Глава 43

Массимо

Мир сузился до размеров этой проклятой комнаты. Воздух был густым и спёртым, с примесью пота и того сладковато-химического смрада, от чего скулы сводит. Этот запах был знаком по нашим из прошлого рейдам по притонам, он въедался в стены, в одежду, в легкие.

Алессио.

Его имя застряло у меня в горле, беззвучным, спазмирующим комом. Я застыл на пороге, не в силах сделать ни шага, пока мозг отказывался принимать картину, развернувшуюся передо мной. Он лежал на боку, в неестественной, подобранной позе. Его волосы были мокрыми от пота и беспорядочно прилипли ко лбу. Рукав его рубашки был закатан до самого локтя, обнажая бледную, почти фарфоровую кожу внутренней части предплечья. И там, в самом центре, алела крошечная, уродливая, свежая точка. Рядом, мерзко поблескивая в тусклом свете из коридора, лежал шприц — бездушный пластиковый цилиндр, ставший орудием пытки для моего брата.

В ушах нарастал оглушительный звон, заглушавший всё. Я видел, как его спина едва заметно вздымалась в попытке вдоха — прерывисто, хрипло, с надрывом. Каждый новый вдох давался ему с нечеловеческим усилием, словно его легкие были наполнены свинцом, а грудная клетка сковывалась невидимыми тисками.

Наркотики. Алессио.

Слова Джоанны Пирос, которые до всего этого казались лишь досадной абстракцией, гипотезой, которую нужно проверить и отбросить, теперь обрели плоть, кровь и этот тошнотворный запах. Они стали этой комнатой, этим телом на полу. Телом моего старшего брата.

Внутри меня что-то оборвалось с сухим, болезненным щелчком. Но это не была паника. Вместо неё из самых потаенных глубин, из тех уголков сознания, где я годами копил знания на случай любых кризисов, поднялась холодная, отточенная, почти механическая логика. Я не просто знал о существовании наркотиков. Я изучал их фармакологию, симптомы передозировки, протоколы неотложной помощи. Это была не праздная любознательность, а суровая необходимость, часть моей ответственности перед бизнесом. И теперь эта необходимость дышала в лицо с полубессознательного лица Алессио.

Я рванулся вперед, присев на корточки рядом с ним. Пальцы сами нашли его шею, скользнули к сонной артерии. Кожа была холодной, липкой, мокрой от пота, но под подушечками пальцев я поймал слабый, нитевидный, едва уловимый стук.

Слишком медленный. Брадикардия. Угнетение дыхательного центра. Цианоз губ. Диагноз, как пазл, сложился в голове мгновенно и безжалостно. Опиоидная передозировка.

— Алессио! — мой голос прозвучал резко, отточено-командным, тем самым, каким я отдавал приказы в критических ситуациях. Но в ответ — лишь очередной хриплый, затрудненный выдох.

Я действовал на автопилоте, без единой лишней мысли. Перевернул его на спину, одной рукой запрокинул голову, чтобы выпрямить дыхательные пути. Двумя пальцами другой руки проверил ротовую полость — нет ли рвотных масс или запавшего языка. Его веки были полуприкрыты. Я резко оттянул их вниз. Зрачки — суженные до размеров булавочных головок, почти не реагирующие на свет. Героин. Скорее всего, героин.

Мне не нужно было гадать. Мне нужно было действовать.

Я поднялся, крупными, быстрыми шагами пересек комнату и коридор, ворвавшись в спальню родителей. Папа всегда держал лекарства у себя. Все сразу. Именно он лечил всех в этом дома. Всегда.

Руки судорожно открывали шкафы, и я наконец нашёл сумку. Не обычная аптечка, а специализированный набор, укомплектованный на случай именно таких, немыслимых для нашей семьи ситуаций. Папа специально собрал этот набор, говоря, что лучше быть готовым к любимым ситуациям.

Я вскрыл её, и взгляд сразу упал на шприц-тюбик с налоксоном. Я изучал его фармакодинамику, показания, дозировки. Никогда не думал, что придется применять это на Алессио. Вернувшись, я снова опустился на колени. Закатал его рукав еще выше, обнажив вену. Моя рука не дрогнула, когда я с силой прижал тюбик к коже и нажал на поршень. Лекарство вошло в его тело. Теперь оставалось ждать. Я прислушался к его дыханию, не сводя глаз с лица.

Секунды растягивались в мучительные вечности. Каждый хриплый выдох мог стать последним. Внутри всё сжималось от леденящего ужаса, который я тщательно подавлял, превращая в холодную концентрацию.

И тогда его тело резко, всем своим существом, вздрогнуло. Грудь выгнулась неестественной дугой, из легких вырвался не звук, а нечто среднее между стоном и хрипом. Глаза закатились так, что стали видны только белки, веки затрепетали. Он начал возвращаться — болезненно, насильственно, вырываемый из химического небытия. Налоксон делал свою работу.

Он закашлялся, судорожно, всем телом. Его начало трясти. Я быстро, но аккуратно перевернул его на бок, в восстановительную позу, подложив ему под голову свой снятый пиджак, на случай рвоты. Первый, самый смертельный кризис был позади. Жизнь, грубая и жестокая, возвращалась в его тело. Но возвращалась с болью.

И только теперь, когда непосредственная угроза смерти отступила, я позволил себе выдохнуть и ощутить всю тяжесть обрушившегося на меня кошмара. Холодная, густая, как смола, ярость поднялась из самой глубины души. Но направлена она была не на него. Никогда на него. Она была на самого себя. За то, что недоглядел. Не увидел. Не почувствовал.

Я поднялся с пола, отойдя на пару шагов, чтобы не задохнуться от этой ярости. Достал телефон. Пальцы, холодные и цепкие, сами набрали номер Невио.

Он снял трубку почти сразу.

— Массимо? — его голос был ровным, фоновый гул галереи говорил, что он ещё там.

— Комната Алессио. Немедленно. Никаких лишних глаз и ушей, — я выдавил из себя, и мой голос звучал низко и жестко, как стальная проволока.

Короткая, но красноречивая пауза. Ему не потребовалось объяснений.

— Через десять минут, — коротко бросил он, и связь прервалась.

Пока я ждал, я не мог оторвать глаз от брата. Его тело выкручивало спазмами, по бледным щекам текли слезы, смешиваясь с потом. Он стонал, бессознательно, от боли, которую уже не мог заглушить наркотик. Он был сломлен. И с ним рушился тот прочный, незыблемый мир, в котором мы с ним росли. Почему? Этот вопрос висел в воздухе, тяжелый, как свинец. И ответ пришел сам, мучительный и безжалостный в своей очевидности.

Правда. Та самая, что он узнал. Правда о его усыновлении. Тогда он пытался затопить ее в алкоголе, яростно, с надрывом, уходя в запои. Мы, все вокруг, думали — справился. Выпустил пар. Сейчас я понимал, как же мы ошибались.

Эта рана никогда не затягивалась. Она гноилась где-то в самых глубинах его души, отравляя его изнутри. Алкоголь перестал помогать. Ему потребовалось нечто большее. Нечто, способное не просто притупить, а полностью стереть боль. И он нашел этот яд.

Дверь бесшумно открылась, пропуская Невио. Он вошел, за ним тут же закрыв дверь. Его беглый, всеохватывающий взгляд скользнул по Алессио, корчащемуся на полу, по мне, стоящему посреди комнаты с видом приговоренного.

Ни одного лишнего вопроса. Его глаза, обычно такие холодные и насмешливые, сейчас были серьезны и проницательны, когда они встретились с моими.

— Передоз? — спросил он тихо, опускаясь на одно колено рядом с Алессио, чтобы оценить его состояние.

— Да. Опиаты. Ввел налоксон. Начнётся ломка, — мой голос звучал хрипло и чуждо даже для моих собственных ушей.

Невио кивнул, его скулы напряглись. Он смотрел на Алессио не с осуждением или брезгливостью, а с тем же тяжелым, гнетущим пониманием, что зрело и во мне.

— Это не случайный срыв, Невио, — тихо проговорил я, глядя на своего брата. — Это... закономерность. Продолжение той истории. Тогда он пил, чтобы забыть. А теперь... вот это. Это следующий этап. Побег.

— Он не справился с правдой, — констатировал Невио, и в его голосе не было упрека, лишь констатация страшного, неоспоримого факта. — Она сломала его. А мы... мы все были слишком поглощены собственными проблемами, чтобы увидеть, что его трещина становится пропастью. Карлотта, её ухудшение в здоровье и операция... я с Авророй... — он покачал головой.

Мысль скрывать это от родителей даже не мелькнула. Это была не тайна, которую можно похоронить в четырех стенах. Это был оглушительный крик о помощи, который нельзя было игнорировать.

— Нужно звонить отцу, — сказал я, и это прозвучало не как предложение, а как окончательное, бесповоротное решение.

Невио медленно, тяжело кивнул.

— Да. Нино должен знать. И Киара.

Я достал телефон. Экран светился в полумраке комнаты. Я нашел в контактах «Папа». Мой палец замер над иконкой вызова.

Это будет самый тяжелый разговор в моей жизни. Разговор, который навсегда расколет иллюзию благополучия нашей семьи, сорвет все маски, обнажив самую уязвимую, больную плоть. Но иного пути не было. Мы не могли оставить Алессио одного в этой войне. И мы не могли вести её без наших родителей.

Я нажал на вызов.

Трубка была поднята почти сразу, как будто он ждал этого звонка, предчувствуя беду.

— Массимо? — его голос был спокоен.

— Пап, — мой голос внезапно дрогнул, и я с ненавистью к себе это осознал, но сдержать предательскую слабость не смог. Я сделал паузу, глотнув воздух, собираясь с силами, подбирая несуществующие правильные слова. — Папа, тебе нужно приехать. Домой. С мамой. Здесь... здесь Алессио. С ним очень плохо.

В трубке повисла гробовая, давящая тишина. Я представлял, как он замирает на другом конце провода, его ум, всегда такой быстрый и аналитический, пытается осмыслить услышанное.

— Что случилось, Массимо? — его голос стал тише, острее, в нём появились стальные нотки.

— Передозировка, — выдохнул я, заставляя себя говорить прямо, называя вещи своими именами. — Опиаты. Я уже оказал первую помощь, ввел налоксон. Он в сознании, дышит, но... — я снова посмотрел на Алессио, которого начало выкручивать новым, более сильным спазмом, и он тихо застонал.

Снова тишина, на этот раз такая тяжелая и густая, что, казалось, её можно было потрогать.

— Я еду, — прозвучало наконец. Его голос был низким, сдавленным, но в нем не было и тени растерянности. — Держи его, сынок. Мы едем.

Он бросил трубку. Я медленно опустил руку с телефоном.

Невио все это время молча наблюдал, его взгляд был полон тревоги.

— Они едут, слышишь? — сказал я, снова опускаясь на корточки рядом с Алессио. — Все будет хорошо.

Но в глубине души я знал, что это ложь. Ничто уже не будет как прежде. Слишком многое сломано, слишком многое произошло.

Ломка набирала обороты. В этот момент я почувствовал себя абсолютно бессильным. Я мог изучать фармакологию наркотиков, знать протоколы лечения передозировки, но я ничего не мог сделать, чтобы избавить своего брата от этой боли. И это осознание было самым страшным.

***

Карлотта

Мы оба были недовольны друг другом, и в то же время упорно игнорировали это. Физическая близость не находила отражения в словах, образуя звенящую пустоту между нами.

Во мне по-прежнему гнездились сомнения, терзая душу. Было ли его решение о женитьбе продиктовано искренним желанием или же вызвано отчаянием, охватившим его в те часы, когда я угасала в больничной палате? А Массимо... я не могла понять, злился ли он на меня. После того разговора он больше не позволял себе вспышек гнева. Наша совместная жизнь в доме погрузилась в тягостную тишину, в удушающее спокойствие. Я занималась своими делами, он – своими, порой исчезая вовсе.

К этой отчужденности добавилась и моя дистанция по отношению к Авроре, вызванная неожиданно завязавшейся между ними дружбой. Во время ужинов в особняке Фальконе они могли непринужденно беседовать, что не могло не удивлять. Неужели после стольких лет взаимных колкостей и язвительных замечаний они обрели спокойствие в общении?

Я поддерживала связь с Жизель и Джино, хотя и с грустью осознавала, что наши разговоры ограничены телефонными звонками. Сразу после свадьбы они вернулись в Швейцарию, и перспектива нашей скорой встречи казалась туманной.

Задержавшись, я долго бродила по территории университета, сопровождаемая Диего. Он больше не касался темы моих отношений с Массимо, избегая прямых вопросов, хотя я чувствовала его жгучую потребность узнать правду. После подачи заявления я вернулась в пустой дом, болезненно остро осознавая отсутствие Массимо.

Когда правда открылась, брат без устали просил прощения. Его опустошенность и вина словно пропитали воздух, отпечатавшись на лице. Но я не могла злиться на Диего. Он всегда ставил мои интересы превыше всего, всегда оберегал меня. Как я могла его винить?

В гардеробной, окруженная платьями, я тонула в хаосе мыслей. Казалось, рассудок покидает меня.

Слова Массимо заставили меня содрогнуться от стыда. Я никогда не считала себя эгоисткой, но его слова стали зеркалом, отразившим неприглядную истину. Я пренебрегала лекарствами, скрывала свое состояние, пряталась от правды. Я была неблагодарной и замкнутой, погруженной в себя и равнодушной к чувствам окружающих. Я причиняла боль своей семье, боль Массимо. И я причиняла боль и себе.

Спустя, возможно, два часа, тяжело дыша, я вошла в галерею, привлекая внимание посетителей. Мое дыхание было сбивчивым. Лавандовое платье слегка помялось после поездки в такси, а волосы растрепались, когда я спешно выбежала из машины.

Осматривая помещение, я пыталась отыскать его, но здесь было множество незнакомых лиц.

Где же он?

В памяти отчетливо всплыло, как Массимо выглядел недовольно, после моего отказа прийти сюда.

Где ты?

Я сканировала взглядом пространство в надежде увидеть хотя бы одно знакомое лицо. С облегчением вздохнув, я заметила Аврору возле одной из скульптур. Она не обращала на меня внимания, полностью погруженная в телефон, ее брови были нахмурены. Рядом с ней, что было удивительно, стояла Джоанна Пирос и что-то лихорадочно говорила, выглядя крайне взволнованной.

Ее глаза расширились, когда я приблизилась, и она занервничала еще больше. Мы не виделись и не разговаривали очень давно. Джоанна изменилась. Ее стиль стал более сдержанным, отдавая предпочтение светлым оттенкам. Макияж больше не был таким ярким и вызывающим, как прежде.

— Лот... Карлотта. Привет, — прошептала она, с надеждой вскинув уголки губ.

— Привет, Джоанна, — произнесла я, ощущая легкое замешательство. Повернувшись, я встретилась с нечитаемым взглядом Авроры, устремленным на меня. — Рори, прости. Я должна была приехать раньше. Мне очень жаль. Я плохая подруга. Я отдалилась от тебя...

Аврора стремительно заключила меня в объятия. Выдохнув с облегчением, я ощутила тепло и ответила ей тем же.

— Это неважно. Правда, — прошептала она, отстраняясь. В ее голубых глазах плескалась боль, отчего я невольно нахмурилась. — Нам нужно ехать в больницу.

— В больницу? Что случилось? Где Массимо?

Она крепко сжала мои руки, заметив, как я снова начала озираться по сторонам.

— Карлотта. Нам. Нужно. В. Больницу, — твердо произнесла Рори, словно желая достучаться до меня. Леденящий ужас пронзил все мое тело. — Алессио сейчас отвозят в больницу. Мы должны быть там.

Мое сердце бешено заколотилось в груди, кровь отлила от лица. Алессио? Что могло случиться с Алессио? Инстинктивно я попыталась вырваться из хватки Авроры, желая немедленно узнать подробности, но она крепко держала меня, словно боялась, что я сорвусь с места. — Что произошло? Скажи мне! — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Передозировка наркотиками, — медленно произнесла Аврора. — Массимо нашёл его.

С трудом сохраняя равновесие, я оперлась на Аврору. Она повела меня к выходу, поддерживая под руку.

Почему я так наивно думала, что он прекратил?

В машине я не могла произнести ни слова. В голове пульсировали обрывки фраз, смешиваясь с образами Алессио.

В приемном покое царила атмосфера напряженного ожидания. Аврора, не отпуская моей руки, повела меня по коридору, заполненному взволнованными людьми и спешащими врачами.

В комнате ожидания я заметила Массимо. Он неподвижно сидел, склонив голову, словно превратившись в изваяние. Ни единого жеста, ни малейшего движения. Он не поднял взгляда, казалось, совершенно не осознавая моего приближения. Я опустилась на колени перед ним, осторожно взяла его руку в свою. Кожа отозвалась обжигающим холодом. Когда наши глаза встретились, я увидела в его зрачках лишь бездонную пустоту.

И это было самым пугающим. Он воздвиг невидимую стену. Сейчас же он казался опустошённым, словно его жизненная сила была исчерпана.

Я не знала, что сказать или сделать. Любые слова казались бессмысленными. Все, что я могла, это крепко держать его руку, пытаясь хоть как-то передать ему свою поддержку и любовь.

Но мгновение спустя его руки, словно оковы, сомкнулись на мне. Это было скорее удушающее сжатие, чем объятие. Он зарылся лицом в мою шею, и я ощутила его прерывистое, тяжёлое дыхание, словно Массимо отчаянно боролся с самим собой, сдерживая рвущегося наружу зверя.

— Я с тобой, — прошептала я, касаясь его волос пальцами, и начала медленно поглаживать. Его руки сжали меня крепче, и я почувствовала едва заметный кивок в ответ. — Всегда с тобой.