него куртку, а Эд дергает рубашку Шастуна так резко, что пара пуговиц со звоном падает на пол, но на них никто не обращает внимания. Расстегивая ремень и спуская штаны до щиколоток, Скруджи давит на плечи Антона, заставляя того опуститься на колени.

    - Давай, Антош...

    Антон без разговоров быстро берет его крупный член в рот, одновременно играя пальцами с покрасневшей от перевозбуждения мошонкой. Он старательно насаживается глубже, пробегается языком по головке, выбивая из Выграновского глухие гортанные стоны.

    - Су-у-ука, Шаст...

    Антон отрывается от своего занятия и покорно смотрит снизу вверх на Эда, который уже едва сдерживается, чтобы не оттрахать Шастуна прямо в рот. Член Выграновского давно стоит колом и слегка подергивается от возбуждения, а по головке стекает белесая крупная капля.

    - Вставай, - то ли хрипит, то ли стонет Скруджи.

    Антон быстро поднимается и склоняется над унитазом, опираясь на бачок руками, чувствуя, как Эд крепко обхватывает его бедра и тянет их на себя.

    - Растяни снач...

    Слова мгновенно тонут в крике. Антон еле успевает зажать себе рот кулаком, но боль такая резкая, что из глаз непроизвольно выбиваются мелкие слезы. Он зажмуривается, точно зная, что сейчас это пройдет, и старается максимально расслабиться. Выграновский, сволочь, даже не попытался растянуть его хоть немного, и сейчас яростно вдалбливается в него на сухую. Боль постепенно отступает, и теперь, с каждым толчком, Шастуна обдает горячей волной, проходящей сквозь все тело разрядом молнии. Его собственный член давно стоит, но Антон даже не успевает коснуться его - при таких сильных толчках парню приходится крепко держаться за бачок обеими руками, иначе обезумевший Выграновский просто впечатает его в стену.

    Потом они курят прямо там же, в туалете, открыв маленькую форточку.

    - Что, опять совсем ебанутые попались? – Антон выпускает из легких густой дым, рассматривая покусанные пухлые губы Скруджи.

    - Да вообще, пиздец, - Эд затягивается, отстраненно глядя в окно.

    - Тебе немного осталось. Скоро восемнадцать, и съебнешь отсюда, наконец-то, - Шастун на год младше Выграновского, и ему париться здесь еще два года.

    Эд вчера вернулся. Уже вторая семья отказалась от него за прошедший год. Как ни допытывался Антон, Скруджи упрямо не распространялся на эту тему. Конечно, он не подарок, но Лопух-то осел, остался. А Эдик возвращается уже второй раз, каждый раз трахая Антона так остервенело, что тот потом два дня не может нормально сидеть.

    Полтора года назад Лариса Петровна ушла на пенсию, и ее сменил молодой, амбициозный Станислав Шеминов. Примерно тогда же Выграновский уехал в первый раз. Антона ломало. Жутко крутило все долгие три недели, пока Эд жил в приемной семье. Тоска по Лопуху не шла ни в какое сравнение с гнетущей болью от отсутствия Скруджи. Антон даже не заметил, не сообразил, когда так неотрывно, прочно, намертво прикипел к нему. Ванька был просто другом, хорошим, верным. А вот Выграновский, сука, стал всем. Смыслом, миром, радостью, воздухом. Абсолютно все в жизни Шастуна каким-то чудным образом в один момент оказалось связано с Эдом, который незаметным, сладким ядом разлился в крови и впитался в кожу, распространяясь на внутренние органы. Антон помешался – он думал о нем постоянно, послал к далеким херам учебу и вообще все. На глаза словно шоры лошадиные надели – перед ним всегда был долбанный Скруджи, ухмыляющийся своей пошловатой, грубой улыбкой. И когда он уехал, Антон впервые всерьез задумался о настоящем побеге. Но план даже не успел обрасти деталями – Эд вернулся, едва не затрахав Шастуна в тот же день до потери сознания.

    И вот он снова вернулся. В этот раз Антон реагировал проще, уже не мечтал сбежать, рационально рассудив, что далеко уйти вряд ли удастся, а вот загреметь в ментовку – это раз плюнуть. Шеминову, конечно, было пока далеко до Петровны в плане дисциплины, но нарушений он тоже не любил. Да и нарываться Антону не хотелось.

    - Надеюсь, в следующий раз нормальные попадутся, - Эдик метко отправляет окурок в унитаз.

    - В следующий раз?! Тебе, блять, и так повезло, что в семнадцать лет тебя уже дважды забирали. Обычно такие взрослые не интересны.

    Сам Антон еще ни разу не покидал стен детского дома. Раньше он дико завидовал ребятам, которые вприпрыжку, за руки с новоиспеченными родителями выходили за ворота. Его же словно не замечали – женщины смотрели на него с жалостью, мужчины – с легким презрением. Слишком тощий, нескладный, длинный. Когда усыновили Лопуха, Антон понял, что дело, похоже, совсем не во внешности – Лопушок-то мало походил на несчастного сиротку со своими сытыми щеками и пузцом. И, тем не менее, его тоже увезли. И он, в отличие от Скруджи, не вернулся. И даже не написал ни разу, козел.

    Теперь Антон уже не мечтал о родителях. Поздновато, да и мечты о самостоятельной, вольной жизни куда слаще.

    - Уеду в кругосветку, - сказал он как-то Эду, когда они вместе сидели в укромном уголке на лестнице, ведущей на чердак.

    - А бабки где возьмешь? – Выграновский засмеялся своим хриплым, тихим смехом, от которого по телу Шастуна пробежала искра, - это недешево, наверное.

    - Заработаю, - конечно, это выглядело слишком слащаво и наивно, но Антон позволил себе эту маленькую слабость и прижался к Выграновскому, - или украду.

    - Вот это более реально.

    - Поедешь со мной?

    Скруджи промолчал тогда, но долго перебирал в своей ладони пальцы Антона.

    А уж через полгода Выграновский снова уехал.

    Когда он сообщил Антону, что его снова заберут, Шастун не поверил. Слишком уж неправдоподобно.

    - Да ты гонишь!

    - Серьезно, - глаза Эда странно блестят, и Антон чувствует, как что-то внутри холодеет под этим слишком ярким блеском.

    - Ну, ты даешь, - Шастун старается не показывать разочарования, - да все равно через месяц вернешься.

    Конечно, вернется. Иначе нельзя. Антон привык, что он возвращается, привык, что он всегда рядом. Привык тонуть, как сейчас, в серых, непроглядных омутах его глаз, и до изнеможения трахаться по туалетам.

    - Нет, - Скруджи непривычно серьезен, не хохмит, не сыплет пошлостями и не затыкает Шастуна грубым поцелуем.

    - Нет?

    - Не в этот раз. Теперь все будет по-другому.

    Антон сглатывает, слегка отодвигается и изо всех сил пытается натянуть на лицо безразличную маску.

    - В смысле?

    Выграновский облизывает свои губы и медленно, почти невесомо целует Антона. Тот не шевелится, без остатка растворяясь в этой столь несвойственной Скруджи нежности.

    - Я уже не вернусь, Антош. Они, типа, крутые бизнесмены. Бабки, заграница. Это мой шанс, понимаешь? Я не хочу его отпускать.

    - И зачем "типа крутым бизнесменам" отродье, вроде тебя? Разве они не должны хотеть маленькую девочку с бантом? – главное, чтобы сейчас голос не задрожал. Антон втягивает носом влажный воздух, отчаянно пытаясь успокоиться.

    - Я не знаю, - Эда будто распирает изнутри, и он не сдерживает радостной улыбки, - Тох, пойми. Это шанс выбиться в люди. Такого уже не будет.

    И Антон понимает. Действительно, понимает. Состоятельные семьи приходили крайне редко, а уж за семнадцатилетками – так вообще никогда. И чем только их Эд зацепил?

    - Значит, прошлые семьи тебя не устраивали, потому они не были богатыми?

    Скруджи морщится и мотает головой.

    - Там вообще другое.

    - Какое? – раз уж начистоту, так по-честному до конца, - почему ты возвращался?

    - Короче, - голос Выграновского возвращает себе свой пренебрежительный тон, - в этот раз я в лепешку расшибусь, но зацеплюсь там. Похуй, что было раньше. Теперь речь о моем будущем. И я не упущу эту возможность.

    - А я? – как же, сука, мерзко. Антон ненавидит себя в данный момент, но мысль, что Эд уедет насовсем, невыносима.

    Выграновский долго смотрит на него, а потом снова целует. И снова так нежно, что Шастун не выдерживает. Прижимается к нему, льнет под грубые, большие ладони и плавится от обжигающих кожу касаний.

    - Прости, Тох...

    Антон молчит, старательно, почти маниакально впитывая в себя каждый поцелуй, прикосновение пальцев и хриплое дыхание, чтобы оставить себе хоть это.

    - Прости.

    - Да заткнись ты!.. – Антон резко подается навстречу, стягивая с плеч Выграновского кожаную куртку.

    Они опять в туалете, в кабинке, которая дальше всех от дверей. Сейчас вечер, и по коридору слоняется слишком много народу. В любой момент их могут застукать, но Шастуну сейчас наплевать абсолютно на все. Он снова окунается в свой персональный омут, который грозит вот-вот погубить его.

    - Нет, Тош, - Скруджи на секунду отстраняется и берет лицо Антона в свои руки, заглядывая в глаза, - не только за это. Вообще за все прости.

    - Ладно, - возбуждение уже настолько сковывает мозг и тело, что Антон сейчас готов сказать все, что угодно, лишь бы скорее почувствовать его, снова ощутить приятную тяжесть его тела и потеряться в сногсшибательных ощущениях.

Выграновский резко разворачивает его от себя и заставляет опереться руками в стену. Антон выгибает спину настолько, насколько позволяют мышцы, старательно прогоняя из головы оставшиеся там мысли. Думать он будет потом. Сейчас - только Эд и его руки, оставляющие на бедрах синяки. Темп постепенно наращивается, а дыхание безвозвратно сбивается. Антон сдавленно хрипит, когда Скруджи своим членом задевает что-то внутри. Судорога пронзает напряженное тело, и Шастун бурно кончает, не успев притронуться к себе. В глазах стоит такой туман, что он с трудом держит тело в равновесии, пока Эд вдалбливается в него все сильнее и яростнее, рыча от удовольствия и впиваясь короткими ногтями в кожу на боках.

    Что именно происходит в следующую секунду, Антон понять не успевает. Он слышит чей-то крик, Эда отбрасывает от него, а сам он падает на колени от неожиданности. Сильный удар в челюсть немного отрезвляет, но лицо тут же вспыхивает от ослепляющей боли.

    - Кто это был? Кто вас застал?

    Я едва не забываю дышать. Поглощенный рассказом, сижу совершенно неподвижно, словно статуя. Антон нехотя выныривает из воспоминаний и, бросив на меня странный, нечитаемый взгляд, отворачивается.

    - Не важно, - он встает с кровати и уходит к столу.

    - Как это не важно? – хочется пойти за ним. Я прекрасно вижу, как нелегко далось ему это откровение, и сейчас с удовольствием обнял бы его безо всяких эротических подтекстов. Просто, чтобы поддержать.

    Антон оборачивается. Воспоминания, очевидно, ударили гораздо больнее, чем он ожидал. В застывших глазах стоит густая дымка – он все еще там, в этой кабинке, где только что занимался сексом с Выграновским.

Больше он ничего не скажет мне сегодня.