Часть 5. Осколки

Сильные руки резко разворачивают мое тело, и я, не удержав равновесие, прижимаюсь обнаженной грудью и щекой к холодной доске, смазывая меловые разводы на ней влажной кожей. Рубашка на мне распахнута, а по животу и плечам лихорадочно скользят обжигающие пальцы. Дыхание сбивается с ритма, когда брюки рывком съезжают с меня, и я неосознанно сжимаюсь, чувствуя прикосновение к ягодицам ледяной пряжки ремня.

    - Кто сегодня не сдаст зачет? – губы, теплые и нетерпеливые, исступленно целуют мне затылок и шею, - останешься после занятий.

    Его властный шепот обжигает кожу, которая едва не плавится под ним, и по моему телу бежит мелкая дрожь. Он сильнее прижимается ко мне и трется о бедро выступающим пахом. Я не сдерживаю короткий стон, но он быстро накрывает мой рот своей рукой. Плотно обхватываю губами его палец, нарочито медленно дразня языком, и с удовольствием ощущаю, как его начинает трясти от возбуждения.

    - Это вряд ли, профессор, - глухо выдыхаю, когда рот, наконец, освобождается. Я прекрасно знаю, как его заводит это обращение, и не ошибаюсь.

    Он обхватывает меня за пояс, чуть приподнимая, несмотря на разницу в росте, и нажимает ладонью на поясницу, заставляя прогнуться вперед. Я безропотно подчиняюсь, полностью отдаваясь во власть его грубых рук. Он заводится, и я чувствую его бешеное возбуждение, которое, казалось, разливается в воздухе между нами и расходится по моему телу вместе с кипящей кровью. Я оборачиваюсь за спину и вижу его раскрасневшееся лицо и взъерошенные волосы.

    - Быстрее, Павел Алексеевич, иначе сюда вот-вот зайдут другие ваши студенты.

    Он рычит и звонко шлепает меня по ягодице. Слова теряются в хриплых выдохах, а кожа на бедрах под его пальцами натягивается и синеет. Он не нежничает со мной и уже не целует. Действует грубо, быстро и рвано. Я послушно прогибаюсь в спине еще сильнее под его рукой и не сдерживаю очередной стон, когда влажные пальцы врываются в меня без предупреждения. Едва заметная боль только обостряет ощущения, и член мгновенно отзывается на них. Я тянусь к нему, но мою руку ловко перехватывают. Его ладонь властно скользит вниз по моему животу и начинает резкие, правильные движения вдоль основания, периодически сжимая головку. Наслаждение накрывает меня с головой, и я сам, плотнее прижавшись спиной к его груди, инстинктивно начинаю толкаться в его руку.

    - Я сказал – останешься после пар, - он резко входит до самого основания, а у меня перед глазами ослепительно взрываются тысячи фейерверков. Я цепляюсь пальцами об стену, судорожно пытаясь выдохнуть и подстроиться под его темп, который он задает моментально и безжалостно, не оставляя мне ни секунды на то, чтобы немного привыкнуть.

    - Арсе-е-е-ений, - мое имя вырывается из него со свистящим выдохом, и он сильнее сжимает ладонь на моем члене, который уже чувствительно пульсирует.

    Его сиплые, неразборчивые слова щекочут мне шею и мочку уха. Он наваливается на меня всем телом, вбиваясь резко и быстро, ни на миг не останавливаясь. Я откидываю голову, шепчу что-то, хватаю губами воздух и буквально тону в фантастических ощущениях. Где-то на краю угасающего сознания робко скребется мысль, что нас вот-вот могут застукать, но это почему-то возбуждает еще сильнее, хотя, казалось бы, больше некуда. Стоны, всхлипы и шлепки голых тел друг о друга быстро наполняют небольшую аудиторию, в которой уже через пятнадцать минут должна начаться лекция по философии. Правда, на данный момент, преподаватель, Павел Алексеевич Добровольский, слишком занят, остервенело трахая своего студента-второкурсника Арсения Попова, для которого весь мир сейчас замкнулся на остром наслаждении, волнами раскатывающемся по телу. Бешеный оргазм накрывает нас почти одновременно, и он ускоряет и усиливает темп. У меня дрожат ноги, перед глазами все плывет, а в ушах - шумит, как во время дичайшего похмелья. Он последний раз толкается в меня, хрипит и, откидывая голову назад, начинает сильно кончать, сжав мои бедра и сильнее притягивая к себе. Ощущение заполненности и горячего тепла внутри сносят крышу, и меня накрывает следом за ним, закруживая в восхитительном оргазме.

    Еле-еле застегнув штаны непослушными пальцами, я прислоняюсь спиной к доске, отчаянно пытаясь совладать с дыханием. Не открывая глаз, с наслаждением смакую последние искры проходящего экстаза, стараясь не упустить ни одной из них.

    - Мне понравилось, - голос Добровольского какой-то странный, но мне сейчас слишком хорошо, чтобы думать, и я просто списываю это на послеоргазменный эффект, - а тебе?

    - Мне тоже, - с закрытыми глазами тянусь вперед и теряюсь в неожиданно нежном, чувственном поцелуе.

    Павел Алексеевич так не целует.

    Открываю глаза и вижу довольного, разомлевшего Антона, обнимающего меня за шею и улыбающегося прямо мне в губы.

***

    Утро радушно встречает меня ливнем, который оглушительно барабанит в окна, тинькающей в висках головной болью и каменным стояком. Это притом, что снилась мне отнюдь не любимая девушка, а два мужика, один из которых в далеком, забытом прошлом, а второй – в недосягаемом настоящем. Как там Алена сказала вчера? Точно, долбанный извращенец. Все верно.

    Пока на кухне закипает чайник, с бурлением и шумом выталкивая из себя крупные клубы пара, я тщательно намыливаю тело, стоя под прохладным душем. Просыпаться с болезненным стояком было забавно и приятно в пятнадцать лет, когда в голове, кроме подросших за лето одноклассниц и их прелестей, ничего не было, а не сейчас, когда тебе двадцать семь и вообще давно пора собираться на работу. Быстрое позорное самоудовлетворение осталось там же, в районе пятнадцати-шестнадцати лет, потому что потом, будучи старше, я всегда находил способ заняться этим с кем-нибудь другим. Не сказать, что я был ветреным. Скорее, влюбчивым. Юношеский максимализм отыгрался на мне по полной – мне хотелось всего, всех и сразу, а мир четко делился на черное и белое. Сейчас, вспоминая то беззаботное время, я понимаю, как же чертовски легко мне тогда жилось. Самой большой проблемой была контрольная по химии, которую я люто ненавидел, а она неизменно отвечала мне взаимностью, вместе с премерзкой химичкой. Проклятые формулы и валентности никак не желали поддаваться, и это притом, что все остальные предметы всегда шли у меня на твердые четверки. Но потом началась учеба в старших классах, и я быстро скатился на тройки, унесенный бурными гормонами в далекие развратные дали. Все, о чем я мог думать в то время, был секс. Вот тогда-то утреннее удовлетворение под одеялом стало маленькой традицией.

    К счастью для меня, я всегда нравился девчонкам. Если в детстве я был нескладным, угловатым гадким утенком, то к шестнадцати годам превратился если не в прекрасного лебедя, то в весьма симпатичного вороненка, с черной копной густых волос. Я вытянулся ростом, за лето обогнав отца и всех одноклассников, раздался в плечах, а черты лица постепенно утратили юношеские округлости и заострились. И конечно, это не прошло незаметно для противоположного пола. В один момент я вдруг понял, что популярен. Девчонки сами предлагали мне дружбу, писали забавные записки с признаниями, а я, будучи весьма любвеобильным парнем, хотел осчастливить их всех.

    Сегодняшней головой с ужасом думаю, как же мне невероятно повезло, что ни одна из них не забеременела. Я и сейчас к роли мужа-то пока не готов, не то что к колоссальной ответственности отца семейства. А уж тогда – тем более.

    Выхожу из ванной, тщательно вытирая волосы. В прихожей долго причесываюсь, потому если они высохнут в произвольном порядке, потом мало-мальски уложить их не будет никаких шансов. Из зеркала на меня смотрит какой-то невыспавшийся мужик, с мешками под глазами и двухдневной темной щетиной.

Еще бы выспаться, после таких-то снов.

    Бреду на кухню, на автопилоте наливаю себе кофе, старательно не глядя на все еще красиво сервированный и накрытый для вчерашнего ужина стол. В голове вертится сон, а перед глазами ярко и четко стоит лицо Антона. Это точно был он. Только выглядел немного иначе, чем в реальности. Вернее, совсем не так, как в реальности. Я никогда не видел его таким расслабленным, довольным, с этой мягкой чувственной улыбкой, играющей на губах и манящими, затуманенными глазами. Он обнимал меня и был так близко, что сейчас, когда я вспоминаю об этом, тело реагирует слишком быстро и слишком очевидно. Позор тебе, Арсений Сергеевич. Ты сам роешь себе уютненькую могилу, из которой потом рискуешь просто не выбраться. Однажды ты в такую уже угодил. Затянет так сильно, что выбираться не захочется. А придется. И вот тогда наступит пиздец.

    Кофе обжигающий. Облизываю слегка обожженные губы и достаю из шкафа любимое печенье. Бриться сегодня не буду, поэтому позволю себе немного растянуть завтрак, постепенно извлекая из памяти давно и глубоко похороненные воспоминания, эмоции и боль.

    С Павлом Алексеевичем я познакомился на первом курсе университета. Он преподавал философию, и я как-то слишком быстро и незаметно для себя полюбил этот нудный предмет. Добровольский сразу заметил меня. Я всегда безошибочно отсекал симпатизирующих мне людей, да он особенно и не таился.     Неизвестность бешено манила, и я не мог устоять. Тот самый юношеский максимализм без конца подстегивал, подначивал испробовать, рискнуть, окунуться во что-то неведомое, запретное, но такое невероятно желанное. Паша раскрыл мне совершенно новую ипостась любви и секса, показал, как еще может быть хорошо и приятно, каким совершенно иным может быть удовольствие. Он видел мою неопытность, и это будоражило его, вкупе с привлекательным, молодым телом. Сам он не отличался внешними данными: был достаточно высоким, но таким худощавым и жилистым, что костюмы буквально болтались на нем. Острые, даже слишком, черты лица, узкие глаза и тонкие губы. Но меня манило совсем не его тело, а опыт. Хотелось испытать все, попробовать как можно больше, узнать то, чего я никогда не знал, и что до этого времени казалось мне чем-то запретным и непристойным. А Паша просто послал нахер все предрассудки, однажды запершись со мной в своем кабинете. Потом были туалеты, лекционные залы, аудитории и даже коридор.

    А через год ему предложили должность в Москве. Вот тут-то я и осознал, насколько глубоко вляпался.

    Мою пустую кружку, протираю стол, старательно обходя разного размера осколки кружки, бесславно почившей вчера вечером в пылу нашего с Аленой скандала. Уберу, когда вернусь вечером.

    Конечно, вчера по пути домой из больницы, я понимал, что именно меня ждет дома. Мало того, что забыл про наш совместный ужин, так еще и потратил большую часть Алениной премии на мальчишку, до которого мне, по большому счету, не должно быть никакого дела, кроме безликих отчетов и бесед по расписанию. Я явно претендовал на звание «Парень года».

    Она встречает меня на пороге, с плотно сжатыми губами и вздернутым подбородком. На ней красивое легкое платье, а глаза накрашены, что вообще бывает нечасто, учитывая ее больше домашний режим работы.

    - Знаешь, я, конечно, все понимаю. Но ведь мы же договорились.

    - Прости, малыш. Просто на работе произошел несчастный случай. Я не мог приехать раньше, - чувствую себя насквозь выжатым, тем самым несчастным лимоном. Ругаться решительно не хочется, и я решаю молча и покаянно выслушать причитающиеся мне «комплименты», чтобы потом завалиться спать.

    - Что произошло? – она кажется обеспокоенной, но я слишком хорошо знаю ее и вижу, что ее интересует совсем другой вопрос.

    - Одного парня сильно избили вчера. Сегодня ночью ему стало плохо, и утром пришлось везти его в больницу. Я полдня там провел, поэтому вечером пришлось задержаться, - не стоит говорить ей, что я заехал к Антону еще и после работы.

    - А ты причем? Разве в твои обязанности входит сопровождать больных и определять их на госпитализацию?

    Конечно, не входит. Она задает этот вопрос, и я вижу, что глаза у нее опасно вспыхивают. Она тонко чувствует все мои недомолвки, а ее напускное спокойствие под искусным макияжем дает трещину. Она ждет меня уже давно и без скандала точно не отпустит.

    - Нет. Но он мой подопечный. Стас отъехал, а фельдшер, старушка, так сильно распереживалась, что ей самой могла понадобиться скорая помощь. Вот я и решил поехать сам.

    Алена молчит, наблюдая, как я переодеваюсь, и кусает тонкие губы. Ей явно хочется сказать мне что-то еще, но она сдерживает себя, что дается ей с большим трудом. Из кухни доносится приятный аромат, но есть мне, почему-то, совсем не хочется.

    - Ладно, - она подходит ко мне, внезапно прижимаясь к груди, - ладно, хорошо. Прости. Давай забудем и пойдем, отметим мою премию, пока там все не остыло окончательно.

    Бум.

    - Ален, - аккуратно отвожу от себя ее руки, - послушай меня, пожалуйста. Только не перебивай.

    Рассказываю ей все по порядку, начиная с драки на субботнике, заканчивая сегодняшним разговором и сделкой с главным врачом. Она, действительно, внимательно слушает меня. Но если сначала не совсем понимает, зачем вообще я ей все это говорю, то когда речь заходит о деньгах, ее лицо удивленно вытягивается.

    - Я все верну тебе, обещаю. В ближайшее время. Просто сегодня я не мог поступить иначе. Антону действительно нужно было остаться в больнице.

    Она пристально смотрит на меня, заглядывая значительно глубже, чем раньше. Ее карие глаза бегают по моему лицу, а я обреченно жду казни, мечтая закончить все это как можно скорее.

    - Антону?..

    - Да. Ему сильно досталось. Очень серьезное сотрясение.

    - То есть, - она облизывает губы и отходит от меня, - ты просто заплатил семьдесят тысяч за какого-то там парня, которого знаешь от силы две недели? Ты дал врачу взятку, вместо того, чтобы просто привезти этого Антона обратно в детдом, как того требовал от тебя Шеминов?!

    Ох, как же эта песня сегодня меня уже доконала. Просто-таки в подкорке засела и до сих пор скребет там чем-то острым и горячим. Мало того, что полдня доказывал это Стасу, так еще и Алена заводит точно такую же мелодию, и притом, отвратно фальшивя.

    - Ален, я все верну тебе. Но сегодня был действительно экстренный случай. Он был в ужасном состоянии.

    Говорю медленно, тихо и осторожно, все еще не желая заводить скандал, но понимаю, что он накрывает нас неизбежным цунами. Пока еще не волна, но земля уже тревожно подрагивает под ногами, а искра полыхнула. Теперь пламя – лишь вопрос времени и лишних слов, сказанных друг другу.

    - Когда? – она хищно прищуривается, - когда вернешь? С твоей-то зарплатой – через полгода, не раньше.

    - На этой неделе, если тебя это так тревожит.

    Она дергается, словно от пощечины, и смотрит на меня как на незнакомого человека, с едкой смесью злости и обиды. Не таким она, очевидно, представляла себе этот вечер.

    - Да причем тут... Арс... Я просто... - она беспомощности взмахивает руками, - я же думала, что мы потратим их на свадьбу. Я надеялась, что...

    Так вот, где собака зарыта. В принципе, чему я удивляюсь? Еще утром я именно на это и рассчитывал. Получи и распишись, Попов. Бомба давно замедленного действия во всей своей разрушительной красе.

    - Ален, - этот разговор сейчас совсем не к месту, но я понимаю, что назревал он очень и очень давно, - давай не будем сейчас, ладно? Мы же...

    - Что?! – она выплевывает каждое слово мне в лицо, а ее щеки горят, - что не будем? Сколько раз мы уже откладывали эту тему? По-моему, сейчас как раз самое время! Разве нет? Разве я не права? Конечно, я хочу свадьбу, как и любая нормальная девушка на моем месте! Что в этом такого? Мы живем вместе уже давно, ты говорил, что любишь меня. Разве свадьба – это не логическое завершение? Разве нет?!

    Слезы, одна за другой, катятся по ее лицу, оставляя за собой темный след туши. Она шмыгает носом, кусает губы и тяжело дышит, сжимая тонкие пальцы в кулаки. Черт, да конечно, она права. Все шло к свадьбе, просто до этого я трусливо убеждал себя, что еще не готов к штампу в паспорте.

    - Почему ты молчишь, Арс? – ее голос предательски дрожит, и она зябко обхватывает себя за плечи.

    - Мне нечего тебе сказать, Ален, - знаю, как больно ей это слышать, но у меня просто нет сил на придумывание очередных отговорок, - прости. Но я не готов. Я не обманывал тебя никогда и ничего не обещал. Ты сама придумала себе эту свадьбу, и теперь обвиняешь меня в том, чего я никогда не предлагал тебе.

    - А я ждала, - косметика размазалась по ее лицу окончательно, - и все еще жду.

    - Знаю. Но не могу. Я не представляю, как объяснить тебе то, что я чувствую сейчас, но пойми, что я не могу. Мне нужно время, чтобы разобраться...

    - В чем?! То есть нескольких лет совместного проживания тебе не хватило на то, чтобы разобраться?!

    - Я имею в виду...

    - Ты просто законченный эгоист! – она уже кричит, всплескивая руками, - эгоист! Делаешь все только так, как удобно тебе самому. Кто я для тебя?! А?! В качестве кого я здесь живу? Твоей ночной подстилки?! Или мамочки, чьи деньги ты беззаботно спускаешь на какого-то больного ублюдка?!

    - Прекрати.

    Я тоже начинаю злиться, хотя в глубине души и понимаю, что заслужил все это. Конечно, она хотела замуж. Она не скрывала этого и не обманывала меня. И уж конечно, она не была виной тому, что я вдруг, неожиданно для себя самого, просто помешался на Антоне.

    - Я же сказал, что верну тебе все, до копейки.

    - Да подавись ты! Подавись этими долбаными деньгами! – она заходится криком и слезами и убегает на кухню, откуда тут же слышится звон разбитой посуды.

    Я иду следом, отстраненно думая о том, что соседи снизу вполне могут сегодня нам предъявить. Выяснение отношений зашло слишком далеко, а на часах уже девять вечера.

    - Ален, успокойся. Давай поговорим завтра, спокойно. Пожалуйста, - она стоит ко мне спиной, упершись дрожащими руками в накрытый стол. Мне вдруг становится жаль ее, и я осторожно опускаю ладони ей на плечи. Она дергается от меня, как от огня, и шарахается в сторону, сверкая покрасневшими глазами.

    - И чего ты так с ним носишься?! Я просто не понимаю, как можно так ... - она замолкает на секунду, - так самозабвенно отдаваться работе?! Это не та должность, ради которой стоит бросаться на амбразуру, Арс! Тебе же ничего с этого не выгорит! Ты тратишь большие деньги на совершенно постороннего человека, даже не посоветовавшись со мной! Не посчитай меня меркантильной сукой, но ведь это так!

    - Он не посторонний, - хочется тут же откусить себе язык, но слова уже вылетают, опережая мысли.

    Алена осекается на полуслове, тяжело дыша и недоуменно хлопая глазами. Она и впрямь знает меня слишком хорошо, мастерски считывает все полутона и взгляды. Это происходит и сейчас. Глаза каменеют, а лицо превращается в ледяную маску с презрительной гримасой.

     - Что, старые привычки все-таки не отпускают, да? Все еще никак не можешь зализать свои раны и решил отвлечься на этом парнишке? Не думай, что я ничего не понимаю и не вижу, Арс.

    В комнате становится так тихо, что я слышу, как в висках бешено пульсирует кровь. Алена опасно прищуривается, усмехается и кивает сама себе, словно подтверждая собственные мысли. Собирается для прыжка, как хищник, почуявший долгожданную добычу.

    - Угадала, да? Вижу, что угадала. А ты помнишь, о чем мы договаривались?! Что ты никогда, НИКОГДА не возвратишься к этому. Что мы забудем все вместе, как страшный сон! Ты обещал мне, что изменишься!

    Я просто замираю истуканом, не находя в себе сил ни на ответ, ни на вдох. Ее слова вышибают из меня весь оставшийся воздух, и грудь с горлом начинают гореть от острой нехватки кислорода. Что ей сказать? Похвалить за такую потрясающую проницательность? За то, что она в два предложения определила то, что я баюкаю внутри себя уже много дней, не находя смелости заглянуть внутрь?

    - Господи, Арс, - она, как будто не веря собственным словам, качает головой, - что ты творишь?! Мы же... Мы же договаривались. Ты же обещал. Говорил, что это была ошибка, что никогда больше не повторишь подобного.

    Сознание и способность говорить возвращаются вместе с потоком спасительного воздуха, который, внезапно загустел и раскалился вокруг нас.

    - Что ты такое говоришь? Ты себя слышишь вообще?! При чем тут... Антон просто мой воспитанник, один из многих! Что ты несешь, Ален?!

    Кричу на нее, а мозг лишь лениво скандирует неоновой табличкой «Лжец, лжец!». А Алена, что б ее, как будто видит эту самую табличку и презрительно кривится в ответ.

    - А ты не боишься, что тебя за домогательства посадят?! М?! Это тебе не с преподом по толчкам зажиматься, Арс! Это несовершеннолетний парень! Да ты просто ебаный извращенец!

    Каждое ее слово врезается в лицо хлесткой пощечиной, и кожа горит на месте фантомных ударов. Не отворачиваюсь и не уклоняюсь, принимаю каждый, в душе надеясь, что следом прилетит настоящий. Я сегодня сполна заслужил его.

    - Замолчи. И прекрати нести этот бред, - меня самого удивляет собственный спокойный голос.

    Алена уже не плачет, сверля меня брезгливым взглядом. Под нашими ногами пол усеян осколками ее розовой чашки, а стол все еще накрыт и красиво украшен цветами и свечами. Все, как в дешевой, мыльной драме. Только сейчас по-настоящему.

    Разворачиваюсь и ухожу обратно в комнату. Все уже сказано.

    Она шуршит своей курткой в прихожей, громко шмыгая носом и застегивая молнию на сапогах. Уходит молча, напоследок оглушительно хлопнув дверью. Ну, точно, мелодрама. Я опускаюсь на диван, роняя опустошенную голову на колени. Странно, что после такой бури внутри поразительно спокойно. Как-то даже легко, что ли. Думать ни о чем не хочется. Ложусь на диван прямо в одежде и закрываю глаза.

    Перед зеркалом останавливаюсь, снова поправляю волосы, накидываю любимый, светло-серый пиджак. Совесть только сейчас начинает неприятно поскуливать где-то внутри. Однако, поздновато. С радостью сейчас покопался бы в себе в поисках ответов на вопрос, почему же я такой идиот, и пафосно покурил бы на балконе со скорбным лицом, но времени совсем не остается.

    Надеваю пальто, попутно бросая взгляд на часы. Если потороплюсь и повезет с автобусом, получится побыть у Антона немного дольше. Выбегаю из дома в предвкушении встречи, на этот раз, чудом не забыв про зонт. Это как же меня, блять, переклинило. В голове снова Шастун, а ведь моя девушка вчера ушла из дома после жуткого скандала, но я за все утро вспомнил о ней только тогда, когда едва не наступил на один из осколков чашки. Как же, сука, символично. Разбросанные по кухне осколки и наши отношения.

    В автобусе еще теснее, чем обычно. Все мокрые, замерзшие и злые, толкают друг друга локтями и плечами, а с дальней площадки уже доносится ругань. Утренняя зарядка позитивом на весь день. Протискиваюсь в угол, прижимаясь к холодному стеклу и отчаянно ища внутри хоть намек на сожаление или обиду. Ничего. Мне просто все равно, как оказывается.

    Алена все правильно сказала, но ошиблась только в одном. Свои старые раны я уже залечил. Как и обещал ей тогда, пять лет назад. Не возвращался, не вспоминал и не тосковал. Не жалел, что все сложилось именно так, как сложилось. Но Антон каким-то непонятным, странным образом неосторожно разбередил то, что, как я считал, давным-давно погасло, замерзло и покрылось коркой толстого льда.

    Паша сразу же предложил мне уехать вместе с ним. Обещал, что организует мой перевод, найдет нам квартиру. Теперь, вспоминая наш разговор тогда, я отчетливо понимаю, что он действительно был влюблен в меня. По-настоящему. Он был взрослым, состоявшимся человеком, который не бросал своих слов на ветер. Я же тогда был просто маленьким мальчиком, который в поисках острых ощущений, слишком заигрался, зашел гораздо дальше, чем стоило. Одно дело – секс, другое – переезд и совместная жизнь. Я помню, как тогда охренел от его слов. Просто не знал, что ответить. Испугался. Ведь все, что было между нами до этого, я считал игрой, приятной, опасной, тайной, будоражащей. Вредной привычкой, которая хоть и доставляет удовольствие, но ты каждый раз обещаешь себе избавиться от нее. Завтра, через месяц, потом. Но предложение Паши что-то сорвало во мне, открыло глаза. Я помню, как едва не бегом убежал от него, оставив без ответа и объяснений. Напился в каком-то клубе, как последняя скотина, а проснулся уже у Алены, которой я приглянулся очень давно. Оказывается, я все ей выложил на пьяную голову. Она пообещала сохранить все в тайне, а я – больше никогда не возвращаться к этому пятну в моей биографии.

    И я ведь сдержал обещание. Не возвратился.

    Я просто посадил новое пятно, которое оказалось гораздо ярче предыдущего.