Часть 6. Изъяны и слабости

Смотреть на него после недавнего сна... затруднительно.

- Вы сегодня рано.

Он сдержанно улыбается мне и кивает, а я не могу отделаться от слишком яркого воспоминания о другой его улыбке, которая два часа назад целовала меня в губы.

Что я сказал? Затруднительно?

Невозможно. - Привет, - нужно срочно начать отвлеченный разговор, пока я окончательно не завис на его лице, - как самочувствие?

- Нормально. Денис Иванович сказал, что мне повезло. Обычно люди после таких сотрясений гораздо дольше восстанавливаются.

С Денисом Ивановичем, тем самым голубоглазым доктором, я только что встретился в коридоре. Он очень приветливо улыбнулся мне, словно старому знакомому, и горячо заверил, что опасность рецидива миновала, но Антону следовало остаться под наблюдением еще на несколько дней, чтобы закрепить достигнутый эффект.

- Знаю. Я говорил с ним. Но тебе пока нельзя возвращаться обратно. Побудешь здесь еще немного.

Мелькающее в его взгляде облегчение слегка озадачивает меня. Я ожидал разочарования или огорчения от новости, что придется задержаться в больнице, но Антон лишь машет рукой.

- Да без проблем. Здесь не так уж и плохо.

Он осторожно приподнимается на кровати и свешивает босые ноги. Я неосознанно цепляюсь взглядом за ровную, но очень большую ступню и длинные пальцы. Какой же у него размер ноги? Хотя, с таким ростом явно не маленький.

- А тебе уже можно вставать? – с опаской интересуюсь я, глядя как он болезненно морщится и держится за грудь.

- Ну, до туалета-то я дойду, - хмыкает он, медленно выпрямляясь, - ух, как хорошо. Все тело затекло.

К счастью, переломов ребер у Антона не оказалось. Рентген не показал даже трещин, но сильные ушибы до сих пор напоминали о себе ноющей болью и темными синяками на груди, которые виднелись в слишком широком вороте больничной пижамы. Как и острые, выступающие ключицы, переливающие под кожей при каждом движении Шастуна.

Он делает осторожный шаг, потом еще один и еще. Сгибается, резко выдыхает и плотнее обхватывает себя рукой.

- Антон... - я бросаю портфель прямо на пол и вплотную подхожу к Шастуну, - подожди. Давай, я тебе помогу.

Он замирает, а я покорно жду разрешения прикоснуться. Секунда, две. Антон поворачивается, мельком заглядывая мне в глаза, и быстро облизывает губы, отворачиваясь и кивая. Я аккуратно, почти трепетно обхватываю Антона за пояс, а другой рукой беру его ладонь. Без массивных колец пальцы выглядят непривычно хрупкими. Запястье узкое и тонкое, оплетенное выступающими под кожей венами. Он шагает, и я чувствую, как напрягается от боли его тело под моей рукой. Мы медленно и молча движемся к двери, которая, как назло, оказывается вдруг совсем рядом. Туалет по коридору тоже не очень далеко, поэтому остаток пути просто прислушиваюсь к себе и собственным ощущениям.

А ощущения есть. И ещё какие.

Разные, непонятные, но неизменно сильные, без промаха бьющие прямо в солнечное сплетение, выжигающие воздух и оседающие где-то внутри тугим, пылающим узлом. Я не успеваю понять, хорошо это или плохо, как вдруг проклятая дверь с витиеватой «М» оказывается прямо перед нами, а Антон отстраняется от меня.

- Дальше я сам, - бормочет он, скрываясь внутри, а я остаюсь стоять перед дверью, безуспешно пытаясь утихомирить дребезжащее в груди сердце и непорядочно бурлящий разного рода фантазиями мозг.

Это неправильно.

Так не должно быть.

Я действительно извращенец.

Озабоченный.

Мне просто нужен секс. Конечно. Вот и ответ. Из-за суматохи последних дней, я слишком увлекся, погрузился в работу, которая, как метко вчера выразилась Алена, не стоила таких жертв. Вместо секса по вечерам с любимой девушкой, я без конца ломал голову, как подобрать к Антону нужный ключ, а потом – как оставить его в больнице без потерь для каждого из нас. Классический недотрах, который теперь проявлялся в ярких эротических снах, мастурбации под душем и ненормальном влечении к семнадцатилетнему, покалеченному парню.

Эта спасительная мысль почти успокаивает меня, когда Антон выходит и вопросительно смотрит на меня. Занятно, что за это время, мы с впечатляющим успехом освоили невербальное общение друг с другом и безошибочную взаимную телепатию.

Протягиваю руку и моя недавняя, стройная логическая цепочка в пух и прах разбивается о ледяную ладонь Антона.

В палате я довожу его до кровати, все еще бережно поддерживая и получая какое-то изощренное удовольствие от осознания такой беспомощной сейчас уязвимости Антона и моей будто бы власти над ним. Уже не пытаюсь понять, анализировать или даже оправдать. Просто упиваюсь моментом сполна, плотнее смыкая ладонь на упругих мышцах.

- Спасибо, - Антон смущен то ли моей помощью, то ли собственной слабостью. Понять сложно, потому что он слишком улыбается сейчас, а мой мозг без боя сдает одну позицию за другой, - вчера мне медсестра помогла. А сегодня я рассчитывал уже дойти сам.

- Ничего страшного, - его оправдывающийся тон претит, - мне не сложно. Врач сказал, что после сотрясения возможны сильные головные боли. Как твоя голова?

- Вчера вечером болела, но не сильно, - Антон приподнимает брови и смотрит за окно, где до сих пор не утихает ливень, - погода отстой.

- Еще какой, - соглашаюсь и сажусь на стул, приветливо встречающий меня знакомым скрипом.

Мы говорим о дурацкой погоде, о пробках, о плохих дорогах и даже об Ольге Бузовой. Темы незаметно сменяют друг друга, и я не успеваю сообразить, когда Антон, только что возмущавшийся ситуацией на дорогах, уже клянет засевшие в зубах «Мало половин», долбящие, по его невероятно точному выражению: «Из каждого утюга!». Говорим про детдом, про Диму Позова и Валентину Семеновну. Это, кажется, единственные люди там, вызывающие у Шастуна мало-мальски положительные эмоции, как я понимаю из его речи. Он не упоминает ни Стаса, ни кого-то из ребят, и я стараюсь максимально быстро перевести разговор в другое русло. Джек-пот неожиданно срывается в тот момент, когда я вскользь, абсолютно случайно упоминаю футбол. Глаза Антона бешено загораются – и вот он уже сыплет мне невыговариваемыми иностранными именами и непонятными терминами. Моих скромных познаний в этой всегда смутной для меня области хватает только на Криштиану Рональдо, потому что я видел его в рекламе когда-то, и на Аршавина – по той же причине.

- Это лучшая игра всех времен и народов!

Антон так искренне и неподдельно восхищается футболом, что мне просто хочется сидеть под этим теплым потоком информации о пенальти и овертаймах, и лениво щуриться от слишком солнечной улыбки. Согреваться в его непривычно доброжелательном настрое, азартно блестящих глазах и низком, приятном голосе.

Это финиш. Меня уже несет. Так быстро, ярко, пьяняще, безумно, что я рискую не выплыть. Кажется, даже сейчас затянуло уже так глубоко, что не хватит сил для одного решительного гребка наружу.

Не потому что слаб.

Потому что не хочется.

Я уже начал привыкать, что время с Антоном пролетает в разы быстрее. А тем более сегодня, когда он такой непривычно живой. Охваченный рассказом о недавнем матче Лиги Чемпионов, он продолжает взахлеб восхищаться игрой. Я отстраненно думаю, что готов сидеть здесь целый день, молча, просто слушая его. За сегодняшнее утро он сказал больше, чем за все время до этого, а я успел познакомиться с такими разными интонациями его голоса, ухмылками, улыбками, смехом и прищуром глаз. Тогда как раньше все, чем я мог довольствоваться, были упрямо поджатые губы и взгляд в никуда. Сижу сейчас перед ним и ясно понимаю, что каждое оскорбление и слово Алены вчера стоило одной лишь улыбки, не то, что такой яркой палитры эмоций, столь щедро доставшейся сегодня мне.

- ...и кстати, он ведь тогда с травмой играл, представляете? И все равно, смог вытащить последний мяч прямо из ворот! Голкипер от Бога!

Он ужасно одинок.

От этой мысли больно и неприятно, но это так. Антон так намолчался, так насиделся здесь абсолютно один, что сейчас просто не может наговориться. Не знаю, кажется мне или нет, но он словно рад сам с себя стянуть эту ледяную маску безразличия, доверчиво обнажая передо мной свое истинное лицо.

А я просто тону. Чувствую, как толща воды сдавливает грудь, но намеренно не делаю гребок. Покорно погружаюсь все глубже, где дышать невозможно.

Иду ко дну.

- А ты сам играешь? – абсолютно безобидный вопрос внезапно ставит Антона в тупик, а его улыбка мгновенно гаснет.

Долю секунды спустя я, с удивлением и злостью на себя понимаю, какую глупость только что сморозил.

- Нет, - он отворачивается к окну, а я готов поклясться, что вижу, как ледяная стена снова смыкается вокруг него.

Господи, ну что я за идиот? Так расплылся, что не контролирую, что несу. Какой, блять, футбол?

- Антон...

- Что? – он с вызовом вскидывает голову, сверля меня едким взглядом, который так сильно контрастирует с теми теплыми зелеными глазами, всего десять секунд назад, - я педик, забыли? А пидорасы не играют в футбол с нормальными ребятами, Арсений Сергеевич.

И поделом мне. Можешь еще добавить желчи в голос, чтобы в следующий раз я тщательнее следил за словами, а не пялился в полной прострации на твои губы.

- Прости. Я не хотел, - еще более коряво выразиться не выходит, и я просто обреченно качаю головой, - не хотел тебя обидеть. Извини.

Лицо Антона удивленно вытягивается, а в следующий момент он вдруг заходится смехом. Пока я недоуменно смотрю на него, судорожно пытаясь понять причину сего приступа, он несколько раз ойкает сквозь хохот, хватается за грудь, и снова смеется.

- «Обидеть»?! Арсений Сергеевич, вы разве не знаете, что слова «педик» и «обидеть» лучше не употреблять в одном контексте?

Смысл доходит до меня медленно, как до жирафа. Видимо мозг, потерявший надежду подстроиться под столь резкие смены настроения Антона, атрофировался окончательно.

- Даже не хочу знать, откуда ты понабрался этого.

Шастун прыскает и самодовольно ухмыляется.

- В детском доме еще не такого наберешься. А если серьезно, то меня уже давно не задевают подобные вещи. Как вообще может обидеть то, чем ты являешься? То, что составляет твою суть?

Это интересно. Мы вплотную подошли к очень опасной теме, которую старательно обходили уже давно. Аккуратно прощупываю почву, чтобы не оступиться и не сморозить очередную глупость. Стоит ли вообще спрашивать? Не лучше ли оставить все как есть, тем более, что Антон так раскрылся сегодня? Подпустил меня так близко, как никогда до этого. Но соблазн слишком велик, и я ступаю на тонкий лед.

- Меня очень давно мучает один вопрос.

- Какой? – Антон незаметно, но все же напрягается, думая, вероятно, о том же, о чем и я.

- Зачем? Зачем ты открылся? Почему сам обо всем рассказал?

Шастун глубоко втягивает в себя воздух, собираясь с мыслями. Пока он тщательно обдумывает ответ, я не спускаю глаз с его лица, жадно впитывая каждую эмоцию, морщинку, движение ресниц. Вероятно, другого такого шанса мне уже не представится, поэтому решаю идти до конца, несмотря на возможные неприятные последствия.

- Потому что, я тот – кто я есть. Не вижу смысла скрывать это.

- И все?

Я облизываю пересохшие губы. Это не то.

- Все. Я никогда не видел смысла скрывать это. Зачем таиться, если это – часть меня? Люди же не скрывают родимые пятна на лице или шрамы.

- Они маскируют их.

- Не все. Конечно, это то, что отличает их от остальных. Кто-то стыдится этого, а кто-то, наоборот, выставляет напоказ.

Не верю. Ни единому словечку.

- Ну и как? Неужели это сомнительное самоутверждение стоило того? Ведь ты практически превратил себя в изгоя этим признанием. Очевидно же, что подобные вещи не стоит афишировать, тем более в нашей стране. И уж тем более, находясь в детском доме, среди подростков.

Лицо Антона непроницаемо, но я подсознательно чувствую, что могу идти дальше. Передо мной больше не безжизненная, презрительная маска, как раньше, а абсолютно живой человек.

- Стоило. И мне абсолютно плевать на их мнение обо мне.

И снова не верю ни одному слову. Меня не покидает странное ощущение, что Антон убеждает меня в своих словах едва ли не меньше, чем самого себя. Нет, дело здесь, определенно, не в желании самоутвердиться. Он умен, и не мог не понимать, чем такое признание обернется для него. Точно уж не повышением самооценки.

- Смотрели «Игру престолов?»

Опять не успеваю за мыслями Антона и запоздало киваю.

- Конечно. От нее, как и от Бузовой, никуда не деться.

Антон задумчиво закусывает нижнюю губу, а я неосознанно повисаю на этом безобидном движении.

- Там был карлик, помните? Тирион Ланнистер. В одной серии он сказал такую вещь, которая меня очень зацепила. Не помню дословно, но смысл такой, что все свои изъяны и слабости нужно превратить в доспехи. Тогда никто не сможет добраться до тебя. Так себе философская мысль, конечно. И доспехи у Антона тоже так себе. Иначе он не лежал бы здесь с разбитой головой.

- Считаешь это изъяном? – ну вот и момент истины. Если и сейчас соврет, больше спрашивать не имеет смысла. А то, что он врет, я вижу вполне отчетливо. Не про цитату из сериала, а про то, что сказал до этого.

- Да. Но поделать с этим ничего не могу.

Вот теперь честно. Значит, мы на верном пути.

Я мельком бросаю взгляд на наручные часы и с сожалением отмечаю, что через пять минут мне уже придется бежать на остановку бегом, а через десять - рискую и вовсе опоздать.

- Пора? – Антон снова закусывает нижнюю губу, кивая на мою руку.

- Да, - внутри кошки безжалостно рвут в клочья что-то похожее на сердце, - наверное, даже вызову такси. На автобус, похоже, уже не успею.

- Простите. Это из-за меня.

Что же ты делаешь со мной?

- Да брось, Антон, - спешно набираю номер такси и вполголоса заказываю машину.

Девушка-оператор любезно обещает подать автомобиль через три минуты. Придвигаю стул обратно к столу, беру оставленный у входа портфель. Все, что хочется прямо сейчас – остаться здесь. Или забрать Антона с собой, сунув во внутренний карман пиджака, закрывая ото всех и всего. Ни то, ни другое, к сожалению, невозможно, поэтому просто берусь за гладкую дверную ручку. Медлю, надеясь непонятно на что.

- Можно просьбу, Арсений Сергеевич?

- Конечно, - я заинтригованно оборачиваюсь, а Антон не сводит с меня пристального взгляда.

- Я... Я бы хотел позвонить. Не дадите свой телефон?

Слегка озадаченный, я достаю мобильник и протягиваю Антону, вскользь касаясь его пальцев. Шастун быстро набирает номер по памяти, и это интригует меня еще больше. Чей номер он может помнить наизусть? Но мне хватает такта промолчать, поэтому я просто отхожу к окну, слушая дыхание Антона и длинные гудки в трубке.

- Алло? Да, Привет, Диман.

Весь обращаюсь вслух, задерживая дыхание и боясь шевельнуться.

- Да, знаю. Извини. Просто телефон разбился. Все нормально, я в больнице уже второй день. Да нет, все нормально, правда.

Любопытство едва не рвет меня на кусочки, когда Антон смеется и называет адрес больницы. Любопытство и, определенно, что-то еще. Что-то бесформенное, но уже очень ощутимое, знакомое, болезненно сдавливает ребра и едко, но метко замечает, что со мной Антон так не смеется. С этим Диманом он смеется по-настоящему. И приглашает его к себе.

- Ладно, тогда жду. Все, давай. Это чужой телефон.

Разговор заканчивается, и я, раздутый любопытством, как огромный воздушный шар, возвращаюсь к Антону.

- Спасибо, - Шастун улыбается мне с кровати, глядя снизу вверх, - а то моя труба разлетелась тогда на субботнике. Это Диман Журавлев. Он не детдомовский.

- Твой друг? – вполне логично. Дружить с воспитанниками у Антона не было никаких шансов.

- Ну вроде как да, - его взгляд теплеет при воспоминании друга, а я туго завязываю язык в узел и молча беру телефон. Это не мое дело. Это знакомый Антона. Меня не касается.

- Он приедет к тебе?

- Надеюсь. Сказал сегодня после обеда, ну или край – завтра, - Антон так воодушевлен, что я невольно задумываюсь, а только ли с другом он говорил? Одергиваю себя, но позорные подозрения уже копошатся, свиваясь между собой ледяным узлом скользких гадюк.

- Арсений Сергеевич?

Ох, Антон. Отпусти меня, или я уже просто не выдержу еще пяти секунд этой пытки.

- Да?

Шастун уже открывает рот, когда телефон звонит. Бесцветный голос робота на том конце оповещает меня о прибытии машины. Я кладу трубку, вопросительно глядя на Антона. Его взгляд непроницаем, но на губах играет мягкая улыбка. Она так похожа на ту самую, что мои внутренности мгновенно сводит приятной судорогой.

- Ладно. Вечером спрошу, - он беззаботно откидывается на подушку, - зонт не забудьте, Арсений Сергеевич.

Выхожу в коридор и срываюсь с места, лихо подстегиваемый временем.

И почему это «вечером спрошу» прозвучало как приглашение?

Я знаю, почему. По той же причине, по которой звонок Антона своему другу породил внутри меня не радость, от того что парень не так одинок, как казалось раньше, а что-то подозрительно похожее на ревность от мысли, что есть кто-то близкий. Кто-то, кто гораздо, в разы ближе меня.

Хватаю пальто из гардероба, но даже не надеваю, вылетая из здания. В машине тепло, сухо и настойчиво пахнет ванилью и табаком. Водитель невозмутимо уточняет адрес, и мы трогаемся с места. Откинув голову назад, я закрываю глаза.

Я уже утонул. Нужно просто признать это. Сказать самому себе, сформулировать, оформить в слова. Назвать своим именем то, что со мной происходит. Решиться признать, что весь секс с Пашей во сне (отличный, кстати, даже очень), не вызвал во мне и толики того, что пробудило появление Антона в самом конце. Что ни с Добровольским, ни с Аленой я не испытывал ничего похожего на то, что чувствую, находясь рядом с Шастуном.

К обеду я, вымотанный Стасом из-за приехавшей долгожданной проверки, чувствую себя пресловутой белкой в колесе. Едва я успевал занести ноги в кабинет, Шеминов тут же звонил, потому что ему без конца требовались отчеты, характеристики и даже медицинские карты, за которыми почему-то тоже должен был идти я. Не желая противиться шефу в столь важный день, я покорно исполнял роль его секретарши, приносил нужные бумаги и с обаятельной улыбкой поддерживал светскую беседу с проверяющими. К слову сказать, этими проверяющими были две женщины средних лет. Одна из них, Ксения Сергеевна, миловидная блондинка с тугим пучком волос на голове и весьма впечатляющим бюстом, смотрела на меня явно дольше, чем того требовали приличия. Похоже, Стас вовремя просек эту фишку, и поэтому звал меня едва ли не каждые полчаса.

- Да, - еще не успеваю приземлиться на желанный стул, когда телефон на столе снова дребезжит.

- Арс, нужны характеристики Леонова, Марченко и Шастуна.

Усталость мгновенно испаряется, и я настороженно интересуюсь вполголоса.

- Э... Стас, и Антона тоже?

- Да. Все неси, - он что-то говорит ревизоршам, слышится их приглушенный смех, а потом он возвращается ко мне, - давай, ждем. Кстати, ты голодный? Нам на обеде компанию не составишь?

Ну, конечно. Шеминов явно расслабился, увидев столь нетипичных проверяющих, одна из которых, к тому же, проявляет ко мне плохо скрываемую симпатию. Естественно, Стас извлечет из этого максимальную выгоду, таская меня за собой, словно ручного собачонка для забавы Ксении Сергеевны.

- Хорошо, - отключаюсь и достаю необходимые документы. Взгляд сам собой задерживается на имени, написанном темно-синим маркером на одной из папок: Шастун Антон Андреевич.

Выбегаю из кабинета, судорожно соображая, как бы незаметно увильнуть вечером. Если ревизия затянется, Стас меня не отпустит. А мне как раз сегодня нужно было обязательно попасть к Антону. Наш проникновенный разговор еще не был закончен, и я жадно желал его скорейшего продолжения.

Дверь на лестничную площадку неожиданно подводит. Второпях цепляюсь рукавом пиджака за ручку, и меня резко отбрасывает назад. В итоге папки тут же оказываются на полу, а вихрь из перепутавшихся в воздухе бумаг живописно оседает на ступени.

- Отлично, Арс, - рукав оказывается целым, на удивление.

Я бросаюсь собирать документы, лихорадочно сортируя их по фамилиям. Хрупкие листы нещадно мнутся и пачкаются. Похоже, придется все-таки взять Ксению Сергеевну в оборот.

Наверху оглушительно хлопает дверь, и кто-то торопливо выходит на площадку.

- Алло, да. Приветствую, Макар.

Это Шеминов. Я невозмутимо продолжаю собирать бумаги, разве что, стараясь шуршать чуть меньше, чем до этого.

- Да, все в норме. Слушай, у меня ревизия в самом разгаре. Пока не могу говорить.

Поднимаю и осторожно складываю в папку последний лист.

- Ну, естественно, все в силе. О чем ты говоришь? Конечно, помню.

Стас замолкает, слушая собеседника.

- Макарыч, я все помню. Все будет в лучшем виде, не переживай. Просто чуть позже, чем планировали. Он пока в больнице, отпустят на следующей неделе.

В горле внезапно пересыхает, когда до меня доходит смысл сказанного. Не нужно быть гением, чтобы понять, о ком говорит Стас.

- Да ничего серьезно. Обычный сотряс. Ну да. Подлатают, и будет как новенький.

Я не двигаюсь, стараясь не пропустить ни слова. Но без ответов собеседника Шеминова понять, что они имеют в виду, невозможно.

- Ну, все, до встречи. Жду, как договорились. Давай.

Телефон Стаса пикает, оповещая об окончании разговора, а следом снова хлопает дверь.