Глава 48

Ему двадцать пять летЕй двадцать четыре года

Массимо

Мы в браке четыре года. Казалось бы, срок, достаточный, чтобы все изменилось до неузнаваемости. Но когда я смотрю на нее, спящую рядом, с распущенными по подушке волосами и легкой улыбкой на губах, время теряет всякий смысл. Оно могло остановиться в тот вечер на диване, среди разбросанных шахматных фигур, и я бы не заметил разницы. Потому что суть — она, эта удивительная женщина, ставшая моим воздухом, моей путеводной звездой и самой невыносимой, сладкой болью в груди, — осталась той же. Моей Карлоттой.

Медовый месяц мы провели на Сардинии. Мы спали до обеда, готовили на скорую руку, гуляли по пустынным пляжам и бесконечно разговаривали. Не о прошлом — мы оставили его там. Мы говорили о будущем. После долгих консультаций с лучшими специалистами, после тщательнейшего обследования, врачи дали осторожное, но твердое «да». Под наблюдением. С условиями. Но — да. И когда Карлотта, держа в руках заключение, расплакалась не от страха, а от облегчения, я понял, что она так сильно этого желает. Что ей было необходимо это. Стать мамой. Мамой для нашего ребенка. И я стал желать этого в ответ.

За годы я не стал мягче. Не стал «добрее». Мой характер — это мой характер. Но я научился... отпускать. Доверять. Позволил Карлотте взять на себя часть моей ноши, а не просто нести свою. Мы стали партнерами. Во всем.

Свет из окна падает на ее лицо, и она ворчливо жмурится, поворачиваясь ко мне, зарываясь носом в мою плечо. Ее рука, та самая, с браслетом, лежит у меня на груди. На пальце сверкают кольца. На это я смотрю дольше, как обычно.

Я осторожно освобождаюсь, чтобы не разбудить ее, и встаю с кровати. Я натягиваю штаны и выхожу в коридор, на цыпочках прохожу мимо закрытой двери детской. Не заглядываю. Наше утро начинается чуть позже.

Внизу, на кухне, завариваю кофе. Смотрю в окно на наш сад, который Карлотта с таким энтузиазмом засадила лавандой и розами. Тишина. Мирная, наполненная смыслом тишина.

На столе лежит открытка от Жизель и Джино. Они ждут ребенка. Карлотта уже планирует поездку в Женеву. Рядом — расписание концерта, на котором Карлотта будет выступать. Она наконец начала заниматься музыкой постоянно, не скрытно, а показывала свой талант другим. Её игра на виолончели была прекрасной.

Я наливаю напитки в кружки. Один черный кофе, мой. Второй чай — с тремя ложками сахара. Несу наверх.

Она уже проснулась. Сидит на кровати, поджав ноги, смотрит в окно. Ее профиль, освещенный утренним солнцем, кажется высеченным из чего-то драгоценного. Карлотта услышала мои шаги, поворачивается, и ее лицо озаряется улыбкой. Не той, светской или натянутой, что иногда бывала раньше. А той, самой настоящей, которая начинается в уголках глаз и делает их бесконечно глубокими.

— Доброе утро, муж, — говорит она, и голос ее хрипловат от сна.

— Доброе утро, жена, — ставлю кружки на тумбочку, сажусь рядом, протягиваю ей ее чай.

Она берет, делает глоток и тут же морщится.

— Горячо.

— Подожди.

— Не хочу ждать, — она ставит кружку и приникает ко мне, обнимая за талию, пряча лицо у меня на груди. — Спала хорошо.

— Я знаю. Ты храпела.

Она бьет меня кулачком по плечу, не открывая лица.

— Врун. Я не храплю.

Я смеюсь, целую ее в макушку. Дышу запахом ее шампуня, кожи, просто — ее.

—  Сегодня твой день, — напоминаю я.

Она замирает, потом отстраняется. В ее зеленых глазах вспыхивает знакомая смесь волнения и решимости.

— Выступление...

— Да, — подтверждаю я. — Ты готова.

— Не знаю...

— Я знаю. Ты готова. И ты уже это делала. Это будет идеально.

Она смотрит на меня, и я вижу, как по ее лицу проходит тень старой неуверенности. Но она не отводит взгляд.

— Хорошо, — выдыхает она. — Если ты говоришь.

— Я говорю.

Из детской доносится тихий лепет, затем недовольное кряхтение. Мы переглядываемся. Улыбки появляются на наших лицах одновременно.

— Проснулся, — шепчет Карлотта, и в ее голосе — вся вселенная нежности.

— Проснулся, — соглашаюсь я.

Она делает глоток, ставит кружку и встает. На ней моя старая футболка, которая ей велика. Она достает из шкафа халат.

— Иду я, — заявляет она, направляясь к двери. — Ты вчера был первым.

Я поднимаюсь, следую за ней. Стою в дверях детской и смотрю, как она наклоняется над кроваткой. Как ее руки, такие уверенные и нежные, подхватывают нашего сына. Как маленькие ручонки сразу вцепляются в ее волосы.

Даниэле. У него мои темные волосы и ее глаза. Пока что — цвет морской волны, но я клянусь, в них уже проглядывает тот самый изумруд.

Он утыкается личиком в ее шею, что-то бубнит. Карлотта качает его, напевая под нос какую-то песенку. Потом поворачивается ко мне, и на ее лице — выражение такого полного, безоговорочного счастья, что у меня перехватывает дыхание.

— Смотри, папа пришел.

Я подхожу, беру его у нее на руки. Он легкий, теплый, пахнет молоком. Смотрит на меня серьезно, потом тычет пальчиком мне в нос.

— Готов быть главным фанатом на концерте? — спрашиваю я его шепотом.

Он агукает в ответ.

Карлотта смеется, обнимает нас обоих. Мы стоим так, втроем, в лучах утреннего солнца, и я чувствую то, что не мог назвать даже год назад. Покой. Не отсутствие бурь — они будут всегда, это наша жизнь. А уверенность, что какие бы волны ни обрушились на нас, этот остров, эта крепость из наших тел — устоит.

— Мы будем смотреть на тебя, — тихо говорю я ей на ухо. — Всегда.

Она поднимает на меня глаза, и в них я читаю все те же слова. Те же чувства. Ту же бесконечную историю.

— Я буду смотреть на вас, — отвечает она. — Всегда.

Я помню ту боль. Помню её вкус – терпкий, медный, как привкус крови на разбитых губах после яростной схватки. Помню, как она обжигала нутро, и тогда я, наивно полагая, верил, что это и есть любовь – высшая мера чувств, предел ощущений. Жить на острие, балансируя над пропастью. Чувствовать всё до предела, до самого тлена, до пепелища души.

Как же я был глуп.

Любовь оказалась вовсе не лезвием. Она предстала передо мной вот этим утром – тихим, умиротворённым. В осознании того, что моё исстрадавшееся безумие обрело свой тихий берег, и на этом берегу – она. И больше нет нужды с отчаянием бросаться в бушующий шторм, чтобы почувствовать себя живым. Достаточно ощущать её лёгкое дыхание на своей коже.

Боль, которую мы когда-то, обуянные страстями и недомолвками, жаждали, наконец, утолена. Она преобразилась, трансформировалась в нечто иное. И оставила после себя не зияющую пустоту, а это – простое, подлинное, невыразимое словами счастье.

И это счастье – навсегда.