Часть 7. Рубикон

Это уже, блять, не смешно.

    Но приятно.

    И стыдно.

    Но больше приятно.

    Отбрасываю со лба взмокшие волосы, протираю глаза и слушаю.

    По телу прокатываются сладкие остаточные разряды, пульсируя электричеством где-то под кожей, проникая в кости, заполняя расслабленные мышцы, и мягко оседают внизу живота. Сердце постепенно успокаивается, возвращаясь к привычному ритму, но кончики пальцев все еще мягко покалывает. Оргазм, накрывший меня прямо во сне, видимо, был таким мощным, что я до сих пор чувствую слабость в ногах, когда пытаюсь шевельнуть ими. Мокрые трусы начинают противно холодить кожу, и мне таки приходится выбраться из-под одеяла.

    Какое счастье, что Алены нет дома. Даже не представляю, что бы сказал в свое оправдание, проснувшись в луже собственной спермы.

    Это уже клиника. Стационар. Или даже что похуже. Желательно с решетками на окнах и трехразовой капельницей с бромом, чтобы выбить, наконец, из башки и другого места всю дурь.

    Но упрямая дурь поддаваться не желала.

    Прохожу мимо зеркала, останавливаюсь и с отвращением рассматриваю самого себя. Отлично выглядишь, Арс. Особенно живописно смотрится мокрое пятно на синих трусах и нижнем крае футболки.

    А все Шастун, просто блестяще исполнивший теперь уже главную роль в моем сновидении. Остается только аплодировать и требовать вручить ему Оскар за столь фантастический талант.

    Под душем становится лучше. Теплая вода мощным потоком смывает остатки ночного позора, вместе с белыми засохшими следами на коже. Старательно и тщательно намыливаюсь, глубоко вдыхая резкий, терпковатый аромат геля для душа. Подставляю лицо под тугую струю, чувствуя, как мысли вместе с мыльной водой исчезают в водостоке.

    Так хорошо. Никогда раньше не получал столько удовольствия от этой незатейливой процедуры.

    Мне срочно нужен секс. Не пошлые ночные видения, а реальный. Потому что иначе я точно сойду с ума от недотраха и зудящего неудовлетворенного желания. Раньше, до отношений с Пашей, с этим вообще проблем не было. Как только мне нужен был секс, а тогда нужен он мне был почти всегда, я просто занимался им. Благо, в желающих поучаствовать никогда недостатка не было. Потом появился Добровольский, который тоже не был любителем долгого воздержания. Потом Алена. Тут уже все стало скромнее, но опять же, острого недостатка не было.

    А вот теперь был. И еще, блять, какой острый. В принципе, если принять тот факт, что с Аленой у нас все закончилось, то можно снова пуститься в свободное плавание. Я все еще выгляжу привлекательно, глупо отрицать, поэтому, думаю, что найти компанию на вечер особого труда не составит. Взять ту же Ксению Сергеевну, которая совсем не двусмысленно улыбалась мне вчера весь день.

    Вот только проблема в том, что теперь мне, до противной ломоты в коленках, хотелось секса с одним определенным человеком. Который в этот самый момент восстанавливается после тяжелого сотрясения и даже не помышляет о том, что его уважаемый педагог постыдно дрочит на него, находясь в душе.

    Так, стоп.

    Что?

    И когда я потерял контроль над собственной рукой?

    Гель уже окончательно смылся с тела, по которому сейчас неистовым табуном несутся многообещающие мурашки.

    Нельзя. Не делать этого. Нельзя.

    Упрямо не закрываю глаза, потому что только так получается держать мозг и фантазию в узде. Все, Арс. Ты достаточно чистый, вали из ванной.

    Но, похоже, мое тело решило сегодня окончательно уйти в отрыв. Будто мне ночного разврата было мало. Рука несколько раз оглаживает член по всей длине, сжимая пальцами скользкую головку. Ощущения слишком мощные, и я откидываю голову на стену, глотая влажный, горячий воздух и на одну секунду прикрывая глаза.

    Это большая ошибка. Но я, плавно рассыпающийся на молекулы от накатывающего удовольствия, уже не осознаю этого. Ладонь продолжает уверенные движения, здравый смысл сердито показывает мне средний палец и громко хлопает дверью, а передо мной стоит Антон.

    Он чувственно улыбается, мягко гладит мои плечи и грудь, которая вот-вот разорвется изнутри под бешеным напором сошедшего с ума сердца. Целует меня, прижимает к стене и скользит вниз, плавно опускаясь на колени.

    Тело внезапно прошибает мощнейший разряд, а перед глазами тут же разливается разноцветная радуга. Слабый глухой стон срывается с губ в тот момент, когда ладонь наполняется густой горячей спермой, просачивающейся между сжатыми пальцами. Неимоверным усилием воли пытаюсь заставить себя удержаться на ногах, но колени предательски подкашиваются, и я обреченно сажусь прямо в ванну под упругие струи воды.

    Ловушка захлопнулась. Вернее, я сам добровольно зашел в нее и старательно запер дверь, опрометчиво выкинув единственный ключ в окно.

    Прохладное утро и ледяной ветер, назойливо норовящий пробраться под пальто, прекрасно отрезвляют слишком затуманенную голову. Я специально не застегиваюсь, чтобы холод привёл в чувство разгоряченное сильными "впечатлениями" тело. В автобусе, внезапно, мне достается свободное место. Когда дурман от душа и сна проходит, я, наконец, запоздало вспоминаю вчерашний разговор Стаса. Он точно говорил с кем-то про Антона. Обещал кому-то что-то, связанное напрямую с ним, когда Шастуна выпишут из больницы. А случится это завтра после обеда. Возможно, стоило бы предупредить Антона. Но о чем? Я даже сам не понимаю, что именно слышал, не то, что пытаться объяснить это Антону. Как это будет выглядеть?

    «Я вчера совершенно случайно подслушал разговор Шеминова. Он говорил по телефону с кем-то о тебе. Похоже, он что-то замышляет. Будь-ка поосторожнее, Антош. И вообще, просто лучше не выходи из моего кабинета. Сейчас поставим тебе тут кровать»

    Да уж, аргументы так себе. Просто оставлю все, как есть. В конце концов, я всегда буду рядом и, надеюсь, вовремя замечу, если Стас попытается втянуть Антона в какую-нибудь сомнительную авантюру.

    Нужно дать голове передышку от Шастуна. Ну ей-богу, ненормально столько думать об одном человеке. Это настоящее помешательство, которое так внезапно затянуло меня в свой крутой круговорот, то и дело хорошенько сталкивая нас с Антоном лбами на поворотах.

    А еще я почти забыл, что вчера приходила Алена. Не сказать, что я сильно удивился, увидев ее в квартире. Все-таки, все ее вещи до сих пор находились у меня. К тому же, вчерашним утром, я перевел ей долг, все сто тысяч. Семьдесят из которых, мне любезно и неожиданно занял Позов, кстати, горячо заверивший, что возвращать быстро совсем не обязательно.

Я не был готов к разговору. Очень надеялся, что она просто заберет свои вещи и уйдет. Глядя на нее, я честно искал внутри хоть какие-нибудь отголоски того, что я раньше, ошибочно, считал любовью. Но не находил. А она не уходила. Долго кусала губы и ломала тонкие пальцы, а потом вдруг начала сбивчиво извиняться, за то, что наговорила тогда. Клялась, что не думает ничего подобного, что ляпнула сгоряча, что это всего лишь моя работа, а она подумала невесть что. Расплакалась, умоляя простить ее и все забыть. Я слушал ее молча, абсолютно безэмоционально, не перебивая. Сказать ей, что отчасти это именно она раскрыла мне глаза, на то, что происходит со мной, я не решился.

    Вчера она так и ушла без вещей. Сквозь слезы пробормотала, что заедет за ними позже. Мне ничего не оставалось, как согласиться.

    А ведь уже завтра Антона выписывают.

    Эта мысль радует и огорчает одновременно. Не знаю, что больше. Для меня ежедневная церемония поездки на другой конец города в больницу утром и вечером уже стала приятной традицией. Как и покупка зеленых яблок, которые исчезали с молниеносной скоростью. И, конечно же, встречи с Антоном, который с каждым днем открывался все больше, встречая меня неизменной улыбкой. Он стал выглядеть гораздо лучше. Бледность отступила окончательно, и теперь на щеках Шастуна все чаще появлялся едва заметный румянец. Синяки оставались, но не выделялись так сильно, как раньше. Он уже мог ходить самостоятельно, не сгибаясь от пронизывающей грудь резкой боли или головокружения.

    Мы говорили. Так много теперь, что я не успевал удивляться тому, как легко подбираются темы. С Антоном вообще было легко. Стало легко. Смеяться, рассуждать и даже просто молчать. Как оказалось, с ним можно обсуждать практически что угодно, начиная сериалами и заканчивая моей утопической диссертацией, которая с каждым днем приобретала все более реальные шансы остаться в этой самой утопии навсегда. Мысли Шастуна по этому поводу, правда, были весьма и весьма лаконичны.

    - Конечно, нужно писать. Вы же не будете всю жизнь в том гадюшнике пахать? А чтобы продвинуться дальше, диссертация как раз таки не помешает.

    К зыбкой теме его ориентации мы больше не возвращались. Я видел, что Антон пока не готов поделиться со мной откровенно, а слушать его неуклюжие попытки выдать за правду то, что таковой не является, мне больше не хотелось. В конце концов, как только он созреет – я буду рядом, чтобы выслушать. А интуиция подсказывала мне, что это произойдет. Пусть не очень скоро, но я точно двигался в верном направлении. Возвращаться к беседам в моем кабинете не хотелось. Здесь, в больнице, мы были с ним на равных. Не педагог и воспитанник, а просто два человека, которые пока, конечно, не друзья, но уже, как минимум, хорошие знакомые, которые приветливо улыбаются друг другу при встрече.

    И один из них смотрит откровенную порнушку с участием другого по ночам. Все хорошо.

    - А у вас есть дети?

    Неожиданный вопрос резко выдергивает меня из размышлений, словно из теплой ванны в прохладную комнату. Вскидываю на Антона глаза - он расслабленно сидит на кровати, поджав колени к груди и опершись спиной на стену.

    - Что, так плохо выгляжу?

    Антон беззлобно ухмыляется, отчего на его щеке появляется чуть заметная ямочка.

    - Совсем наоборот.

    Заталкиваю назойливый вопрос «Как именно?» поглубже и невозмутимо продолжаю диалог.

    - Нет. Если только те, о которых я не знаю.

Антон смешно округляет глаза.

- Даже так?

- Даже так.

    - И, что, ваша жена не настаивает?

    Теперь вскидываю бровь уже я. Выпрямляюсь на стуле, на котором сижу задом наперед, сложив локти на его спинке. Беседа начинает принимать более интересный оборот.

    - Разве вы не женаты?

    - С чего вдруг такие вопросы? – настороженно интересуюсь я, но Антон лишь пожимает плечами.

    - Просто мы все время говорим обо мне, а я о вас совсем ничего не знаю.

    Справедливо. Кроме моего имени, он, действительно, ничего не знает обо мне. События последних дней так тесно переплелись вокруг него. Все время я или был на работе, думая об Антоне, либо ехал в больницу, думая, опять же, снова о нем. Свободное время на себя теперь заключалось только в ночном сне, но теперь опять же исключительно в присутствии вездесущего Шастуна. Замкнутый круг. Выходить из которого, правда, с каждым днем не хотелось все сильнее и сильнее.

    - С чего ты решил, что я женат?

    Короткий кивок на перстень, украшающий безымянный палец моей правой руки.

    - Это не обручальное кольцо.

    Антон слушает, внимательно следя за мной. Он намеренно не меняет тему, но и не давит. Просто ждет, прекрасно видя, как я неосознанно напрягся. Теперь пришел мой черед делиться и открываться.

    - Это перстень.

    - Красивый.

    Он почти врос в кожу, и я давно перестал ощущать его на руке, словно бы это часть тела. Сейчас, перекручивая его на пальце, я чувствую, как воспоминания заполняют меня, будто прохладная вода, которая вот-вот перельется через край. А готов я к этому или нет, особенно в присутствии Антона, пока понять не могу.

    - Это подарок.

    Сейчас было бы вполне логично, если Антон, слегка смутившись, быстренько перевел бы разговор в другое русло, попутно пробормотав, что это вообще не его дело. Но этого не происходит. Он просто продолжает жадно следить за мной, ловя каждое движение, и от этого становится немного не по себе. Наверное, он точно так же ощущал себя раньше, когда я нависал над ним хищным коршуном, впитывая каждое его редкое слово и скупую эмоцию.

    - Чей?..

    Давай, Арсений. Он ведь открылся тебе, подпустил так близко, как, возможно, давно никого не подпускал. И теперь ждет от тебя ответного шага. Разве это не твоя идея – говорить правду, чтобы потом также услышать ее в ответ?

    - Друга...

    Выдохни.

- Одного... Одного хорошего знакомого.

    Антон прикусывает губу, по-птичьи склоняя голову вбок. Трудно понять, о чем он думает в этот момент. Наверное, не верит. Слишком уж я волнуюсь, говоря про просто «хорошего знакомого».

    - Там что-то написано.

    Выпускаю слишком загустевший в легких воздух и покорно снимаю перстень. На пальце под ним остается светлый след.

    - Hands remember, - протягиваю перстень Антону.

    О том, что именно помнили мои руки о Добровольском, Антону знать определенно не стоит.

    Шастун долго, со знанием дела, рассматривает украшение с разных сторон. Он держит его бережно, едва касаясь кончиками пальцев, словно это не прочное серебро, а хрупкая льдинка. Вскользь проводит по ободу подушечкой большого пальца, и я, почему-то, забываю дышать.

    - Очень красивый, - повторяет он и возвращает перстень, а его глаза вот-вот оставят на мне ожог.

    Когда Паша подарил его мне, я так не думал. Он казался мне слишком громоздким и уродливым. Все изменилось, когда Добровольский уехал. Тогда я по-другому взглянул на его подарок. К тому же, лучше носить его, чем тонкое золотое кольцо, которое так стремилась надеть на меня Алена.

    Антон задумчиво молчит, провожая взглядом утренние облака за окном. Я привычно рассматриваю его. Не торопясь, медленно обвожу глазами контур его лица, губы, спускаюсь к рукам, телу. Даже в бесформенной толстовке и каких-то растянутых штанах он выглядит очень притягательно. Это притяжение буквально сквозит в его расслабленной позе, размеренном дыхании и машинальном движении пальцев, поправляющих светлые волосы. Странно, но это больше не пугает меня, как раньше. Мысли, которые роятся в голове в этот момент, теперь не заставляют стыдливо опустить взгляд и отвернуться. В груди разливается теплое, согревающее мышцы чувство, и я осторожно и жадно впитываю его, стараясь не упустить ни капли.

О чем думает сейчас Антон понять решительно невозможно. Да я и не хочу понимать. Потому что это очередной рубеж, пройдя который мы, надеюсь, станем друг другу еще ближе. Он-то мне точно, потому уже давно своими острыми локтями вытеснил всех, кроме себя, из моей головы.

И из сердца.

- Арсений Сергеевич?

    - Да?

    - Меня тоже интересует один вопрос.

    - Я слушаю.

    - Почему вы тогда сказали, что понимаете, каково мне?

    Надо же, он запомнил. Хотя, именно с того нашего разговора, он стал смотреть на меня по-другому, и, по правде говоря, вообще начал замечать. Глупо переспрашивать, когда именно, или прикидываться, что забыл. Антон прекрасно видит, что я все помню. Даже слишком хорошо.

    - Потому что я действительно прекрасно понимаю твои чувства.

    - Это не ответ, - Антон замирает, обхватывая пальцами свое запястье.

    Конечно, нет.

Откровение за откровение.

    - Потому что несколько лет назад у меня были отношения с мужчиной.

    Слова вырываются на свободу гораздо легче, чем я предполагал.

    Лицо Антона в этот момент описать трудно. Но я отчетливо вижу, как что-то внутри него лопается, разлетается на мелкие осколки, взрывается с оглушительным грохотом, отдаваясь яркими, ослепительными вспышками в застывших зеленых глазах.

    Молчу. Смотрю прямо на него, ожидая абсолютно любой реакции. Захочет ли он вообще услышать эту историю?

    Наконец, он отмирает. Смотрит на меня так, что в другой момент я точно усомнился бы в его вменяемости. Медленно свешивает ноги с кровати, садится на край и подается корпусом вперед, переплетая длинные пальцы между собой.

А мне неожиданно легко. Антон - первый человек, узнавший об этом. Алена не в счет, потому что на трезвую голову я бы никогда не рассказал ей правды. А вот Антону почему-то получилось. Без труда, без усилий над собой. Словно так и должно было быть изначально. Складываю руки на спинку стула и опускаю на них подбородок, расслабляя затекшую спину.

И рассказываю.

***

8:20

Я уже безбожно опоздал на работу.

Но сейчас на это так похрену, если честно. Все, что имеет смысл для меня, на данный момент сосредоточилось в блестящих глазах напротив.

- Почему вы не уехали с ним?

Антон не просто смотрит. Он берет штурмом, катапультами разбивая уже прогнившие от старости баррикады, безжалостно вторгается в то, что когда-то считалось личным, искусно проникает прямо в душу, упрямо пробирается глубже, впитывается в кровь и безболезненно расходится вместе с ней по телу. Он с такой легкостью подбирает ключи, что меня едва не скручивает от сладкого, какого-то извращенного удовольствия. Пусть читает. Пусть видит. Пусть знает все, как есть. Как он сам вчера сказал? Это моя суть, без прикрас. То, что составляет меня.

- Я не знаю.

Не верит.

И даже мотает головой, прищуривая свои невозможные глаза. Он снова хочет что-то спросить и уже приоткрывает рот, но в последнюю секунду передумывает, а губы так и остаются распахнутыми в немом вопросе.

В голове шумит так сильно, что из ушей сейчас пойдет кровь. Я даже не пытаюсь себя контролировать. Просто плыву по бешеному течению горной реки, неистово колотясь обо все выступающие острые камни и пороги. Ближе, чем сейчас, нам уже не быть. Завтра все вернется на круги своя, а в этой палате навсегда останется наш маленький Рубикон. Антон такой сейчас. Он близко, он пьянит, он дурманит, сводит с ума. Грубо и без шансов на восстановление рвет все предохранители и несчастный здравый смысл, который еще не отошел от утреннего инцидента.

Просто поцелуй его. И плевать на последствия.

Едва не дергаюсь от этой крамольной, но такой желанной сейчас идеи.

Так как там говорится: лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и потом жалеть всю жизнь?

    Опоздание не осталось незамеченным, но Стас слишком занят с ревизорами, поэтому просто махнул на меня рукой. К обеду проверка закончилась. И закончилась на удивление удачно. Шеминов, окрыленный успехом, экстренно собрал весь персонал в актовом зале, налив каждому по полному бокалу шампанского, за которым съездил самолично, и произнес несколько высокопарных фраз о том, как он горд работать с нами, что мы, вообще, чудо-сотрудники, и в честь этого торжественно отпустил всех после обеда домой. Во время своей проникновенной речи он несколько раз бросил на меня весьма многозначительные взгляды, а после подошел и, оставшись один на один, поблагодарил за «личный вклад». Под личным вкладом понималось мое почти бессменное присутствие в кабинете, который был выделен ревизорам, чаепития и обеды с ними, а так же долгие, задушевные беседы, которые вела со мной Ксения Сергеевна, вместо полагающегося ей просмотра отчетов и планов, оказавшаяся, кстати, главой всей проверки. В итоге Стас просто сдал меня ей в рабство на долгие два дня.

    Стоит поехать домой и как следует отоспаться. Теперешние мои ночи меньше всего подходят для спокойного сна. Слишком уж бурную деятельность развивает строптивый мозг, тщательно, даже маниакально прорисовывая столь реальные, будоражащие картины и образы. Так может хоть дневной отдых поможет восстановить силы?

С этими благородными мыслями я сажусь в автобус до больницы.

В коридоре необычно многолюдно. Наверное, потому что раньше я всегда бывал здесь или рано утром или вечером, когда большинство докторов и медсестер или еще не успели придти или уже уходили домой. Сейчас же, пробираясь по непривычно узкому коридору из-за большого количества людей, чувствую себя стальным ледоколом, прокладывающим путь среди толстых льдин. Ноги уже знают дорогу к нужной двери, и я не сразу замечаю парня, сидящего на скамейке рядом с палатой Антона.

- Здравствуйте. Вы Арсений Сергеевич?

Светловолосый, пухловатый и невысокий. Клетчатая рубашка, джинсы и телефон в руке.

- Здравствуйте. Да. Мы знакомы?

- Нет, - он поднимается на ноги, странно мнется на одном месте и кладет телефон в задний карман, - меня зовут Дмитрий Журавлев.

Ах, вот ты какой. Интересно, что могло понадобиться от меня человеку, чей номер Антон знает наизусть?

- Друг Антона, - приветливо улыбаюсь протягиваю руку, - наслышан. Приятно познакомиться.

Но Дима не спешит пожимать ее. Он вертит головой, цепляясь взглядом за мимо идущих людей, и вообще явно нервничает.

- Да, друг, - с вызовом сверлит меня взглядом и вскидывает подбородок, но все равно едва ли достает мне до плеча, - давний.

Интонация и явно недружелюбный настрой выбивают меня из колеи.

- Вы часто ходите к нему, - не вопрос, а грубое утверждение.

Пока я решаю, стоит ли вообще продолжать нашу милую беседу в подобном нахальном тоне, следом, прямо в лоб, прилетает еще более бестактный вопрос.

- Зачем?

Ну, это уже перебор.

- Вам не кажется, что это мое дело?

- Нет, не кажется, - Журавлев едва сдерживается, чтобы не повысить голос, благо, Броуновское движение вокруг нас не прекращается ни на миг, - он мой друг и я бы очень хотел знать, что вам нужно от него?

Оп. Резкое осознание бьет прямо по макушке. Выпрямляюсь и расправляю плечи, поднимаясь над ним еще выше, и уже по-новому смотрю на Дмитрия. Неужели, я все-таки был прав, когда заметил необычную улыбку Антона при упоминании Журавлева в разговоре?

- Он мой подопечный. И я тоже волнуюсь за него.

- Подопечный, а не сын, - едко выплевывает он, подходя ближе. Беседа явно накаляется, и я с облегчением думаю, что если он прямо сейчас вдруг решит врезать мне на почве ревности, то вполне возможно, просто не достанет. Как он вообще до Антона-то достает?

- Заботиться можно только о детях? – уже не вижу смысла играть в любезности, и отвечаю ему столь же презрительно-раздраженным тоном.

- Заботиться?! – он ядовито ухмыляется и прищуривает глаза, сжимая толстые пальцы в кулаки, - это теперь так называется?

Не успеваю понять, что именно он имеет в виду, как вдруг он неожиданно резко хватает меня за локоть, наклоняя к себе, и шипит прямо в ухо.

- Слушай сюда, заботливая тетушка. Убери от него свои клешни и прекрати строить из себя мать Терезу. Думаешь, получится втереться к нему в доверие, подкармливая яблоками и сидя здесь часами?! Тоже мне, родитель! Оставь его в покое и начальничку своему это передай. Имейте в виду, что и на вас управа найдется.

Выдергиваю руку, едва сдерживаясь, чтобы прямо сейчас не вмазать ему, а в голове творится полный бедлам. Не понимаю решительно ничего. Дима смотрит на меня смело, с тем же вызовом, приподняв голову и поджав губы.

- Уходите отсюда.

- С чего бы? - это вряд ли, приятель. Нос не дорос приказы отдавать.

- Оставьте его в покое хотя бы здесь, - внезапно почти умоляюще, и я окончательно запутываюсь в безумных предположениях.

- Я не понимаю, о чем ты говоришь. Но если объяснишь мне, я постараюсь помочь Антону. О чем бы ни шла сейчас речь, я помогу.

Он дергается в сторону от меня с брезгливой гримасой.

- Засунь себе свою помощь...

Он разворачивается и резко уходит, оставляя меня с полностью охеревшим, если не сказать хуже, лицом и абсолютно не втупляющим, что вообще происходит.

Антон встречает меня знакомой, но удивленной улыбкой.

- Вы решили сегодня забить на работу окончательно?

Улыбаюсь в ответ и рассказываю о причине столь раннего посещения.

- Кстати, познакомился только что с твоим другом.

- С Диманом?

- Ага. Интересный парень.

В живописные подробности нашей великосветской беседы Антона пока решаю не посвящать.

- Еще какой, - Шастун тепло смеется, - видели бы вы его после трех рюмок.

Да он и на трезвую голову колоритный, а уж по пьяни точно разукрасил бы меня сейчас. Только я пока никак не могу понять, за что же именно.

- Он очень волнуется за тебя, - решаю подойти со стороны, но любопытство нещадно распирает изнутри.

- Да он постоянно преувеличивает. Прилетел с таким видом, как будто я тут при смерти лежу и вот-вот отъеду.

- Да уж. Очень беспокоится за тебя. Это видно по нему невооруженным взглядом.

Антон настороженно замирает, а потом качает головой с ехидной усмешкой.

- Э-э-э... нет, Арсений Сергеевич. Это не то, о чем вы подумали. Диман – нормальный. У него и девушка есть, а мы с ним просто друзья.

- С чего ты взял, что подумал об этом? – а подумал я, действительно, именно об этом.

- Потому что, вы об этом подумали, - кивает Антон, хитро глядя исподлобья.

Значит, все мои предположения пролетают мимо.

- Ладно. Во сколько завтра выписка?

- Денис Иванович сказал, что только после двенадцати, - Антон мгновенно гаснет, как будто кто-то внутри него щелкнул выключатель.

- Я за тобой приеду. Ну, или Валентина Семеновна, на крайний случай.

- Да я бы и сам добрался, - Антон с тоской смотрит за окно, - дорогу знаю.

Сажусь на край кровати, перехватывая его взгляд.

- Совсем не хочется возвращаться?

- Совсем.

Едва успеваю сжать в кулак ладонь, которая уже потянулась к руке Антона, лежащей на одеяле.

Я с тобой.

- Скорее бы уже свалить оттуда, - он закусывает губу, с грустью глядя на меня, - весной - днюха. И все, свобода.

- Думаешь, совсем одному легко?

- В любом случае лучше, чем там.

Ох, сколько же у меня вопросов. И так мало времени, чтобы сейчас тратить его на них.

- Неужели в детдоме не останется ничего, что бы ты вспоминал с радостью?

Антон задумывается на секунду, но даже её хватает, чтобы я привычно погрузился в него с головой и без акваланга, забыв набрать в грудь воздух. Да и зачем он мне вообще, когда по венам уже течет что-то другое?

- Есть кое-что. Вернее, кто.

Сжимаюсь и едва не втягиваю голову в плечи от волнения и напряжения. Сердце который раз за день заходится в неистовом, сумасшедшем ритме, исступленно колотясь о грудную клетку, каким-то чудом не ломая ее к чертям. Не дышу, не моргаю и вообще не шевелюсь, чтобы не вспугнуть, не упустить и не отдать этот момент. Антон прямо передо мной. Протяни руку и дотронешься. И если прямо сейчас не поцелую его, то...

- Эд Выграновский. Его усыновили полтора года назад.

Что-то внутри все-таки ломается.