Часть 4. Приоритеты

Время тянется так долго, что я буквально начинаю ощущать его физически. Вязкое, неуловимое, холодное, оно медленно проходит сквозь меня, заставляет снова и снова бросать взгляд на настенные часы, стрелка на которых едва ли сдвинулась на пару минут вправо, после того, как я смотрел на них последний раз. В коридоре прохладно, пусто и до тошноты чисто. Ледяные светло-голубые стены, абсолютно одинаковые двери кабинетов и палат, квадратные потолочные лампы. За сорок минут нахождения здесь, я успел досконально изучить ту, которая висит прямо над нами с Валентиной Семеновной, которая с бордовым от волнения и, наверняка, бешеного давления, лицом сидит напротив меня, теребя в руках кончики цветастого шарфика.

    - Это я виновата, - в сотый раз начинает она, и я чувствую, что не вынесу очередного потока самобичеваний, - ох, я виновата! Надо было сразу скорую вызвать! Нечего было тянуть! Бедный Антоша!     - Сейчас-то что об этом говорить, - машинально перекручиваю часы на запястье, снова упираясь взглядом в проклятые стрелки, которые словно сговорились и будто замерли на месте.

    - Ну, так а как? Ведь директор же строго-настрого запретил! Ведь проверка же! – ее тяжёлое хрипловатое дыхание эхом разносится по безлюдному коридору, а горестные охи и причитания резко отлетают от голых стен и врезаются мне в уши на несколько тонов громче.

    - Ага. Надо было его в медпункте оставить. Ну, отъехал бы парнишка, подумаешь? Главное, проверка бы прошла успешно.

    Фельдшер смотрит на меня укоризненно и в тоже время виновато. Я потираю подбородок, качая головой. Ее бессмысленная беседа утомляет и так гудящую от волнения и страха голову. Сейчас очень хочется тишины. Хочется успокоиться, попытаться прийти в себя, чтобы потом нормально переговорить с врачом.

    - Езжайте обратно, Валентина Семеновна, - уже в третий раз предлагаю ей, - зачем нам сидеть здесь вдвоем? Я позвоню, как только что-нибудь узнаю. Поезжайте, вдруг там понадобится ваша помощь?

    В ее маленьких глазах вспыхивает надежда, и она согласно кивает. Слава Богу. Иначе я просто не выдержу еще полчаса причитаний и трагических вздохов. Она уже поднимается, морщась, держится за спину, и вдруг с испуганным видом оборачивается ко мне.

    - Арсений Сергеевич, а как же...?

    - Я сам позвоню ему, - я готов уже согласиться на что угодно, лишь бы спровадить ее, - как только поговорю с врачом, сразу наберу Стасу.

    Она разом приободряется и, одарив меня благодарной улыбкой, скрывается в дверях, ведущих на лестницу.

    Вот и тишина.

    Откидываюсь назад, прислоняясь затылком к приятной прохладе стены. Утро, как в том плохом анекдоте, у меня началось не с кофе. Адреналин вперемешку со страхом все еще подогревают и без того разогнанную по венам кровь, а руки до сих пор мелко-мелко дрожат. Я, похоже, долбанный истерик, если таким позорным образом реагирую на любые стрессовые ситуации. Вот только последнее время все эти ситуации почему-то неизменно связаны с Антоном, а я вообще интересно реагирую на этого парня. И уж тем более, когда он едва ли не при смерти, буквально полыхает у меня на руках, хрипя что-то нечленораздельное. Звучит, мягко говоря, немного двусмысленно, но зато честно. Мой мозг моментально отключился. Остались только одни инстинкты: защитить, спасти, сохранить, уберечь и оградить. И только потом, когда голова постепенно начинает остывать – трясущиеся руки, сбитое к чертям дыхание и бешено колотящееся где-то в горле сердце.

    Делаю глубокий вдох и задерживаю выдох.

    «Успокойтесь. Мы сделаем все, что в наших силах. Молодой, крепкий организм. Он выкарабкается».

    Это врач сказал нам сразу, видимо, увидев слезы Валентины Семеновны и мое перекошенное от ужаса лицо. Антона быстро увозят на каталке, целая бригада, и вот уже сорок минут нет никаких новостей. Даже медсестры не выходят. Все, что остается – сидеть и ждать. И пытаться успокоить заходящиеся в мелком треморе пальцы.

    Звонок подкидывает меня на лавке и я, почти вертикально взлетев вверх, лихорадочно пытаюсь выудить из кармана разрывающийся оглушительной мелодией телефон.

    - Да, - я даже не смотрю на экран, моментально принимая вызов, - я слушаю.

    - Привет, Арс, - голос у Стаса тихий, видимо, он не может говорить громко и почти шепчет.

    - Привет, - похоже, здесь Валентина Семеновна решила проявить неожиданную самостоятельность и сама набрала ему.

    - Что там у вас творится? Антон в больнице?

    - Да, - я прочищаю горло, охрипшее от долгого молчания, - у него поднялась температура. Осложнения после сотрясения. Медлить было нельзя.

    Стас молчит, потом начинает говорить кому-то что-то параллельно. Вспоминаю, что утром Валентина Семеновна говорила мне, что он уехал на какое-то совещание.

    - Да-да, уже иду, - Стас смеется с кем-то в трубке, а я опять смотрю на часы, - слушай, Арс, у меня совсем нет времени. Короче, как только будет возможность, вези его обратно. Сегодня же верни этого придурка невезучего.

    Обратно?

    - Обратно? Стас, он же в критическом положении. Ему нельзя...

    - Арс, - уже громче и тверже, - ты слышал меня? Мне наплевать, что там у него. Разберемся с этим после проверки.

    - А если он умрет, тоже наплевать? - я изо всех сил стараюсь говорить сдержанно, - травма серьезная, Стас.

    - От сотряса еще никто не умирал, - язвительно отвечает Шеминов, а на том конце становится очень тихо, видимо, он вышел куда-то, чтобы поговорить со мной наедине, - ты привезешь его, пройдет проверка, а потом мы определим его в больничку, и парня подделают. Я не запущу это дело, ты не думай.

    - Стас... - я задыхаюсь от переполняющих меня эмоций и попыток не заорать прямо в трубку, - он сегодня чуть не умер! Ты понимаешь? У него поднялась запредельная температура, его выворачивало буквально наизнанку! Он даже в сознание не пришел, пока мы его везли сюда! И теперь ты говоришь мне, чтобы я вернул его в медпункт, где даже нашатырь просроченный, блять?!

    Шеминов молчит и тяжело дышит в трубку. Чувствуется, что ему сейчас очень неудобно и некогда спорить со мной, тем более на полутонах. А я для себя, за эти десять секунд молчания, ясно понимаю, что буду бороться до конца, но Антон, во что бы то ни стало, останется здесь, под присмотром врачей. Если, конечно, все сейчас обойдется.

    - Стас, ради Бога, подумай хотя бы о себе! Если что-то случится, тебя же посадят. Там уже будет плевать на всякие проверки и иже с ними!

    - Арс, это не первая драка в моем детдоме. И не первая серьезная проверка. И всегда все проходило гладко, - я отчетливо слышу, как начинает дрожать его голос, - поэтому, я говорю тебе последний раз. Как только врачи с ним закончат – привози его обратно. Потом с этим разберемся, виновные будут наказаны, Антон отправится в больницу. Я тебе обещаю.

    - А если...

    - А если не подчинишься, - Шеминов прерывает меня абсолютно стальным, не терпящим возражений тоном, - то я сам приеду за ним, а вот с тобой придется серьёзно обговорить вопрос о твоей профессиональной пригодности. А я очень не хочу этого делать, Арс. Все, мне пора идти. Надеюсь на твое благоразумие, Арсений Сергеевич.

    Телефон едва не хрустит у меня в пальцах, когда я слышу, что Стас говорит что-то еще.

    - И да, Арс. Не стоит тебе принимать так близко к сердцу эту историю. Шастун не единственный твой подопечный, насколько я помню. Направь свою энергию в мирное русло и удели внимание остальным ребятам, а его оставь-ка в покое. Все, до встречи.

    Непреодолимое желание запустить несчастной трубкой в стену, отпускает мгновенно, как только я вижу появившегося на горизонте врача. Стас и его слова мигом улетучиваются из головы, и я почти бегу навстречу доктору.

    - Успокойтесь, успокойтесь, - он поднимает ладони вверх, кладя их мне на плечи, - все обошлось.

    - О Господи,- слова сами по себе вырываются с выдохом, а губы непроизвольно расползаются в сумасшедшей улыбке, - все хорошо.

    - Все хорошо, - врач, молодой, светловолосый мужчина, приятно улыбается мне, - парень сильный. Обойдется.

    Не выдерживаю и упираюсь руками в согнутые колени. Дыхание выравнивается и я, наконец, могу сделать полноценный вдох.

    - Можете ехать на работу. Я позвоню, если понадобится что-нибудь или в случае каких-либо изменений.

    - Изменений?

    - Сотрясение тяжелое и запущенное, - голубые глаза врача смотрят на меня пристально, и я вижу в них замерший и повисший в воздухе вопрос, - нельзя сбрасывать со счетов вероятность рецидива. Отек мозга – совсем не редкость после подобных запущенных травм.

     Машинально киваю, решая, как мне поступить. Знаю точно, Антона я отсюда однозначно никуда не увезу и Стасу этого сделать не дам. Но и работу терять мне тоже не хочется.

    - Он надолго здесь?

    Врач потирает переносицу и, прежде чем ответить, снова внимательно смотрит на меня.

    - Неделю, как минимум. В случае осложнений – будем думать. Но пока – точно неделю, не меньше. В ближайшие дни он будет под наблюдением. После сотрясений, особенно таких сильных, у него может быть временно нарушена координация, могут проявиться признаки частичной амнезии. А так же сильная головная боль. Ему будут необходимы сильные медикаменты, которых в вашем медпункте просто нет.

    Он говорит это таким тоном, словно доказывает мне, уговаривает оставить Антона здесь. Вот только уговаривать нужно совсем не меня.

    - И еще, - он точно просверлит на мне дыру своими нереально голубыми глазами, - никаких волнений. Ему нужен абсолютный покой. А у вас, я так понимаю, с этим определенные проблемы.

    Не сразу соображаю, в какую сторону клонит доктор.

    - Что вы имеете в виду?

    - Да бросьте, - он ведет плечами и выгибает светлую бровь, - я же понимаю прекрасно, что так с лестницы не упадешь и об угол не ударишься. Так что с покоем у него вполне могут возникнуть сложности.

    Киваю, ибо возразить мне нечего. Тем более, в преддверии этой проверки, будь она неладна, с покоем, действительно, возникнут определенные затруднения. Куда Стас собирается деть Антона? Ведь оставить его лежать в медпункте не представляется возможным. Но тогда как? Домой себе отвезет?

    - Ладно, я пойду, - он снова хлопает меня по плечу, - езжайте на работу. Все равно пока к нему нельзя.

    - Спасибо вам, - от всей души жму протянутую теплую ладонь, - огромное спасибо.

    Врач улыбается какой-то понимающей, очень проницательной улыбкой и удаляется. Я обессилено опускаюсь на лавочку, терзаясь сомнениями, как поступить. Бросить все и забрать Антона. Конечно, я мог бы сделать это. Наплевать на всех, привезти его обратно и сдать Стасу. Смотреть, как он, словно сломанную куклу, будет прятать его от ока проверяющих. Вопрос – куда? Но уверен, у Стаса уже готов план. Потом, может быть, он и правда вернет его в больницу. Вот только в каком состоянии к тому времени будет Антон даже страшно подумать.

    Решительно отметаю этот вариант. Я видел, каким был Антон сегодня утром. Видел его безвольное тело, хриплое, рваное дыхание и могильную бледность. Держал перед ним какой-то таз, который дала Валентина Семеновна, пока Антона без остановки рвало желчью и желудочным соком, потому что желудок к тому времени уже давно был пуст. Тащил его под руки до скорой, потому что машина, по какой-то причине, встала слишком далеко от входа, чувствуя, что его тело воском растекается у меня в руках. Даже не стал спорить с врачами, просто сел в машину рядом с каталкой, на которую положили Антона. То, что Валентина Семеновна поехала с нами, я обнаружил уже по приезде в больницу.

    А вот что делать теперь, я решительно не знаю.

    Воевать со Стасом у меня вряд ли получится. Если Антона не привезу я, то Шеминов просто приедет за ним сам, а я и вовсе могу вылететь с работы. Нужен был такой расклад, чтобы и Шастуна здесь оставить, и чтобы это не отразилось нигде. Никаких вызовов скорой помощи, никаких историй болезни и других документов.

    Решение приходит неожиданно и спонтанно. Подстегиваемый внезапным просветлением, быстро иду к стойке дежурной медсестры.

    - Здравствуйте, - невысокая, темноволосая девушка поднимает на меня усталый взгляд, - не подскажете, где здесь кабинет главного врача?

***

    - Привет, - захожу в палату и только сейчас по-настоящему понимаю, как сильно я волновался за него, - как самочувствие?

    Антон явно озадачен моим визитом и слегка сбит с толку. Он под капельницей – к тонкой руке с высокого металлического штатива тянется столь же тонкая гибкая трубочка с прозрачной жидкостью. Палата на порядок больше крохотного медпункта и гораздо светлее. Стены выкрашены в такой же голубой цвет, что и коридор, но здесь, почему-то, он не кажется таким ледяным и отталкивающим. Большое окно, выходящее на внутреннюю территорию, еще две пустые кровати с аккуратными тумбочками, деревянный стол, три стула и маленькая раковина в углу. На окне висят старые занавески, которые, несмотря на свой поношенный вид и противный цвет, создают некую иллюзию уюта. Даже стол застелен белой скатертью.

    - Мы все очень испугались за тебя, - говоря это, я присаживаюсь на один из стульев, который, по всем законам жанра, опасно скрипит подо мной.

    - Я в порядке, - он как-то странно отводит глаза, почти не глядя на меня, - все нормально.

    - Теперь – да, - скатерть под моей ладонью оказывается клеенчатой и очень гладкой, - врач сказал, что угроза миновала.

    Антон как-то загнанно кивает и опять молчит. Весь наш вчерашний прогресс, похоже, с треском проваливается, и я чувствую, что снова вот-вот наколюсь на одну из его колючек. Однако он не огрызается, не пытается от меня отгородиться. Сейчас его молчание – именно молчание, а не стена и не знак протеста. Он просто молчит, потому что, кажется, растерян и не знает, что сказать.

    - А где... Где Валентина Семеновна?

    Вот оно что. Он ожидал, что увидит фельдшера, а не меня, поэтому слегка растерялся. Это и понятно, в общем-то. Сопровождение экстренных больных в карете скорой помощи до сегодняшнего утра было не совсем моим профилем.

    - Она была здесь. Мы вдвоем привезли тебя. Но потом она так разнервничалась, что я настоял на возвращении. А сам остался здесь.

    Антон сдержанно кивает и облизывает потрескавшиеся губы. Ничего не отвечает и не спрашивает, провожая взглядом каждую каплю внутри капельницы. Сказать по правде, выглядит он просто ужасно. Но держится бодро, несмотря на тяжелую ночь позади. Он все еще ненормально бледен, с глубокими синяками под глазами, которые теперь кажутся огромными на сильно осунувшемся за последние дни лице. Сейчас, без его обычной равнодушной, безэмоциональной маски, Антон выглядит очень юным и очень уязвимым. Рассматриваю его лицо, узкое, немного вытянутое, кажется, впервые столь внимательно. Несмотря на синяки и ссадины, у него ровная, гладкая кожа, не свойственная многим подросткам. Наверняка, позавидовала бы любая девушка. Щеки едва заметно покрыла мягкая, светлая щетина, которую я никогда не замечал раньше и которую, видимо, Антон всегда тщательно сбривал. Узкий нос, пухлые губы и длинные ресницы, за которые, опять же, многие представительницы прекрасного пола дорого заплатили бы.

    «Он не просто симпатичный. У него внешность гребаного ангела. Да Шастун симпатичнее доброй половины наших девчонок! Вот и весь секрет».

    Стас выразился тогда невероятно метко. И я сейчас, несмотря на наш недавний не самый приятный разговор, был как никогда солидарен с ним. Антон и впрямь очень красивый.

    - Знаешь, а я ведь принес тебе яблоки. Правда они так и остались в медпункте.

    Он напрягается и, наконец, смотрит на меня. Смотрит так же, как и вчера перед моим уходом – внимательно, изучающее. Не так, как раньше. Смелее, открыто. А потом вдруг прищуривается и склоняет голову в бок.

    - Зеленые?

    Улыбку удержать нет никаких шансов, поэтому просто позволяю губам расползтись в стороны. Что ж, похоже, еще не все потеряно.

    - Зеленые. И, наверняка, жутко кислые.

    Антон не отводит взгляда, долгого, пытливого, а потом, впервые со дня нашей встречи, нерешительно улыбается мне.

    - Спасибо. Только сейчас мне о еде даже подумать страшно.

    - Ничего. Вот только, у нас осталась еще одна проблема.

    Зеленые глаза настороженно вспыхивают и прищуриваются, а я позволяю себе короткую победную ухмылку.

    - За авокадо придется побороться. В отличие от вездесущих яблок, их не так-то просто найти.

    Антон секунду недоуменно смотрит на меня, а потом усмехается. Две улыбки за один день – похоже, я выхожу на личный рекорд.

    Губы упорно не желают возвращаться в исходную позицию, а по телу разливается странное, но такое приятное тепло, согревая окоченевшие от пережитого страха мышцы. Улыбка Антона меркнет в следующую же секунду после своего появления, словно боясь быть обнаруженной, застигнутой на месте преступления, но я-то точно видел ее. И теперь всеми силами постараюсь вернуть ее снова.

    - Ладно, мне пора идти на работу, - я поднимаюсь, с трудом подавляя жгучее желание послать сегодня эту самую работу куда-нибудь подальше и остаться здесь, - вечером я привезу тебе что-нибудь из одежды и мыльно-рыльные принадлежности. Если тебе понадобится что-нибудь ещё - скажи медсестрам. Я оставил им свой номер. Они позвонят, и я привезу все необходимое.

    Не озвученный вопрос повисает в воздухе, но я даже не собираюсь отвечать на него, хотя отчетливо вижу, как Антона просто гложет желание задать его.

    «Почему я делаю это?»

    Игнорирую озадаченный взгляд Шастуна и решительно направляюсь к двери. Нужно будет – спросит. Ибо игра в молчанку между нами уже потеряла всякую актуальность.

    - Спасибо. Оборачиваюсь. Если сейчас же не уйду, точно останусь здесь.

    Пожалуйста. Всегда.

    - Я приду вечером, если ты не против, конечно.

    - Нет. Не против.

    Вновь улыбаюсь, а внутри что-то связывается в тугой, колючий комок. Что со мной творится?

    - Отдыхай. Тебе и твоему организму нужно хорошенько выспаться и набраться сил.

    Получаю молчаливый кивок в ответ, но это молчание больше не тяготит, и Антон расслабленно откидывается на подушку. Снова оглядываюсь на него в дверях, безмятежно засыпающего. Он заслужил отдых. Пусть спит, а я буду спокоен, что он под наблюдением и, в случае чего, сразу получит необходимую помощь.

    Сбегаю по лестнице, а в голове крутится наш недолгий, но весьма продуктивный разговор с главным врачом. Он быстро понял, что я имею в виду и вообще всю сложившуюся ситуацию вцелом. Не стал задавать вопросов, которые так и напрашивались, не допытывался и не возмущался. Просто быстро назвал мне необходимую сумму, за которую Антон останется в больнице без оформления, а вызов скорой помощи не будет нигде зафиксирован. Семьдесят тысяч. Фантастическая для меня и моей весьма скромной зарплаты сумма. Но на мое счастье, на карте покоилась премия Алены. Вспомнив о ней, я, не раздумывая, согласился на эту цену. Как объясню пропажу денег Алене – другой вопрос, и он, почему-то, волновал меня меньше всего. Главное, Антон останется здесь, а с Аленой я поговорю дома.

    Уже на остановке набираю номер Шеминова. Гудки идут долго, и я уже собираюсь отключиться, но в последний момент Стас все же берет трубку.

    - Да, Арс. Ну что там?

    - Все нормально. Антон в порядке, но есть вероятность осложнений.

    - Да они всегда так говорят, - нетерпеливо фыркает Стас, - не бери в голову. Вы едете?

    Конечно, не брать в голову. Эта позиция Шеминова уже стала порядком раздражать меня, но я глубоко втягиваю воздух, собирая силы для предстоящей битвы.

    - Нет, Стас. Антон остался в больнице.

    Молчание и тяжелое дыхание в трубке говорит громче всяких слов. Я тоже молчу, гадая, как Стас отреагирует на мою самодеятельность, но отступать уже некуда, поэтому выкладываю ему все подчистую. Шеминов внимательно слушает меня, не перебивает и не прерывает. Когда я замолкаю, он хмыкает и звонко цокает языком.

    - Ай да Арсений Сергеевич. Кто бы мог подумать, что ты лютый коррупционер?

    Пропускаю колкость (или сомнительный комплимент) мимо ушей.

    - Ну, так что? Такой расклад тебя устроит?

    Стас вздыхает, молчит, но потом неохотно соглашается.

    - Ладно, пусть так. Но не думай, что я брошусь тебе возмещать твои эти непредвиденные расходы. Это твоя личная инициатива, так что не надейся на внеочередную премию.

    Ох, как же мне хочется прямо сейчас послать его очень-очень далеко и отключиться. Этот издевательский, откровенно глумливый тон раздражает, а слова «личная инициатива» прямо-таки режут уши.

    - Я и не рассчитываю на это, - стараюсь говорить как можно спокойнее и тише, - просто ставлю тебя в известность.

    - Да ради Бога. Если тебе некуда девать такие деньги – пожалуйста. Можешь сколько угодно спонсировать бедных сироток, только не жди, что они рассыплются в благодарностях. Я слишком давно работаю в этой сфере, и поверь мне, они не оценят того, что ты стараешься делать для них.

    Автобус уже подъезжает, и я запрыгиваю в него, прижимая телефон к уху плечом.

    - Спасибо за совет, Стас. Я обдумаю твои слова. Но дело уже сделано. Не знаю, как остальным, но Антону эта помощь была необходима. Ты просто не видел, в каком он жутком состоянии. Ладно, я в автобусе, возвращаюсь на работу.

    - Давай, - тон Шеминова обманчиво-расслабленный, он уже дал согласие, но все же его последний вопрос заставляет меня напрячься и сжать зубы до мерзкого скрежета, - и чего ты так носишься с ним, Арс? Зная о его наклонностях, не стоит ли мне опасаться, что это может быть заразно для окружающих?

***

    День тянется мучительно долго и нудно, и я едва дожидаюсь окончания рабочего времени. Перед уходом из больницы я выяснил, что посещения заканчиваются в семь вечера. Сейчас на часах пять, еще сорок минут, чтобы добраться. Останется всего час. Забегаю в медпункт, кивая Валентине Семеновне, с которой почти сроднился за последние сутки, и забираю брошенный утром пакет. Яблоки, и впрямь, зеленущие, и от одного только взгляда на них, у меня сводит лицо. Неужели, Антон сможет съесть их?

    Дорога проходит в непрерывных размышлениях. Днем у меня не было времени обдумать слова Стаса, а сейчас мозг сам по себе начинает воспроизводить наш с ним разговор. Он, казалось, совсем не удивился, что я дал врачу взятку. Я ожидал возмущений, ругани или чего-то подобного, но никак не одобрительного, слегка насмешливого тона. И это его ненормальное желание вернуть Антона обратно в детский дом, несмотря на тяжелые травмы. Неужели, за этим стоит только лишь боязнь предстоящей проверки? Но я никак не могу понять, почему бы просто не объяснить всю ситуацию? В конце концов, это же просто подростки. И да, они часто дерутся. Конечно, в случае Антона это не рядовая драка, а жестокое избиение, но даже это можно постараться как-то донести до проверяющих, вместо того, чтобы увозить Шастуна из больницы и прятать его, закрыв глаза на предостережения врачей.

    Город мелькает передо мной чередой ярких оранжевых фонарей, которые расплываются в миллионах дождевых капель на стекле. Сжимаю в пальцах хрустящие ручки пакета, наполненного яблоками и немногочисленными вещами Антона, и понимаю, что автобус едет слишком медленно. Хочется скорее добраться до палаты, вручить Шастуну его любимые фрукты, глядя, как теплеет его взгляд, а брови смешно ползут вверх. Я отчетливо осознаю, что думаю о нем слишком часто последнее время. Слишком много. Гораздо больше, чем того требовала линия «педагог-воспитанник». Я постоянно кручу в голове наши разговоры, переживаю за его самочувствие, пытаюсь разгадать, потому что нутром чую, что за постоянными отказами от него приемных семей и таким настойчивым желанием Стаса вернуть его обратно в детдом кроется что-то еще. Что-то, чего я пока не понимаю, но чувствую, что взял верный след. Антон оттаивает. Лед между нами явно дал трещину, пока тонкую, чуть заметную, но она все же есть. По сегодняшнему растерянному, но уже потеплевшему взгляду Антона, я понял, что это чувствуем мы оба. Антон странно влияет на меня. Ощущения, которые я испытываю, находясь рядом с ним, не новые и новые одновременно. Я уже догадываюсь, медленно осознаю, чем все закончится для меня, и это пугает. И непреодолимо влечет.

    - Как и обещал, - ставлю пакет на стол и выкладываю яблоки в тарелку, которую позаимствовал у медсестры, - они уже мытые, если что. Завтра принесу что-нибудь еще. Просто сегодня уже не успевал в магазин. Вещи сам потом разберешь, вроде самое необходимое взял.

    Я и так продобирался добрых полтора часа, проклиная километровые пробки, узкие улицы и слишком долгие светофоры. В итоге сейчас 18:36, и через какие-то двадцать минут меня отсюда попросят.

    - Спасибо, - Антон выглядит лучше, отдохнувшим, но все еще болезенено осунувшимся, - сегодня, правда, не хочется. А завтра, обещаю, съем сразу все.

    - Даже если ты не съешь ни одного и завтра, меня ничуть не обидит, не думай. Тем более, что скоро тебе принесут ужин, - его лицо кривится и я продолжаю уже более твердым голосом, - тебе нужно поесть, Антон. Иначе организм ослабнет окончательно.

    - Только не превращайтесь в Валентину Семеновну, - хмыкает он, приподнимаясь на локте. Капельницу уже унесли, а Антон переоделся в больничную пижаму, выданную ему по причине того, вероятно, что вещи, в которых он прибыл сюда, восстановлению уже не подлежат.

    - Если ты не начнешь нормально питаться – придется превратиться. И поверь – апгрейд будет не в твою пользу.

    Время пролетает катастрофически незаметно. Кажется, я только пришел, а уже снова пора прощаться. Антон провожает меня задумчивым взглядом и, кажется, даже немного разочарованным. Выходя из палаты, упрямо игнорирую вибрирующий в кармане брюк телефон, не разрывая зрительного контакта с Антоном. Молчаливое прощание становится интересной традицией.

    Уже в коридоре достаю не утихающий телефон. С экрана на меня смотрит фотография улыбающейся Алены, и я только сейчас вспоминаю про деньги и обещанный ужин.