Часть 2. Субботник

Я уже успел отвыкнуть от солнца.

    С начала августа погода не радовала, постоянно проверяя жителей города на прочность ливнями и холодными ветрами. Сегодняшний же день с самого утра выглядел так, словно только сбежал из середины июля. Солнце слепит и, кажется, немного пригревает. Но даже этот теплый и солнечный денек, столь неожиданно ворвавшийся в череду тусклых, сентябрьских будней, почему-то не способствует моему аппетиту.

    Дима бросает на меня хитрый взгляд из-под очков и невозмутимо продолжает поглощать серого цвета картофельное пюре.

    - Ты привыкнешь. Все так поначалу. Потом даже нравиться начнет.

    - Нравиться? – я решительно отодвигаю тарелку, - это вряд ли, Дим. Честное слово, эта субстанция – несъедобна! Категорически!

    Наш обед проходит в необычной для столовой тишине, потому что почти все воспитанники были экстренно отправлены Стасом на масштабный субботник, организованный в преддверии крупной проверки. А сегодняшняя погода, как никакая иная, способствовала наведению порядка на территории детского дома.

    Разочаровавшись в картошке окончательно и бесповоротно, принимаюсь за чай. Не так плохо, как ожидалось. С тоской вспоминаю, как утром самонадеянно прошел мимо палатки с соблазнительными свежими пирожками. Пожилая продавщица долго бросала на меня зазывные взгляды, но я, подстегиваемый временем, не остановился. А зря. Сейчас пирожок был бы весьма и весьма кстати.

    С улицы даже сквозь закрытые окна доносится галдеж и перекрикивания. Ребята принялись за уборку с воодушевлением, тем более что возможность вырваться с ненавистных уроков предоставлялась нечасто.

    - Я вчера со Стасом говорил, - вытирая рот салфеткой, Дима тоже переходит к чаю, - он жутко переживает из-за проверки. Приедут шибко важные дяди и тети. Сказал, если кто-нибудь что-нибудь выкинет в эти дни – придушит собственными руками. Интересно, уже успел огласить свои угрозы подопечным?

    - Сейчас на субботнике и огласит. Мне кажется, он – прирожденный руководитель. Мы знакомы с ним достаточно давно. Всегда в движении, постоянно что-то делает, куда-то идет или кому-то звонит. Ему бы бизнес свой, а не государственное учреждение.

    - Возможно. Но это учреждение расцвело при нем. Я сам не видел, но по рассказам до него здесь все было совсем плачевно. Стас выбил деньжат, нашел спонсоров, сделал ремонт. Сотрудников, опять же, - Дима указывает рукой на меня, потом на себя, - молодых нанял. Короче, оживил тут все. Это его заслуга. Да и к детям он относится хорошо.

    С улицы снова доносится крик, на этот раз громче и грубее предыдущих, а после – оглушительные ругательства Шеминова.

    - Ну, если сегодня не прибьет никого – то точно хорошо, - Дима смеется, и мы встаем из-за стола.

    Несу посуду на мойку, а в голове из ниоткуда опять возникает Антон. Он точно что-то делает с людьми. Недаром Стас сказал, что он околдовывает посетителей. Словно селится в мозгах, регулярно там о себе напоминая. Хотя, наш последний разговор закончился, мягко говоря, непедагогично. Ну, не в мою пользу, это точно. Я никак не могу абстрагироваться от него, хоть ненадолго выкинуть его из головы, постоянно, непроизвольно, прокручиваю наши беседы (тоже громко сказано), пытаюсь понять, как лучше построить свои дальнейшие действия. Но самый главный вопрос, который уже засел у меня в подкорке – это постоянные отказы от Антона опекунами. Как же так может быть, что парень возвращается сюда уже третий раз? Что он такое вытворяет, что не проводит в приемной семье больше месяца? Он решительно не похож на прожженного хулигана и рецидивиста, кои, кстати, имелись здесь. И самое главное, потом его опять выбирают. Стас, судя по всему, знает, но не рассказывает. Он не может не знать, ведь он директор. Такие вещи просто не могут пройти мимо него.

    Мы выходим из столовой вместе с Позовым. Дима ниже меня на целую голову, поэтому мне приходится едва ли не вполовину согнуться, чтобы не упустить нить разговора. Он снова рассказывает мне о заслугах Стаса, о том, как он сам пришел сюда год назад. Мои же мысли назойливым роем гудящих ос вертятся вокруг Антона. Я еще в столовой хотел спросить Позова о нем, а сейчас никак не могу пробиться сквозь словесный поток.

    - Ну и вот, - Дима, уверенный в том, я добросовестно внимаю его рассказу, - я решил остаться здесь. Хотя сразу понимал, что место бесперспективное. Понятное дело, здесь о карьере речи не идет...

    Киваю и прислушиваюсь к голосам с улицы. Субботник явно стал на несколько диапазонов громче, чем ему следовало бы быть. Перед окнами мелькают тени и силуэты, где-то гремят грабли, метлы и алюминиевые ведра. Веселье в самом разгаре.

    - Дим, слушай. Я все хочу тебя про Антона спросить.

    - Про Антона? – непонимающий взгляд, - про Шастуна, что ли?

    - Именно. Слушай, почему он...

    В этот момент оглушительно хлопает дверь, и через мгновение в нас буквально врезается невысокий паренек.

    - Ну и ну, - качает головой Позов, разводя руками, - и где пожар?

    - Ой, извините, Дмитрий Темурович. Там просто... - он пытается отдышаться и машет рукой себе за спину, - там просто Санька и Ванек этого педика избили. И он...

    - Кого? – непонимающе морщится Позов, - по-человечески сказать можешь?

    - Да Шастуна. Он, блин, в отключке валяется, весь в крови. Я в медпункт...

    Ноги срывают меня с места быстрее, чем я успеваю сообразить. Дима что-то кричит мне вслед, но я уже скрываюсь за поворотом. Вылетаю во двор, буквально распихивая столпившихся кругом ребят. Откуда-то уже доносится голос Шеминова.

    Антон действительно без сознания. Его лицо, голова и шея залиты кровью, а костяшки на обеих сбиты и изодраны. Весь в пыли и грязи, он лежит в какой-то неестественной, жуткой позе: голова сильно запрокинута назад, рот приоткрыт, а руки и ноги раскинуты в стороны. Чувствую, что выдох застрял в легких, и теперь отчаянно ищет выход и бьется в агонии где-то в районе горла. Крови столько, что становится дурно и страшно. Секундный ступор отпускает, и я снова не успеваю за самим собой, когда падаю перед Антоном на колени и аккуратно проверяю пульс на его шее. Под скользкими от крови пальцами едва ощутимо чувствую равномерные толчки и я, наконец, выдыхаю. Живой, слава Богу, живой.

    - А ну, разойдитесь! Что тут происходит?!

    Голос Стаса доносится как из трубы, откуда-то очень далеко. Антон недвижимо лежит у меня на руках, а я чувствую, что просто окаменел. Впиваюсь пальцами в его плечи и безуспешно пытаюсь понять, что же здесь произошло. Но на глаза словно надели шоры, и все вокруг меня слилось в одно размытое пятно. Все, кроме застывшего окровавленного лица Антона.

    - Сука! Да вы поохреневали, что ли, в конец?! Вы чего творите?!

    Стас мечется вокруг нас разъяренным львом, изрыгая проклятия и угрозы. Сквозь толпу протискивается Дима и, непонятно выругавшись себе под нос, подбегает к нам.

***

    Рубашку придется выкинуть. Как и брюки.

    Я снова и снова плещу на лицо ледяной водой, одновременно пытаясь выровнять дыхание. Руки трясутся, как у настоящего наркомана и приходится вцепиться в раковину, чтобы хоть как-то унять проклятую дрожь. Отражение смотрит на меня, и я с трудом узнаю там себя. Растрепанный, глаза загнанные, бледный какой-то, а руки по самые локти в чужой крови, которая въелась не только в ткань, но и в кожу. Снова умываюсь, пытаюсь в сотый раз оттереть руки, тщательно намыливая их, но без толку. Бледно-розовые разводы украшают запястья и предплечья, как цветные татуировки. С брюками вообще все плачевно. Даже пытаться нечего, проще оставить их прямо здесь, все равно уже не спасти.

    Опять намыливаю руки. Никогда бы не подумал, что кровь так трудно отмыть. Как и то, что я могу так испугаться за совершенно постороннего мне человека. Моя собственная реакция напрочь выбила меня из колеи. Чувствую, что постепенно прихожу в норму, дрожь унимается, а вот в голове творится полный кавардак. Мысли молниеносно перепрыгивают с одной на другую, и я не знаю, за какую ухватиться.

    Почему завязалась драка?

    Что с Антоном?

    Насколько тяжелы его травмы?

    И почему меня до сих пор трясет как гребаного Каина?

    Ага.

    Вот оно, кажется. Нужная ниточка.

    Антон Шастун, кто он такой, по сути? Один из десятков воспитанников детского дома. Один из моих подопечных. Все. Больше никто. Абсолютно чужой для меня человек. Посторонний. Я знаю его ровно две недели, и за это время мы едва ли разговаривали больше пятнадцати минут.    Но тогда почему, стоило мне увидеть его, лежащего на земле, непонятный ужас сковал меня настолько крепко, что я практически не помню, как мы с Димкой тащили Шастуна в медпункт? Вряд ли так реагируют на посторонних людей.

***

    Я подхожу к медицинскому кабинету как раз в тот момент, когда оттуда выходит местный фельдшер, Валентина Семеновна. Пожилая женщина, очень торопясь, буквально пролетает мимо меня и скрывается в дверях, ведущих на лестницу, не оставив мне ни единого шанса справиться о состоянии Антона. Видимо, Дима со Стасом уже ушли. Открыв дверь, сразу вижу Антона, который по бледности ничуть не уступает стенам и потолку. Он лежит на кушетке, вытянув худые руки вдоль тела, и смотрит перед собой. Кровь, которую стерли с лица и шеи, прочно запеклась в волосах, сейчас торчащих дыбом из-за повязки на голове. Под глазом расплывается здоровенный синяк, который уже сполз на половину скулы, губы разбиты сразу в нескольких местах, а правая бровь глубоко рассечена.

    - Вот это да.

    Он бросает на меня мимолетный взгляд и снова смотрит в потолок.

    - Я зайду?

    - Вы уже зашли.

    - Как себя чувствуешь?

    - Просто замечательно.

    Я облизываю губы и усмехаюсь. Надо же, похоже, в потасовке этому кактусу не обломали ни одной колючки.

    - Я присяду?

    Стеклянные глаза Антона совершенно неподвижны, а на лице не дергается ни единый мускул. Сейчас он невероятно похож на куклу: светлую, фарфоровую, очень хрупкую. Красивую. Я не успеваю за собственными мыслями, которые, похоже, заиграли собственную мелодию. И да, бессовестно пялясь сейчас на Антона, я, к своему удивлению, прихожу к выводу, что даже порядком избитый, он остается красивым.

    - Зачем? – в его голосе сквозит неприкрытое раздражение, и я тут же одергиваю себя, что сейчас не стоит его понапрасну беспокоить и нервировать.

    - Я хотел узнать, из-за чего началась драка. Разукрасили тебя неслабо. Ты умудрился их знатно раззадорить чем-то.

    Антон слегка поджимает разбитые губы, но опять молчит. Я не спеша рассматриваю белоснежный кабинет, совсем крошечный, с единственным окном и двумя стеллажами вдоль одной стены, кушеткой, стулом и холодильником – с другой. Снова смотрю на Шастуна. Взгляд так и магнитит к нему, и мне становится не по себе от этого.

    - Антон, если ты скажешь, я уйду. Понимаю, что сейчас не время для разговоров, но вдруг ты...

    - Уходите, - снова равнодушный тон и упрямо поджатые губы.

    Я киваю сам себе и бреду к двери.

    Все верно, абсолютно посторонний человек.

    Оказавшись в коридоре, думаю о том, что нужно бы съездить домой и переодеться. Но внутри почему-то так паршиво, что идти никуда совсем не хочется.

    «А чего хочется?»

    Вернуться обратно.

***

    У кабинета Стаса меня неожиданно встречает Дима.

    - Ого! Ты прямо как из «Пилы»! И какая часть?

    - Хорошо, что обе ноги целы, - неуклюже отшучиваюсь я, вспоминая кровавый ужастик, - хочу предупредить Стаса, что поеду домой, переоденусь.

    - Да, тебе не помешает. Кстати, ты заходил к Антону?

    - Заходил. Но через секунду вышел обратно. Его величество не в духе. Впрочем, как и всегда.

    Позов улыбается и понимающе кивает, засовывая руки в карманы брюк, которые чудом не пострадали при транспортировке Антона.

    - Да, парнишка с характером. Это не первая его драка, даже на моей недолгой бытности. Он постоянный участник. Да это и неудивительно, учитывая его... Ну ты понял.

    - Понял. Дим, может, хоть ты мне прольешь свет на эту историю? Как это вообще произошло?

    - Что именно?

    - Как открылось, что Антон – гей? Я спрашивал у Стаса, но он ничего толком не сказал.

    - Да я тоже не особенно в курсе. Я ведь всего год здесь, а огласка произошла до меня. Насколько мне известно, Антон сам признался в этом.

    Мои брови непроизвольно полезли вверх, а челюсть смачно брякнулась об пол. День определенно переставал быть томным.

    - Сам?!

    - Ну да.

    Я втягиваю носом воздух, чувствуя, как голова буквально пухнет от нарастающего в ней непомерного количества вопросов. Что за человек, этот Шастун?

    - Но... Но как вообще можно прийти к этому? – я натыкаюсь на вопросительный взгляд Димы, - в смысле, как можно решить самому признаться в этом? Тем более, находясь здесь. Это же... Просто мишень на себя повесить для бесконечных оскорблений и издевательств. То есть, его даже не застукали, не спалили. Он просто... Просто сказал?

    Позов разводит руками, дескать, «это все, что мне известно».

    - Но как...? – я отчаянно не понимаю мотива поступка Антона.     Слишком знакомая, сука, ситуация. Слишком знакомая и слишком неприятная, чтобы возвращаться к ней. Очень хочется прямо сейчас же вернуться в медпункт, но здравый смысл охлаждает мой нелепый запал. В конце концов, у меня еще будет время, чтобы все выяснить.

    Надеюсь.

    - Ладно, поезжай домой, - Дима хлопает меня по плечу, - в принципе, наверное, можешь уже не возвращаться. Через два часа рабочий день закончится.

    - Заманчиво. Спасибо, шеф, - я машу ему рукой и, одновременно со стуком, вхожу в кабинет Стаса.

    - Стас, я извиняюсь...

    - Я уже сказал, вам, Валентина Семеновна, до проверки - никаких больниц! Через три дня – хоть к черту на рога. Все, до свидания!

     Прямо передо мной стоит фельдшер, а Стас едва ли не кричит на нее из-за своего стола. Я истуканом замираю в дверях, но Шеминов замечает меня и кивком приглашает зайти.

    - Но я ведь вам говорю, у мальчика сильное сотрясение и переломы! Ему необходимо в больницу, на обследование! Что я могу здесь? – Валентина Семеновна, с алыми пятнами на круглом лице, возмущенно потрясает пышной прической, - вы возьмете на себя ответственность в случае чего?!

    - Я зайду позже, Стас... - пячусь к выходу, но Шеминов окликает меня.

    - Нет, заходи, Арс. Валентина Семеновна, наш разговор окончен.

    Женщина вспыхивает и едва не сбивает меня, окинув гневным взглядом. Дверь хлопает так, что стекла дребезжат, а Стас со стоном опускается в кресло и чешет подбородок.

    - Блядь, а ведь день так хорошо начался.

    Я не мог с ним не согласиться.

    - Что хотел, Арс? Давай, добивай, мне уже сегодня ничего не страшно.

    - Хотел отпроситься домой съездить, переодеться, - развожу руки в стороны, демонстрируя свой «боевой раскрас», - а то боюсь, кто-нибудь из ребят сфотографирует меня. Тогда тебя еще и в пытках зверских заподозрят.

    Шеминов устало усмехается.

    - Да иди, конечно. Можешь уже не возвращаться, все равно не успеешь, - он бросает взгляд на часы, - твой парень дает жару, однако.

    Я буквально закусываю губу, чтобы не засыпать Стаса вопросами. Но ему сейчас явно не до этого.

    - Как будто метят, гаденыши. Прямо перед проверкой.

    - Да ладно тебе. Думаешь, драка в детдоме – такое уж редкое явление?

    - Нет, естественно. Но это же не просто драка. У Шастуна сильное сотрясение мозга и вроде ребра сломаны. Видел Валентину Семеновну? Чуть не порвала меня, как Тузик грелку. Хочет его в больницу городскую определить.

    - Ну, так в чем проблема?

    Стас прищуривается и как-то нехорошо усмехается.

    - Мне не нужны покалеченные в отчетах. Если отправлять его, придется все это оформить документально. А такой инцидент вряд ли поможет мне в выколачивании несчастных копеек. Нет уж, до проверки никаких госпитализаций.

    - Так ты что, просто спрячешь его, что ли? – я стою в полном замешательстве, но Стас внезапно поднимается с кресла.

    - Я подумаю, как лучше поступить, Арс. Езжай домой.

    Выхожу из кабинета и отчетливо осознаю – домой, почему-то, не хочется. А должно.