Глава 46

Карлотта

Внимательно рассматривая предметы на столе, я переводила взгляд на окружающее пространство. С того момента, как он заговорил, его взгляд изменился до неузнаваемости, обжигая меня своим жаром, совсем не таким, как прежде.

— Ты был один?.. — слова сорвались с губ медленно и неловко, словно мозг сопротивлялся их произнесению.

Краем глаза я заметила, как Массимо слегка наклонил голову, возвращая ноутбук экраном к себе.

Воцарилось молчание.

Затем последовал тихий смешок.

Мое тело охватила дрожь, когда он поднялся с кресла, обошел стол и остановился в нескольких шагах от меня, сохраняя дистанцию.

— Да. А должен был быть с кем-то?

— Просто... — я запнулась, затем, отчаянно вздохнув, устремила взгляд в потолок. — Ты часто приезжаешь сюда, и я... — стыд сжигал меня изнутри. — Неважно. Забудь.

Подняв глаза, я столкнулась с его взглядом. Невозможно было угадать, что скрывалось за ним, но он рассматривал меня с такой пристальностью, что я не сомневалась: он все понял. Понял, почему я здесь, почему я это говорю. Он покачал головой и прикрыл глаза.

Когда Массимо закрыл лицо ладонями, меня затрясло еще сильнее.

Он, должно быть, в ярости. Неужели я снова все испортила? Да, так и есть. И я даже не могла злиться на то, что он следил за мной. На самом деле меня это успокаивало, давало чувство безопасности. Но что он получает взамен? Мое недоверие?

Я ждала, когда он снова посмотрит на меня, чтобы увидеть в его глазах разочарование. Я была готова, насколько это возможно, но дрожь не прекращалась.

Но то, что я было, ошеломило меня.

Я услышала смех. Смех, полный веселья и искренности.

А затем, когда Массимо опустил руки, я увидела его улыбку. Яркую, насмешливую.

— Я буквально хожу за тобой по пятам, как преданный пес, с пяти или шести лет, — произнес Массимо, не переставая смеяться. — И ты подумала, что я здесь... Черт, — он снова прикрыл лицо, но лишь на мгновение, и вот я снова вижу его улыбку. — Ты никогда не перестанешь меня удивлять, Карлотта Фальконе.

— А?

Мои глаза распахнулись.

А он, продолжая смеяться, словно играючи, медленно приближался, каждый шаг – интригующий. Он намеренно испытывал меня, заставляя задыхаться от волнения, когда его улыбка становилась такой... мальчишеской. Беззаботно счастливой.

После того, что случилось с Алессио, Массимо словно смягчился. Со мной. Со всей семьей. Нет, он не улыбался так, как сейчас. Раньше это были лишь снисходительные ухмылки. Но после долгих разговоров с Алессио, Киарой и Нино, он стал более открытым, рассказывая, как эти беседы сблизили их, как трудности сделали их сильнее.

Я была рядом с ним постоянно. Он поддерживал Алессио, а я – его, потому что видеть страдания брата от зависимости и сложный путь к исцелению было невыносимо для Массимо. И каждый раз он смотрел на меня... необъяснимо.

Его взгляды всегда были пристальными, но сейчас они горели, источая свет и обжигающую страсть.

— После стольких лет... — Массимо остановился вплотную, и я почувствовала тепло его дыхания на своей коже. — Я всегда с тобой. Рядом. Даже в детстве, совсем маленький, я находил полное удовлетворение в том, чтобы просто быть рядом, даже молчать, но чувствовать твое присутствие, смотреть на тебя. Я помню все о тебе. Все твои привычки. Все твои любимые и нелюбимые вещи. Любимый цвет – лавандовый. Любимая еда – торты, любые, лишь бы торт, — он усмехнулся. Его пальцы трепетно коснулись моей щеки, и я подалась навстречу прикосновению, словно кошка, ищущая ласки. — Ты любишь спать с открытым окном. Ты добавляешь в чай слишком много сахара, три ложки, а то и больше. Когда тебе неловко, ты потираешь ладони друг о друга. Когда ты погружена в мысли, ты мило хмуришься, — его пальцы провели по моим бровям, опускаясь к глазам. — Когда сдерживаешь злость, смотришь с прищуром. И втайне обожаешь комплименты, — Массимо приподнял мою голову, и я едва чувствовала его губы, мои приоткрылись в ожидании. — Я помню все. Каждую деталь. Когда тебе было одиннадцать, а мне двенадцать, и ты потребовала пообещать стать твоим женихом, ты была такой прекрасной. Черное платье с лентами и бантами, ты светилась в моих глазах. Даже в двенадцать лет, когда ты говорила, что, возможно, в будущем будешь помолвлена с кем-то другим, я злился. И ты потребовала обещания, наверно, шутя, но я воспринял это абсолютно серьезно. В тот же год я учил тебя танцевать, на тебе была яркая красная пижама в клетку. Ты истоптала мои ноги. И на следующий день, и потом. Я прикладывал лед после каждого занятия и все равно предлагал учить тебя, потому что тебе это так нравилось. А я хотел просто быть рядом.

Я выдохнула, и все вокруг словно расплылось, остался только он. Мой Массимо.

Руки потянулись к нему, медленно положила их на его шею, желая притянуть к себе, но Массимо покачал головой.

— Ты ненавидишь проигрывать, поэтому перестала играть со мной в шахматы...

Я упрямо тряхнула головой.

— Неправда.

Его улыбка расцвела шире.

— Ты проигрывала, хотя я поддавался тебе в каждой партии. В каждой, Карлотта, — после тихого смешка его губы тронула тень. — После похищения, когда тебя снились кошмары... прости, но я тайно наслаждался тем, что мог часами наблюдать, как ты засыпаешь, просто чтобы быть рядом. Твои руки вечно холодные, и ты знаешь, какое наслаждение я испытывал, согревая их в своих ладонях? Или то, как я люблю прикасаться к твоим волосам, — он поддел непослушный локон и закрутил его на пальце. — И смотреть в твои глаза. Эти изумрудные глаза навсегда отпечатались в моей голове.

Я зажмурилась, судорожно пытаясь ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон.

Массимо наклонился, и его лоб коснулся моего.

— Ты знала, что я носил эти проклятые бусины в мешочке с тех пор, как порвался браслет? А до этого не снимал его ни на секунду. Поэтому он и порвался. Я перебирал каждую бусину по сотне раз, наверное. Это стало своего рода ритуалом. Ты знала, как я люблю наши свидания? Ты знала, что наш первый поцелуй был и моим первым поцелуем? Ты знала, что ты единственная, кто когда-либо касался и касается меня так?

Мои губы приоткрылись в немом изумлении. Я застыла, оглушенная, пока каждое слово прожигало мой разум.

Его взгляд, проникал в самые сокровенные уголки моего существа, согревая их нежным светом. Слезы подступили к глазам, но я сдержала их, боясь разрушить хрупкое волшебство этого мгновения.

— Все мои первые разы принадлежат тебе, равно как и твои — мне. Без остатка. Знала ли ты, что я собирался сделать тебе предложение еще до того, как ты попала в больницу? Да, это правда. Я жаждал этого, потому что люблю тебя. Зависим, одержим тобой настолько, что даже мысль о ком-то другом никогда не появлялась в моей голове. Есть ты. Всегда. И только ты. Я люблю тебя, Карлотта, — повторил Массимо, и каждое слово отдавалось эхом в моей душе.

Сердце забилось в бешеном ритме, наполняя каждую клеточку тела волной тепла и блаженства.

— Я тоже люблю тебя, Массимо, — прошептала я в ответ. — Всегда любила. С самого начала. Всю жизнь.

Массимо коснулся моих губ с трепетной осторожностью, словно боясь нарушить хрупкость момента. Его поцелуй был полон страсти и нежности.

— Я хочу разделить с тобой всю свою жизнь, — прошептал Массимо, и в его голосе звенела непоколебимая уверенность. — Быть рядом с тобой, любить тебя, заботиться о тебе, защищать тебя. Мы можем ссориться, но даже в такие моменты, никогда не сомневайся в моей любви к тебе.

Его глаза сузились, словно прицеливаясь, но во взгляде промелькнула искра обожания.

— Это понятно? — интонация не терпела возражений, однако на губах играла едва заметная, теплая улыбка.

— Да.

— Очень хорошо. А теперь мы поедем домой.

Мои брови слегка приподнялись в немом вопросе, и я кивнула в сторону стола.

— А... как же твоя работа?

Массимо издал мягкий смешок.

— Моя дорогая жена недовольна тем, что я здесь, и даже приехала лично проконтролировать этот вопрос. Поэтому закончу все дела дома. Попрошу Невио помочь Адамо, ведь он едет на гонку, а я буду всецело занят своей женой.

Сердце трепетно отозвалось на это ласкающее слух слово. Жена. Как же мне это нравится. Я обвила его талию руками, прижимаясь еще ближе и не желая разрывать объятия.

— Мой муж уделяет работе слишком много времени, это правда. И жене необходимо внимание, — прошептала я в ответ, любуясь тем, как его губы расплываются в улыбке.

— И она его непременно получит.

Желание коснуться его губ почти обжигает, но я вздрагиваю, когда дверь со скрипом распахивается. В отличие от Массимо, не спешу отстраниться; мы лишь одновременно поворачиваем головы в сторону незваных гостей. Артуро, с нахмуренным видом, первым переступает порог, а следом за ним появляется Аврора, потирая покрасневшие костяшки пальцев.

— Что ты здесь делаешь? — тон Массимо полон колкости, затем он бросает мимолетный взгляд на меня, и его лицо озаряется пониманием. — Хорошо. Тогда другой вопрос. Что ты натворила?

Аврора морщится, когда Артуро грубо выплевывает:

— Она несколько раз ударила шлюху...

— Это он о себе, вероятно, — бормочет Рори, и я с тихим вздохом все же делаю шаг назад, освобождаясь из объятий Массимо.

— Аврора, — голос Массимо приобрел суровые нотки.

— Она упоминала Невио, — с вздохом проговорила она, задумчиво глядя на свою руку.

Мой муж устало вздохнул, в его взгляде читалось вселенское изнеможение, а я лишь покачала головой в неодобрении.

— Отправляйся в гоночный лагерь, Скудери. Артуро, возвращайся в зал. Мы уходим, — произнес Массимо, бережно сжал мою ладонь и повел к выходу из кабинета.

До моих ушей долетали лишь обрывки колкостей, которыми Аврора и Артуро обменивались, оставшись наедине.

— У тебя не возникает ощущения, что Аврора и Невио стоят друг для друга? — вырвалось у меня, и я в изумлении устремил взгляд на него, ожидая подтверждения своим словам.

— Скорее, вдвоем они – источник еще больших неприятностей.

***

В моей голове были только его слова. Каждое. «Я буквально хожу за тобой по пятам»... «Все мои первые разы принадлежат тебе»... Они витали в воздухе, осязаемые и горячие, как угли. Мозг лихорадочно пытался найти точку опоры, начало для разговора, который нельзя было больше откладывать.

Я подошла к окну в гостиной, но видела лишь отражение комнаты и свою собственную растерянность. Пальцы сами собой начали тереть ладони — этот глупый, выдавленный годами нервной привычки жест.

— Массимо, — мой голос прозвучал тихо, почти срываясь. Я обернулась. — Нам нужно поговорить. Обо всем.

— Знаю, — просто сказал он. — С чего начнем?

И в этом был весь он. Готовый к буре, но предлагающий структуру. А я чувствовала себя кораблем с порванными парусами в открытом море.

— Я не знаю, — вырвалось у меня, и я беспомощно развела руками. — Голова — полная каша. Я боюсь, что если начну, то либо расплачусь, либо наговорю глупостей, либо снова все испорчу.

Он чуть склонил голову, и в уголках его губ дрогнула та самая, знакомая, снисходительная усмешка, которая сейчас почему-то не злила, а давала опору.

— Тогда давай сделаем это иначе. Без хаоса. По правилам.

Он подошел к шкафу и достал шахматную доску. Мое сердце екнуло. Это была его территория. Территория контроля и безжалостной логики.

— Правила просты, — его голос вернул меня в настоящее. Он поставил доску на низкий столик возле дивана. — Кто выигрывает — задает вопросы. Кто проигрывает — отвечает. Честно и прямо. Принимаешь?

Мне захотелось начать ворчать. Ведь Массимо был в этом лучший. Но это был вызов. И спасательный круг. Я кивнула, чувствуя, как в животе зашевелилось знакомое тревожное тепло.

— Принимаю.

Мы сели друг напротив друга. Я выбрала белые. Первый ход пешкой. Звук фигуры, стукнувшей по дереву, прозвучал невероятно громко. Первые минуты я пыталась играть, действительно играть. Анализировать позицию, заглядывать на ход вперед. Но это было безнадежно.

Он играл иначе, чем тогда, в детстве. Не было снисходительных пауз, поддавков, скрытых подсказок в взгляде. Он играл как противник. Красиво, холодно, стремительно. Каждый его ход был точным ударом, расшатывающим мою и без того хлипкую оборону. Но это была не только игра фигур.

Это была игра взглядов. Он почти не смотрел на доску. Его темные, непроницаемые глаза были прикованы ко мне. Они скользили по моему лицу, будто читая каждую мысль, останавливались на губах, когда я, задумавшись, прикусывала нижнюю, опускались к горлу. Под этим взглядом кожа на шее и груди начинала гореть, будто от прикосновения. Дыхание сбивалось, становилось чуть слышным в тишине комнаты.

А потом — прикосновения. Случайные? Наверное, нет. Ничего с ним не бывало случайно. Когда он брал мою сбитую фигуру, его пальцы на мгновение закрывали мои. Сухие, теплые, уверенные. От этого мимолетного касания по спине пробегали мурашки. Его нога наткнулась на мою и не отодвинулась. Твердое, теплое давление его лодыжки на мою. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь, что он отстранится. Это было одновременно и пытка, и блаженство.

Я пыталась сосредоточиться. Смотрела на его руки. Широкие ладони, длинные пальцы, так уверенно перемещающие ладью или ферзя. Я помнила, как эти пальцы подрагивали, касаясь моей щеки. Сейчас в их движениях была железная сила.

Воздух между нами стал густым, сладким и трудным для дыхания. Напряжение нарастало с каждым ходом, с каждым взглядом, с каждой секундой молчаливого соприкосновения. Оно было не грубым, а изощренным, медленным, как сама игра. Он не просто выигрывал партию. Он окружал меня, затягивал в сети, сотканные из нашего прошлого, из его слов, из этого невыносимого, томящего желания, которое пульсировало в такт нашему дыханию.

Когда он тихо произнес «шах и мат», это не стало неожиданностью. Это стало развязкой. Освобождением. Я проиграла. По всем правилам. И теперь должна была платить по счету.

Он откинулся на спинку дивана, закинув руку за нее, и смотрел на меня. Взгляд победителя. Взгляд мужчины, который знает, что получит ответы на все вопросы. От этого взгляда внутри все сжалось и распахнулось одновременно.

— Итак, я выиграл, — его голос, словно физическое прикосновение, заполнил комнату. — Теперь я имею право на вопросы. Только правда, Карлотта. Не забывай об этом, — он медленно провел указательным пальцем по краю шахматной доски. — Почему ты скрывала от меня слова врачей?

Меня словно лишили кислорода, и я судорожно вдохнула.

— Потому что... боялась, — мой голос был тише шепота. — Я чувствовала себя невероятно уязвимой. Панически боялась, что ты увидишь меня такой. Для окружающих я была лишь болезненной девочкой, нуждающейся в постоянной опеке, пристальном контроле, жалости. Ты, отчасти, тоже относился ко мне так, хотя и старался не демонстрировать этого. Но между нами возникла связь иного рода, и я страшилась, что, открыв тебе правду, потеряю и эту связь. Страх лишиться твоего особого отношения оказался сильнее всего, — я сглотнула подступивший к горлу ком и отвела взгляд. — Я не ощущала контроля над своей жизнью. И... когда врач упомянул о беременности... это может показаться глупым и наивным, учитывая, что мне было всего восемнадцать, и я совершенно об этом не задумывалась, но когда мне посоветовали повременить... что-то во мне надломилось. Снова эта невозможность что-либо изменить. Я была бессильна. Слаба. Сломана.

Он слушал, не отрывая взгляда. Его лицо казалось высеченным из камня, но в глубине глаз мелькнула тень боли.

— Почему в той баночке были конфеты?

— Я выбросила таблетки, — мой голос дрогнул и сорвался. — Они помогали мне... но я чувствовала себя... потерянной. Выжатой, опустошенной. А я не хотела быть такой. Мне отчаянно хотелось чувствовать. Все. Все эмоции. Все ощущения. С ними я была лишена этой возможности.

Он молча кивнул. Этот кивок был тяжелым, в нем читалось принятие ответственности за часть моей ноши.

— Ты просила Диего отказаться от трансплантации. Почему?

— Не знаю, — прошептала я, отчаянно пытаясь сформулировать сбивчивые мысли. — Я не могла рассуждать здраво.

Он выдержал паузу. Массимо подался вперед, и от близости его тепла меня охватило легкое головокружение. Наши ноги соприкоснулись, проводя едва ощутимый электрический разряд. Он не обнимал, не касался меня, но каждым изгибом тела, всем своим существом он ограждал меня от остального мира, создавая кокон безопасности.

— Твоя очередь, — его лицо застыло в дюйме от моего, и я ощущала жар его дыхания на щеке, вдыхая терпкий, волнующий аромат его кожи. — Задавай вопросы.

— У меня их только два.

Массимо молча кивнул, в его взгляде читалась готовность и настойчивое приглашение говорить.

— Ты действительно хотел сделать мне предложение до того, как я попала в больницу?

На его губах мелькнула едва заметная, но улыбка.

— Да, это так.

Я облегченно вздохнула.

— Ты доверяешь мне?

Трепет пробежал по всему телу, пока я в немом ужасе ожидала ответа.

— Да. Безоговорочно.

Мой разум отключился. Исчезли шахматы, стыд, вопросы. Остался только он. Его близость, заполняющая все пространство. Его глаза, в которых я тонула. Его губы, которые были так близко.

— Теперь я хочу, чтобы ты кое-что запомнила. Каждое слово, — произнес Массимо, его голос звучал с твердой убежденностью. — Ты никогда не была сломленной в моих глазах. Никогда. Моя забота о близких выражается, возможно, в чрезмерном контроле, и я не стану просить прощения за это, поскольку вижу в этом свою форму защиты. Если бы ты поделилась со мной своими переживаниями, я бы предоставил тебе всю необходимую поддержку и сделал бы все возможное, чтобы избавить тебя от боли. Даже при медикаментозного лечения, я бы постарался окружить тебя заботой, чтобы ты чувствовала полноту жизни. Что касается беременности... я бы сказал тебе то же, что говорю сейчас: если врачи рекомендуют отложить этот вопрос, но твое желание иметь ребенка велико, то ты получишь его. Существует множество вариантов, Карлотта. Если же ты не хочешь детей, то у нас их не будет. Твое желание для меня – закон. Ты говоришь, чего хочешь, а я это выполняю. Так мы будем двигаться, всегда.

Больше ничего не нужно было. Его рука вцепилась в мои волосы у затылка, не больно, но властно, притягивая мое лицо к его. Его губы нашли мои. И это не было нежным, вопрошающим поцелуем. Это было заявление. Завоевание. Поглощение. В нем была вся страсть, вся ярость и вся нежность, которые он так долго хранил за каменной маской. Я ответила ему с той же отчаянной силой, боясь, что это мираж, что он исчезнет.

Глухой стук. Это шахматные фигуры полетели на пол, сметенные его движением, когда он привлек меня ближе, положив на диван. Мир сузился до точки. До его губ. Его рук. Его тела, тяжелого и желанного, нависшего надо мной. Игра была окончена. Начиналось нечто настоящее. Начиналось все.