Бонусная глава - Алессио

Ему двадцать один годЕй двадцать лет

Алессио

Я ощущал на себе неотрывный взгляд мамы и папы, но не находил в себе сил ответить им. Не мог заставить себя. В голове роился целый вихрь вопросов, но они словно застряли в горле, не находя выхода. Аврора и Невио в один голос твердили, что если я жажду ответов, то должен открыто поговорить с ними. Но я лишь отмахивался, натягивал на лицо фальшивую улыбку, и на этом все заканчивалось. Но потребность в ответах никуда не исчезала.

Столько вопросов.

Кто мои кровные родители? Где они сейчас? Живы ли? А если нет то, что с ними случилось? Если же они живы, то почему меня усыновили? Почему Киара и Нино Фальконе, казалось бы, такие безупречные, решили усыновить мальчика, когда у них есть идеальный сын, олицетворяющий их самих, их точная копия во всех отношениях? Почему именно я?

Теперь меня раздражало всякий раз, когда кто-либо осмеливался заявить о моём сходстве с ними. Особенно, когда это казалось вопиющей неправдой, не имеющей под собой ни малейшего основания ни во внешности, ни в характере. Эти слова звучали как снисходительное одолжение, словно мне оказывали великую честь подобным сравнением.

Я чувствовал себя чужим, словно выпотрошенным изнутри.

Мне не хотелось думать об этом. И я боялся узнать правду, ведь она может отравить мою жизнь горечью. Хотя она и так стала отравленной. Я мечтал вернуть утраченное чувство безмятежности, искренне желал вновь улыбаться без всякого притворства, ощущая легкость в душе.

Голова шла кругом. И я чувствовал невыносимую усталость. Мне необходимо было отвлечься.

Весь день я провел рядом с Невио, наблюдая за тем, как он молча сходит с ума, терзаемый болью, наблюдая, как Грета выходит замуж за Амо Витиелло. Как она становится его женой. И как после этого дня она останется в Нью-Йорке, навеки связав свою судьбу с семейством Витиелло.

Как бы ужасно это ни звучало, я не испытывал радости за нее. Не мог разделить ее счастье. Но я не позволял себе высказать это вслух. Грета была бы глубоко огорчена, поэтому, как и Массимо, я хранил молчание. Массимо, казалось, был совершенно равнодушен ко всему происходящему, но также, как и я, следил за состоянием Невио. Сегодня мы были нужны в первую очередь ему, а не ей. И это было для нас важнее всего.

Невио неотрывно смотрел на стол, где собрались родственники Луки Витиелло. В его взгляде клокотала жажда мести, готовая вырваться наружу и обрушиться на них всех, но одно обстоятельство сдерживало его ярость. За этим же столом сидели Аврора и её родители. Каждый раз, когда Рори оживлённо беседовала с родными или озаряла их смехом, Невио едва заметно качал головой, а его кулак сжимался всё сильнее.

Он избегал даже случайного взгляда в сторону Греты, которая была рядом с Амо, не смея смотреть в её направлении. Он также не поднимал глаз на своих родителей, которые были за столом с Лукой и Арией Витиелло, потому что всякий раз натыкался на пристальный взгляд Римо, который, казалось, одними глазами приказывал его сохранять самообладание. Во взгляде Авроры, брошенном в его сторону, также читалось предостережение: «Держи себя в руках.»

Я невольно вздохнул, заметив это вновь. Лёгкая усмешка тронула мои губы, когда я встретился с «грозным» взглядом жены Маттео Витиелло. Это была не первая попытка женщины испепелить нас своим взором. Ситуация казалась комичной. С каким усердием она изображала угрозу, зная, что никогда ею не являлась. Уголки моих губ приподнялись ещё выше, когда её супруг присоединился к ней, одарив нас таким же неприязненным взглядом.

По правде говоря, я уверен, что Невио втайне надеялся, что Маттео сорвётся первым, нанесёт первый удар. Тогда бы Невио не нарушил приказ своего отца.

Если быть еще предельно честным, то и мне отчасти этого хотелось. Во мне зияет такая бездонная пустота, такая мрачная пропасть, что я жажду хоть какого-то чувства. И боль кажется подходящим выбором. Физическая боль предпочтительнее той, что терзает изнутри.

Его дочь... Амабелла? Изадора? Арабелла? Ах да, Изабелла.

Изабелла Витиелло сидела рядом с Авророй. И что примечательно – чтобы говорить с Рори лицом к лицу, ей было необходимо повернуться, открывая свое лицо нашему взору. Но она этого не делала. Она сидела прямо. И если это все же случалось, что было крайне редко, она тут же отворачивалась, словно девочка Витиелло не желала, чтобы мы видели ее лицо.

Страх сковал её движения, выдавая себя в каждом жесте. Обычно мне и в голову не пришло бы намеренно напугать девушку. Но сегодня, когда настроение хуже обычного, сама идея повергнуть кого-то в испуг стала казаться соблазнительным средством от хандры.

Хотя я всегда проявлял учтивость по отношению к женщинам, стремясь быть почти джентльменом. Обратитесь к обитательницам Сахарницы, и они подтвердят мою галантность.

— Хочешь, я позову Аврору, и она составит нам компанию? — произнес я, обращаясь к Невио, который тут же отрицательно покачал головой. И как-то болезненно усмехнулся.

— Это не лучшая идея, — услышал я его тихие слова. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен на неё. — Ей лучше держаться подальше.

— Невио...

— Ты его слышал, — оборвал меня Массимо ледяным тоном.

Обиженная сучка.

Я уверен, что Массимо до сих пор злиться из-за моего поцелуя с Карлоттой, хотя и не упоминает об этом прямо, вероятно, из-за моего заявления о нашем не кровном родстве. Но его гнев, хоть и скрытый, ощущается. Он проскальзывает в каждой его интонации.

Но я не желал касаться этой темы. Тот поцелуй представлялся мне грубейшей ошибкой, омрачивший мое существование. И причин тому было две. Во-первых, Карлотта — моя подруга, одна из немногих, кому я доверял, и этот мимолетный порыв оставил болезненный шрам на нашей дружбы. Во-вторых, и это было главным, Массимо — мой брат, и его одержимость Карлоттой настолько всепоглощающа, что она перестала вызывать у меня смех.

— Мне нужен воздух, — прошипел Невио, поднимаясь с места и властной ладонью останавливая нас, когда мы попытались последовать за ним. — В няньках не нуждаюсь.

Я издал глухой вздох и устало провел ладонью по лицу.

— Останься, — произнес я Массимо, тем не менее начиная двигаться вслед за Невио. — Теперь моя очередь присматривать за ним.

Массимо, не вполне убежденный, с сомнением кивнул.

Я следовал за кузеном, сохраняя расстояние, чтобы не нарушить его погруженность в собственные мысли. На нас были устремлены взгляды. Все вокруг, казалось, наблюдали за каждым нашим движением. Женщины торопливо опускали головы, в то время как их спутники, напротив, одаривали нас неприязненными, изучающими взглядами, полными нескрываемой враждебности.

Этот хрупкий, вынужденный мир не мог стереть из памяти времена кровавой войны между Каморрой и Фамильей. Не мог смыть кровь.

— Это отпрыск дочери предателя? — донесся до меня резкий голос, заставивший невольно замедлить шаг.

Небольшая группа мужчин, и по их виду можно было предположить, что они старше даже Луки Витиелло.

— Неожиданное появление, — услышал я язвительный комментарий, пропитанный ядом. — Жена Луки, вынашивая ребенка, тщательно скрывалась, хотя ее беременность была очевидна. В случае же с дочерью предателя, подобной скрытности не было. Ребенок возник словно из ниоткуда, и выглядел так, будто ему уже несколько месяцев от роду. Похоже, это усыновленный отпрыск.

Взрыв грубого смеха прокатился, и внутри меня все болезненно сжалось от этих слов. Мама родом из Фамильи. И я никогда не слышал ни от кого рассказов о ее детстве. Никогда. Она сама избегала разговоров о своем прошлом, словно это была запретная тема.

Её имя здесь даже не произносили в слух.

Мое дыхание участилось. Я сжал кулаки, стараясь сдержать гнев, готовый вырваться наружу. Кузен, не подозревая о буре, разыгравшейся за его спиной, продолжал идти вперед. Я же, обуреваемый противоречивыми чувствами, не мог сдвинуться с места, но заставил себя.

Невио направился в сад, где мерцали огни, создавая призрачный свет в полумраке. Шаги его были стремительными, выдавая внутреннее напряжение. Я встал поодаль, стараясь успокоиться самому.

Тишину нарушил его резкий вздох. Он обернулся ко мне, и я увидел в его глазах ураган эмоций.

— Я не понимаю, как они могут быть здесь, с ними, — процедил он сквозь зубы, указывая взглядом в сторону здания, где продолжалось торжество. — Как они могут делать вид, что ничего не происходило?

— Они пытаются сохранить мир, — ответил я, хотя сам не был уверен в искренности этих слов. — Они надеются, что сегодняшнее событие станет началом новой главы, а не началом войны.

Невио усмехнулся, не вкладывая в этот жест ни капли веселья.

— Мир? После всего?

Он снова отвернулся, и я почувствовал, как его гнев, словно волна, накатывает на меня. Молчание Невио было гуще и тяжелее, чем ночной воздух. Он сорвал с шеи галстук и пальцы, чуть дрогнувшие от напряжения, расстегнули первую, вторую пуговицы на рубашке. Дышал он так, словно его и вправду душили.

— Воздуха не хватает, — пробормотал он, глядя в темноту сада. — Или это просто всё давит.

— Ну что ж, теперь у тебя есть законный повод ненавидеть Нью-Йорк, — произнес я, и голос его ровно, почти бесстрастно, но в самой интонации сквозила тонкая, как лезвие, ирония. — Помимо отвратительной погоды и наглых таксистов, здесь теперь будет жить твоя сестра.

— Это не смешно, Алессио.

— А я и не шучу, — парировал я, поднимая бровь. — Просто констатирую факты.

Невио сжал кулаки, но не ответил. Он просто смотрел в сторону огней, мерцающих в главном зале, откуда доносились приглушенные звуки музыки и голосов.

— Она выбрала это, — наконец выдавил он.

Невио повернул ко мне голову. В его глазах плескалась такая знакомая буря — ярость, боль, беспомощность.

— Я устал притворяться, что свадьба — это прекрасно, а не стратегическое перемещение живой фигуры по шахматной доске под названием «Перемирие», — проговорил Невио.

А потом он снова уставился в сторону здания, где сияли окна, и откуда доносились обрывки фальшиво-веселой музыки. Мне это надоело. Надоела эта игра в сдержанность, эта всеобщая ложь. В моей собственной пустоте зияла дыра, и я был готов заполнить её чем угодно — хоть чужим гневом.

И тут донеслись голоса, словно ветер донёс обрывки чужой радости. Сначала лишь смех, женский, легкомысленный, подобный звенящим колокольчикам. Затем отчётливее. Её голос. Авроры. Звонкий, живой, неуместно искренний в этой цирковой постановке фальши и обмана. Она оживлённо болтала о чём-то с двумя другими девушками. Один голос звучал торопливо и возбуждённо. Другой был более медленным и робким, словно приглушённая мелодия.

— У тебя есть парень? Отвечай.

Я не знал, к кому именно был обращён этот вопрос, но внезапно возникший интерес заставил затаить дыхание. Невио тоже замер, всем своим существом превратившись в слух.

— Невио.

Что-то дрогнуло в каменной глыбе, именуемой грудью моего кузена. Не расслабление, нет. Скорее... признание. Якорь, брошенный в бушующее море его ярости. Нелепый, хрупкий, но всё же якорь, за который он мог ухватиться.

Голоса затихли, растворившись в шёпоте и шелесте платьев, словно унесённые порывом ветра. Невио выдохнул, и в этом выдохе слышался надлом.

— Всё. Я больше не могу стоять здесь, как дурак на часах, — проворчал я спустя некоторое время.

Мы вышли из-за деревьев, и свет гирлянд, обвивших фонтан, ударил по глазам. И вот они. Аврора. И... Изабелла Витиелло. Ещё одной девушки не было поблизости или может она ушла.

Я позволил своему взгляду скользнуть по ней, медленно, оценивающе. Да. Красивая. Не просто миловидная, а красивая с той холодноватой, почти неземной красотой, которую так любят изображать на старых портретах. Бледная кожа, казавшаяся фарфоровой в этом свете, рыжеватые волосы, огромные голубые глаза... Но именно в этих глазах и жило всё. Не красота цепляла.

А животный, неконтролируемый ужас. Он был виден в каждом миллиметре её напряжённой позы, в том, как её пальцы вцепились в складки платья, в том, как зрачки расширились. Этот страх был настолько откровенным, настолько голым, что он щекотал что-то тёмное и нездоровое в моей опустошённой душе. Почти два года назад мы, трое демонов из её кошмаров, вырвали её из привычного мира. И, похоже, назад она так и не вернулась.

Она встретилась со мной взглядом на долю секунды — и этого хватило. Всё её тело дёрнулось, как у загнанного зверька.

— Пожалуй, я пойду, — Изабелла попятилась и почти побежала в сторону двери, которая, кстати, не вела в главный зал торжества.

— Подожди! — вскрикивает Аврора.

Что-то щёлкнуло во мне. Инстинкт хищника, учуявшего лёгкую добычу? Или просто скука, жажда любого чувства, даже такого низменного?

— Не волнуйся, я ей скажу, что она ошиблась, — произнёс я, следя глазами за тем местом, где она исчезла.

Не дожидаясь ответа, я двинулся за ней. Не спеша, почти лениво, наслаждаясь тишиной и своим собственным холодным любопытством.

Я видел её силуэт, мелькающий в дверном проёме. Зашёл внутрь. Пыльный полумрак, пахнет старым деревом и забвением. И тут же услышал сдержанное, прерывистое шуршание. Стоя за углом широкого коридора, я заглянул.

Она сидела на подоконнике в луже лунного света, прижав к коленям небольшой кожаный блокнот. Её пальцы быстро, почти лихорадочно скользили по странице, что-то записывая. Карандаш её был яростным, точным. Это не было похоже на дневниковую запись. Слишком... сосредоточено.

Я бесшумно ступал по ковровой дорожке, сокращая расстояние. Она была так поглощена своим занятием, что не слышала ничего вокруг. Я подошёл настолько близко, что мог бы коснуться её плеча. И заглянул через него.

И прочитал. Это не были стихи или записи. Это была сцена. Чёткая, чувственная, детально прописанная. Фразы, описывающие прикосновения, взгляды, шёпот. Сексуальный сюжет, написанный с удивительной для её испуганного вида смелостью и... знанием дела.

Ледяная усмешка сама собой тронула мои губы. Вот это поворот. Маленькая, запуганная Витиелло, дрожащая от одного нашего вида, в тишине пишет откровенные романы.

— Что ж, — произнёс я тихо, но так, чтобы каждый звук упал в тишину, как камень в колодец. — Кажется, я обнаружил истинную причину твоего страха, таинственная фея. Боишься, что кто-то узнает, какие пылкие фантазии скрываются за этой маской невинности?

Она вздрогнула так сильно, что блокнот выскользнул из её пальцев и с глухим стуком упал на пол. Она метнулась ко мне, и в её огромных глазах теперь горел не только страх, но и дикий, панический ужас. Рот приоткрылся, но звука не последовало. Она просто смотрела на меня, пойманная, обнажённая до самой своей тайной сути.

И в этот момент это пустое, холодное место внутри меня вдруг ожило. Не теплом, нет.

Тишина в коридоре была настолько густой, что я слышал собственное сердцебиение — мерный, холодный стук, отдававшийся эхом в пустоте внутри. Но теперь в этой пустоте что-то шевельнулось. Острое. Колкое. Жаждущее.

Изабелла смотрела на меня снизу-вверх, застыв в полуповороте. Её бледное лицо в лунном свете казалось маской из фарфора, треснувшей по краям от паники.

— Какие пылкие фантазии? — повторил я тише, позволяя словам виться в пыльном воздухе, как дым и подобрал блокнот. — О ком они? О ком-то, кто умеет касаться? Или, может, о том, кто умеет пугать?

Она отпрянула, прижавшись спиной к холодному стеклу окна.

— Отойди, Фальконе.

Фамилия на её губах прозвучало не как обращение, а как заклинание, щит. Мне это понравилось. Понравилось, как оно дрогнуло.

— Почему? — я наклонился чуть ближе, упиваясь тем, как она замирает. — Я ведь только что прочитал самое интересное. Там, где герой прижимает героиню к стене... Кажется, у него были мои глаза? Или это мне показалось?

— Ты ничего не понял, — её голос, обычно тихий, прорезал тишину с новой, хрупкой твердостью. В нём звенела защита — не плаксивая, а язвительная, как тонкое лезвие. — Ты видишь только то, что хочешь увидеть. Грубую подсказку для своей скучающей, пустой головы.

Укол попал точно в цель. Пустота внутри болезненно сжалась, а потом ответила волной чего-то тёмного и горячего. Я усмехнулся, и в этом звуке не было ничего доброго.

— О, теперь она заговорила. Испугалась, что твои грязные маленькие секреты увидят свет? Что папочка Маттео узнает, чем на самом деле занята его невинная дочь?

— Ты думаешь, тебе есть что мне угрожать? — она выпрямилась, хотя пальцы всё ещё судорожно сжимали складки платья. — Ты здесь чужак. Тень. И даже тень Фальконе не настолько длинна, чтобы достать до меня.

— Хорошо сказано, — я позволил своему взгляду медленно, оскорбительно обстоятельно, скользнуть по её фигуре, от дрожащих рук до плотно сжатых коленей. — Но твой блокнот уже здесь. Со мной. А твои секреты... они такие живые на страницах. Такие детальные. Как будто ты сама всё это... чувствовала.

Она побледнела ещё больше, словно я вытянул из неё всю кровь. Но в её глазах вспыхнул не просто страх, а ярость. Униженная, загнанная, но ярость.

— Отдай его.

— Приди и возьми, — прошептал я, и в моём голосе появилась та самая опасная, шелковистая нота, которую я обычно держал взаперти.

Что-то щёлкнуло. Не в комнате. В воздухе между нами. Это было почти физически — натянутая струна, готовая лопнуть.

Она двинулась — не к блокноту, а ко мне, с внезапной, отчаянной решимостью. Её ладонь взметнулась, чтобы оттолкнуть меня, но я поймал её запястье. Кожа под пальцами была холодной, тонкой, пульсирующей диким ритмом. И в этот миг всё перевернулось.

Ярость, страх, это ледяное презрение — всё сплавилось во что-то иное. Острое, как запах грозы. Её дыхание, прерывистое и горячее, обожгло мою кожу. Мои пальцы сжали её запястье сильнее, притягивая её ближе. Она не сопротивлялась. Замерла. Её огромные глаза смотрели на меня бездонно, и в них уже не было прежнего чистого ужаса. Там было что-то тёмное, ответное, признающее ту же самую ядовитую искру.

И тогда я забылся.

Мой рот нашел её губы не для нежности, а для захвата. Это был поцелуй-атака, поцелуй-наказание, поцелуй-вопрос без ответа. Враждебный. Голодный. В нём была горечь её страха и солёный привкус моей собственной пустоты, жаждущей заполниться хоть чем-то, хоть этим — чужим сопротивлением, превращающимся в отклик.

Она ответила. Не сразу. С тихим, задыхающимся звуком, похожим на стон, на рычание. Её свободная рука вцепилась в складку моего пиджака не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться. Её губы под моими были мягкими, но неподатливыми, они отвечали язвой на язву, укусом на укус. Я чувствовал легкую острую боль, когда её зубы впились в мою нижнюю губу, и это только жгло пламя. Моя рука скользнула с её запястья на шею, пальцы впились в рыжеватые волосы, откидывая её голову назад, глубже в поцелуй, который уже не был просто поцелуем, а стал битвой за воздух, за доминирование, за право не чувствовать ничего, кроме этого белого шума в крови.

Время расплылось. Пыльный полумрак, лунный свет на её коже, стук сердца — уже не моего, а нашего, слившегося в один яростный ритм. Я забыл, кто она. Забыл, кто я. Забыл про вражду, про войну, про пустоту. Было только это — жгучее напряжение, превращающее вражду в нечто примитивное и неконтролируемое.

И тогда она оттолкнула меня.

Резко, с внезапной силой, которой я не ожидал. Её ладони уперлись мне в грудь, и я отшатнулся, спина ударилась о противоположную стену. Воздух с шумом вернулся в легкие.

Она стояла, тяжело дыша, губы покрасневшие, слегка припухшие от поцелуя и укусов. В её глазах бушевала буря — стыд, ярость, осознание. Но не страх. Уже нет. Она быстро наклонилась, схватила блокнот с пола и прижала его к груди, как щит.

— Забываешься, Фальконе, — её голос был низким, хриплым, но каждое слово било точно в цель, как отточенный клинок. — Не всё в этом мире становится вашей добычей. Не все тайны — ваша собственность. И не каждая дрожь — от страха перед вами. Иногда... — она сделала шаг назад, в тень, и её взгляд, полный ледяного, обжигающего презрения, скользнул по мне с головы до ног, — ...иногда это просто отвращение.

Она развернулась и пошла прочь, её шаги быстрые и четкие по ковровой дорожке. Не побежала. Ушла.

Я остался стоять у стены, прижав тыльную сторону ладони к разбитой губе. Привкус крови смешался со вкусом её. Пустота внутри вернулась, но теперь она была другой. Не холодной и бездонной, а обожженной, болезненно живой. И в ушах ещё звенели её слова, отдаваясь эхом в тишине заброшенного коридора.

Не всё достается Фальконе. И где-то в глубине, под слоями язвительности и гнева, я почувствовал первый, едва уловимый укол чего-то нового, чего-то опасного. Не скуки. Интереса.