Часть 3. Авокадо и зеленые яблоки

Сегодня он выглядит гораздо хуже, чем вчера.

    Я в онемении замираю на пороге медицинского кабинета, с ужасом рассматривая Антона. На него словно надели маску. Ну не может лицо живого человека выглядеть таким ... неживым. За ночь его кожа приобрела опасный синеватый оттенок, а под глазами и вовсе почти почернела. Губы, бледные, сухие и разбитые, начали трескаться в тех местах, которые уцелели в драке. Головная повязка насквозь пропиталась кровью, а волосы стали совсем темными от нее, резко контрастируя с белым бинтом. Если вчера Шастун весьма романтично походил на фарфоровую куклу, то сегодня слишком живо напоминает мертвеца. Рассеченная бровь распухла и теперь нависает над глазом, создавая интересную симметрию живописному бордовому фингалу.

    Я не врач, но даже для меня очевидно, что налицо все признаки сильного сотрясения мозга и кровопотери, о чем свидетельствовала прямо-таки могильная бледность Шастуна. Вчерашний беглый диагноз Валентины Семеновны, похоже, оказался верен. Как и ее настойчивая просьба перевести Антона в больницу.

    Подхожу ближе, стараясь не разбудить пострадавшего. Он вообще дышит? Лежит настолько неподвижно, что мне становится немного жутко. Осторожно подношу ладонь к лицу Антона и с облегчением ощущаю, как кожу щекочет едва заметное движение воздуха.

    Аккуратно присаживаюсь на стул, видимо, принесенный все той же Валентиной Семеновной. До начала занятий остается еще двадцать минут. Все сейчас на завтраке, поэтому вряд ли кто-то придет навестить Антона. Да и вообще, придет ли к нему хоть кто-нибудь? Очевидно, что Шастун – далеко не душа компании, и вообще не самый коммуникабельный человек. Что в принципе, понятно. В нашей стране не особенно жалуют представителей меньшинств, а точнее сказать – не жалуют вовсе. А уж в такой специфической, обособленной среде, как детский дом, где озлобленные, порой абсолютно беспринципные подростки правят бал, а воспитателям чаще всего проще закрыть глаза на внутренние конфликты, чем пытаться разрешить их - тем более.

    На что же Антон рассчитывал, раскрываясь? Этот момент упорно не желал укладываться у меня в голове. Бахвальство? Желание выделиться из толпы? Хотел кому-то что-то доказать? Но и на то, и на другое, и на третье можно было найти миллион других, более действенных методов.

    Антон поворачивает голову в мою сторону, чуть нахмурившись и с трудом сглотнув. Он все еще спит, но ресницы уже слегка подрагивают. Я замираю и не отвожу от него взгляда. Отпускаю мысли и вопросы, яростно терзающие меня изнутри уже много дней, и просто смотрю на Антона. Сейчас он выглядит болезненно хрупким. Тонкие руки лежат поверх одеяла, переплетенные паутиной чуть заметных голубоватых вен. У него очень длинные пальцы, аккуратные ногти, узкие, даже изящные запястья. Красивые руки. Массивные кольца и браслеты странно дополняют общую картину, смотрятся грубовато, но почему-то очень уместно, хоть мне они все еще не нравятся.

    - Что же с тобой не так? – шепот срывается с губ прежде, чем я успеваю одернуть себя, но Антон, к счастью, не слышит меня и продолжает спать.

    Что может скрываться за этим юным, весьма симпатичным лицом. Уже не ребенка, но еще и не мужчины. Антон постепенно распускал крылья, вырастая из угловатого юношеского тела и превращаясь в красивого молодого человека. Зачем ему понадобилось раскрывать себя? До выпуска из детдома осталось полгода. В апреле ему стукнет восемнадцать и начнется совсем другая, свободная, взрослая жизнь. Там он будет предоставлен сам себе. Найдет того, кто разделит его убеждения и будет счастлив с ним. И никто не посмеет осудить его выбор и предпочтения. Здесь же своим признанием Антон собственноручно навесил на себя громадный ярлык с нелицеприятной надписью, за который теперь лежал в медпункте с переломанными ребрами и разбитым лицом. Вряд ли он, раскрываясь, не понимал всех последствий. Он умный парень, это видно по нему сразу. И снова – зачем? Почему он сделал это?

    Я зажмуриваюсь и усиленно растираю виски пальцами. Голова сейчас просто лопнет от немыслимого количества вопросов, кишащих в ней. И самое главное, никто не сможет ответить на них, кроме того, кто сейчас спокойно спит в метре от меня. А когда проснется - вряд ли одарит хоть взглядом, не то, что разговором.

    На часах 8:15. Через пять минут начнутся занятия. Уже в дверях оглядываюсь на Антона и понимаю отчетливо и ясно, что я не хочу никуда уходить. Так просто и четко. Вчера было так же, но сегодня Антон выглядит таким беззащитным и уязвимым, что хочется остаться с ним. Дождаться, пока он проснется, словить на себе равнодушный или раздраженный (если повезет) взгляд, увидеть, как он недовольно подожмет губы, буркнет мне в ответ что-нибудь и отвернется.

    Как же сопливо и мелодраматично это звучит. И как тревожно. И знакомо. Очень знакомо.

    - Вали отсюда, Арсений Сергеевич, - шепчу самому себе одними губами, выхожу из кабинета и снова оглядываюсь.     Это ненормально.

***

    - Я не люблю апельсины.

    Ну, еще бы. Я и не рассчитываю на благодарность, поэтому невозмутимо ставлю пакет с фруктами на тумбочку.

    - Что же ты любишь?

    - Авокадо.

    - Ох, извините, - я ухмыляюсь и отвешиваю легкий шутовской поклон, - Ваша светлость. Никогда бы не подумал, что у вас столь изысканный вкус.

    Антон отворачивается и уже знакомым мне жестом поджимает губы. Странно, а мне показалось, он немного расположен к беседе.

    Сразу после занятий я отправился в ближайший магазин и купил фруктов, минеральную воду и еще несколько вкусных, но не совсем полезных вещей. Разумеется, все с разрешения Валентины Семеновны. Долго сомневался между бананами и апельсинами, но в итоге все равно прогадал. Конечно, авокадо. Ведь воспитанники детских домов, оказывается, редкостные гурманы.

    Сажусь на стул, внимательно следя за реакцией горе-собеседника. Никакой, только те же упрямо поджатые губы.

    - Стас уже приходил?

    Антон мотает головой и чуть заметно морщится.

    - Нет. С чего бы вдруг?

    - Ну как... Навестить тебя. Все-таки досталось тебе неплохо.

    - Бывало и хуже.

    - Еще хуже?

    - Да, - он на секунду задерживает на мне взгляд, и я мысленно считаю это маленькой победой, - я уже привык.

    - Что произошло? Из-за чего началась драка?

    - Зачем вы спрашиваете? Вы и так знаете, из-за чего.

    Мысленно одергиваю себя, чтобы не надавить на него слишком сильно. Подбираю слова аккуратно и бережно, как сапер на обезвреживании ядерной бомбы, не иначе. Если рванет – вышвырнет меня сейчас из палаты без возможности вернуться в ближайшее время.

    - Я прослежу, чтобы они получили по заслугам. Нельзя так просто...

    Антон буквально подлетает на кровати, резко поднимая корпус. Хватается за грудь, тяжело дышит и откашливается, зло смотря на меня исподлобья.

    - Нет! Ничего не надо! Оставьте меня в покое! Я заслужил это, сам полез к ним, ясно?! Не суйтесь в это!

     Благополучно пропустив яростную браваду мимо ушей, я пытаюсь помочь ему лечь обратно. По лицу Антона видно, что ему жутко больно шевелиться и дышать сидя. Он бесконечно кашляет и от этого кривится, потому что от каждого резкого вдоха или выдоха тело пронзает острая боль.

    - Ладно, ладно, - осторожно опускаю его на подушку, - как скажешь. Извини. Это и правда не мое дело. Разберетесь сами между собой.

    Антон молча сопит, все еще держась за грудь. Сколько же ребер у него сломано? Надо самому поговорить с Шеминовым и непременно взять в союзники Валентину Семеновну.

    - Зачем вы пришли?

    Тихий голос врывается в череду мыслей вихрем, неожиданным и резким. Поднимаю глаза и встречаюсь с задумчивым взглядом Антона. Он смотрит внимательно, смело, чуть вздернув подбородок. Снова чувствует себя победителем, потому что я снова уступил ему.

    - Хотел тебя поддержать, - говорю правду, ибо не вижу причин придумывать что-то еще. Пускай и не всю.

    Увидеть. Убедиться, что ты в порядке. Показать, что ты не одинок.

    - Мы же с вами все решили.

    Ах, вот оно что. Он решил, что мы все решили. Очень интересно. Как там: отцепиться от него, в обмен на любую его характеристику, какую пожелаю.

    - Мы с тобой ничего не решали, Антон, - говорю негромко, но твердо, видя как стекленеют зеленые глаза напротив, - я не соглашался на твое предложение, если ты помнишь.

    - Почему? – мажет кончиком языка по губам, и я неосознанно копирую этот жест.

    - Потому что, меня это не устраивает.

    - Почему?

    - Я хочу помочь тебе.

    - Мне не нужна...

    - Нужна, - неожиданно для самого себя решаю пойти ва-банк, иначе этот упрямец опять закупорится в свою раковину, а сейчас вроде как даже слушает меня и отвечает, впервые за долгое время, - нужна, потому что я знаю, каково тебе. Ты ведь совсем один, у тебя нет друзей, нет того, кто переживал бы за тебя. Это так, я же точно знаю.

- У меня есть друг.

- И где же он? - грубо, зато честно. Обвожу комнату руками, - здесь только я.

- Думаете, благодарить вас буду? - едко бросает Антон, но я чувствую, что колючки постепенно, но все же перестают колоться.

- Не думаю и не жду. Просто вижу, что ты лежишь здесь вторые сутки с разбитой головой, но никто даже не пришел навестить тебя.

    - Откуда вы...

    - Я узнал у Валентины Семеновны. Не противься, Антон. Поверь, я знаю, как это тяжело. Когда кажется, что все вокруг против тебя, когда постоянно, каждую секунду ждешь удара исподтишка. Все эти насмешки, оскорбления. Я знаю, правда. Когда всем плевать. Абсолютно всем.

    Я не замечаю, когда у него сбивается дыхание. Он замирает и смотрит прямо мне в глаза, грудь тяжело вздымается, а пальцы сжимаются в тугие кулаки. К бледным щекам приливает кровь, раскрашивая, наконец, эту безжизненную белую маску.

    - Откуда? Откуда это знать ВАМ? – с вызовом, с издевкой и язвительным ударением на последнем слове.

    - Потому что я...

    Я уже набираю в грудь воздуха и открываю рот, чтобы сказать. Сказать правду, которая давным-давно похоронена глубоко внутри, о которой я не вспоминал уже много лет, но о которой так и не забыл. Хоть и клялся забыть, оставить в прошлом, отказаться. Но не смог. Ведь как ещё заслужить доверие человека? Если хочешь, чтобы он говорил с тобой честно – говори правду тоже. И сейчас эта самая правда уже готова сорваться с языка. Но тут дверь в палату бесшумно открывается.

    - Перевязка, Антоша, - Валентина Семеновна доброжелательно улыбается и ставит поднос с бинтами, медикаментами и ножницами на стол, - как самочувствие?

    - Хорошо, - тускло отзывается Антон, не сводя с меня заинтересованного взгляда.

    - Оставлю вас, - не рискуя вызвать на себя гнев фельдшера, киваю Антону и выхожу из комнаты.

    - Давай, сынок, - Валентина Семеновна начинает бережно разматывать повязку на голове Шастуна, - повернись-ка ко мне чуть-чуть.

    - Арсений Сергеевич?

    Я оборачиваюсь быстрее, чем следовало бы. Антон смотрит на меня по-новому: внимательно, с любопытством, оценивающе. С ожиданием.

    - Да?

    - Я люблю яблоки. Зеленые.

***

    Звонок Алены застает меня следующим утром, едва я сажусь в автобус.

    - Я что-то забыл? – судорожно вспоминаю, взял ли ключи от дома и бумажник.

    - Нет, просто только что смс пришла. Мне редакция премию дала, представляешь? – в ее голосе столько радостного возбуждения, что оно, кажется, просачивается через телефон и согревает кожу, - сто тысяч, представляешь?! Сто!

    - Ого! – редакция, конечно, у Алены продвинутая, но такие деньги даже для них редкость.

    - Да-да! Ярослав Павлович сказал, что в скором времени меня ждет еще сюрприз! Блин, я просто сгораю от нетерпения!

    Я улыбаюсь в трубку и передаю кондуктору деньги на проезд. Алена продолжает взахлеб что-то рассказывать мне, и ее голос почти звенит от радости.

    - Ты что, не рад?

    - С чего ты взяла? – беру билет и машинально сую его в карман пальто, - просто я в автобусе, малыш. Не могу прямо здесь начать прыгать и кричать от восторга.

    - Ладно, ладно, - она мелодично смеется, - сегодня вечером устроим пир! Это нужно отметить! Кстати, я перевела деньги тебе на карточку. Заедешь в банк, на счет их закинешь?

    - Хорошо, только вечером тогда придется немного задержаться.

    - Ничего. Буду ждать тебя с ужином и кое-чем еще, - томным голосом добавляет она, - кое-чем, что я купила на выходных. Белое, тонкое и кружевное...

    - Эй, эй! Я все-таки еду на работу!

    Она снова смеется и отключается. Я убираю мобильник и прислоняюсь головой к прохладному стеклу. С одной стороны, я очень рад за Алену. Я люблю ее и горжусь ее успехами. Правда горжусь. Но с другой – эта премия и сегодняшний ужин станут отличным подспорьем к очередному разговору про свадьбу. Я ни на секунду не сомневаюсь, что в итоге Алена выведет именно на эту тему. И тогда ужин грозил скатиться в тартарары. Любовь любовью, но жениться на ней я пока не готов.

    На остановке, буквально вывалившись из переполненного автобуса, моментально промокаю до нитки. Солнце осталось в далеком прошлом, и сейчас с неба льётся сплошная стена холодной воды. С тоской вспомнив про висящий на крючке для одежды зонт, бегу в магазин через дорогу. Похоже, намокну сегодня основательно.

    Кабинет встречает меня монотонным жужжанием потолочной лампы, к которому я никак не могу привыкнуть. Пальто, потяжелевшее от воды в несколько раз, вешаю прямо на дверь, ибо в шкафу высохнуть у него нет никаких шансов. Хорошо, что я принес сюда запасные ботинки, потому что после моего плавания по тротуару, из моих туфель при каждом шаге с противным звуком выжимается вода. Быстро переобуваюсь и едва не бегу в медпункт. До занятий остается пятнадцать минут, а еще хочется успеть поговорить с Валентиной Семеновной.

    Только успеваю подумать о ней, как объект моих мыслей в прямом смысле врезается в меня из-за поворота.

    - Ох, здравствуйте, Арсений Сергеевич! Извините!

    - Ничего страшного, - я улыбаюсь и поправляю пиджак, - доброе утро, Валентина Семеновна.

    - Если бы доброе, если бы.

    Только сейчас замечаю красные пятна на шее и щеках женщины, и её крайне обеспокоенный взгляд.

    - Что-то случилось?

    - Случилось! Антону ночью хуже стало!

    Я замираю с открытым ртом и пакетом, полным яблок, в руке. Паника медленно, но крепко обвивает меня своими скользкими, мерзкими, но прочными щупальцами. Вместе с кровью растекается по организму, и я чувствую, как она безжалостно сдавливает горло.

    - Что..? Что случилось?

    - Он всю ночь не спал, а утром внезапно подскочила температура. Его рвет без перерыва, двух слов связать не может. Уже два раза сознание терял! У него сильное сотрясение. Говорила же, в больницу нужно!

    - Вызывайте скорую! – я срываюсь с места, но Валентина Семеновна цепко хватает меня за рукав.

    - Так директор запретил же! Проверка уже послезавтра! Я пыталась ему сказать сегодня, так уехал уже на совещание какое-то! И чего делать теперь – не знаю!

    Она беспомощно всплескивает руками и смотрит на меня.

    - Вызывайте скорую, Валентина Семеновна. Со Стасом поговорим позже, а сейчас Антону нужно срочно в больницу.

    В палате я теряю последние остатки самоконтроля и с порога бросаюсь к Антону. Он безвольной куклой неподвижно лежит на всклоченной кровати, поджав колени к груди. Подушка валяется на полу, а одеяло сползло наполовину. Лицо искажено гримасой. Ему больно и я почти физически ощущаю это.

    - Он горит, - кожа под моей ладонью полыхает и я судорожно проглатываю застрявший в горле комок, - господи, да он просто горит!

    Антон глухо стонет что-то неразборчивое, с хрипом и шипением делая тяжелый вдох. Он не открывает глаз, находясь на пороге сознания, и я оцепенело машинально провожу пальцами по обжигающей щеке.

    - Вызывайте скорую, - голос отказывается повиноваться, и я взглядом указываю застывшей в дверях Валентине Семеновне на дверь ее кабинета, - немедленно!

    - Так ведь Станислав...

    - Вызывайте скорую помощь! Прямо сейчас! – уже кричу я, с ужасом ощущая, как Антона на моих руках начинает колотить мелкая дрожь.