Часть 16

Хёнджин в такие моменты чувствовал себя по-настоящему счастливым. Когда вот так, без куртки, в одной ветровке на морозе, когда свежевыпавший снег мягко похрустывал под летними кроссовками, когда изо рта шёл пар, а все кулаки в чужой крови. Да, пожалуй, не было ничего приятнее, чем вмазать «заводскому» по морде. Особенно приятно делать это было после того, как Хёнджин сам получил по ней же совсем недавно, и теперь мог выместить весь свой гнев на парне, за которым они с Мясником так долго гонялись. — Это тебе, сука, за Быка, — на выдохе произнёс Хёнджин и вмазал парню прямо в нос. О, этот ласкающий слух звук ломающегося хряща! Хёнджин мог поспорить, что у «заводских» носы ломались с особенно «приятным» звуком. Парень, пропустив удар в нос, моментально прижал ладони к лицу, пытаясь поймать стремительно полившиеся из ноздрей капли крови и совершенно, видимо, позабыв о Хёнджине. Но Хёнджин, наоборот, заканчивать всё так просто не собирался. Он сжал покрасневший на морозе кулак и вмазал противнику несколько раз в корпус, попадая точно в «солнышко». «Заводской» согнулся пополам, упал на колени, а следом и вовсе повалился на снег. Да, пожалуй, бить «заводских» было настоящим удовольствием, только жаль, что заканчивалось всё это порой слишком быстро. Эти слабаки умели нападать лишь толпой и из-за спины, и только так могли побеждать таких сильных пацанов, как Бык. — Скажи спасибо, что не отпиздили тебя толпой, сука, — бросил «заводскому» Хёнджин и пренебрежительно сплюнул рядом с ним. — Да ещё не поздно его толпой, — весело хмыкнул Мясник, который за ходом драки особенно не следил, зависая в телефоне. Ему время от времени приходили сообщения, из-за которых на его лице появлялась пугающая улыбка. — Да нахуй надо о всякую мразь кулаки марать, — отмахнулся Хёнджин и поднял с земли свою лёгкую куртку, накидывая её на плечи. На улице стоял крепкий морозец, но Хёнджин вёл себя так, словно этот самый холод ему до пизды (хотя на деле всё было совершенно не так). — Ну чё, это был последний из тех уёбков, кто на Быка толпой напали тогда? — Не-а, — улыбнулся Минхо (в последнее время он вообще улыбался слишком часто, и Хёнджин, зная его уже несколько лет точно знал, что такие улыбки ни к чему хорошему не приводят), — из тех уёбков остался ещё один, но эта крыса из дома не вылазит. Его даже свои нигде не видели. Мясник, убрав телефон в карман, перестал улыбаться и поставил ногу на голову валявшегося на снегу почти без сил заводского: — Где эта мразь? — Яневзна! — не разборчиво прохрипел тот, что с пару минут назад грозился отпиздить их по очереди, а теперь лежал лицом в пол и молился, чтобы с ним на сегодня закончили. Хёнджин пошарился по карманам и достал из мятой пачки последнюю сигарету. — Ниче, — сказал он, закуривая, — и его отпиздим, никуда не денется. Кстати, а как там Бык? — Как там Бык? — переспросил его Минхо, в очередной раз отвлекаясь на сообщение. Хёнджину пришлось прождать с целую минуту под аккомпанемент из хрипов «заводского», пока Мясник писал ответ на сообщение, стирая весь текст несколько раз. А потом главарь «волжских», оторвавшись от телефона, вдруг улыбнулся (улыбка эта Хёнджину совсем не понравилась). — А давай ты завтра сходишь и проверишь, как там Бык? А то у меня дела тут неожиданно нарисовались, — весело хмыкнул он и спрятал телефон в карман своей уже новой, снятой с какого-то заводского, куртки (с целым замком спереди!). — А чё за дела? — Меньше знаешь — крепче спишь, Лысый, — усмехнулся Минхо, закидывая руку на плечо Хёнджину в дружеском жесте, — а знаешь, что? Чтобы тебе скучно не было, возьми с собой ещё новенького. Надо парню в коллектив вливаться. — Додика чтоль? — моментально помрачнев, спросил Хёнджин. — Ага, его. «Пиздец», — подумал Хёнджин, даже не надеясь, что этот самый «додик» теперь хоть на что-то вообще согласится по своей воле. В тот самый момент, когда они переписывали контрольную по английскому, на его телефоне пришло сообщение: «поймал одного из тех заводских, мы у гаражей» ... Хёнджин не мог думать ни о чём, кроме как здесь и сейчас сорваться, и побежать на зов Мясника. Потому что «те самые заводские» — это мудаки, которые отправили Быка в больницу, напав на него толпой. С того самого момента они были целью номер один для «волжских», особенно после одного из кружочков в своём закрытом телеграм канале, где они хвастались, что «наказывают Быка из волжских». Мясник с Хёнджином знали каждого из них в лицо, и поочерёдно отлавливали и «правили» носы. Хёнджин не сомневался ни секунды, сбегая с дополнительного урока. У него в голове было только «прибью суку» и ничего более. И только теперь, получив задание «сходить к Быку с этим додиком» Хёнджин понял, что сделать это будет не то, чтобы очень просто. Нет, в теории притащить Феликса к палате Быка было вообще несложно, а даже очень легко. Но вот на практике всё усложнялось тем, что этот самый «додик» Хёнджиновское сообщение попросту проигнорировал. Лаконичное «завтра к быку идём» осталось без ответа. Оно даже не было прочитано, тогда как обычно Феликс читал сообщение от Хёнджина с поразительной скоростью. Ну, в те редкие моменты, когда Хёнджин писал однокласснику по делу (такое было всего один раз, кстати). Хёнджин в тот прекрасный, пасмурный и промозглый день, когда ему удалось размять кулаки об ещё одного «заводского», решил по этому поводу не париться. Ну не отвечает Феликс, и не отвечает. Тем более что у Хёнджина после такой славной драки нашлись дела поважнее: — Ты что опять дрался? — грозно, совсем не по-детски спросила она — самая главная маленькая женщина в жизни Хёнджина, его младшая сестрёнка. Она в своей розовой курточке смотрела на брата очень взрослым взглядом и не давала взять себя за руку, отказываясь сделать это вплоть до самого дома и разбивая тем самым своему старшему брату сердце. — Не хочу, — сурово говорила она, не давай взять себя за руку, — я с хулиганами всяким не вожусь, ты меня сам этому учил. Научил, называется, на свою голову, что к хулиганам (типа заводских) и подходить нельзя. И теперь это умная не по годам пятилетка, шла от Хёнджина чуть в отдалении и не давала тому к себе приблизиться. Она пыхтела от злости, как маленький розовый паровозик, а Хёнджину ничего не оставалось, как просто идти за ней следом, ловя на себе подозрительные взгляды прохожих. Но гнев «зайки» благо оказался не столь продолжительным, ведь от дома до садика пешком было всего ничего. Здание, в котором они жили, было таким старым, что только каким-то чудом ещё не признано аварийным. И вот у прохода к этой разъёбанной пятиэтажки она сама взяла брата за руку и позволила ему подняться с собой по неосвещенным ступенькам в страшном подъезде, лампочку в котором выкручивали в тот же миг, как она там появлялась. Благо по темноте идти было недолго. Коммуналка, в которой Хёнджин проживал с мамой и сестрой, находилась на первом этаже. Дверь, ведущая в неё, вечно приоткрытая и скрипящая, никогда не закрылась на замок. За ней скрывался длинный коридор, лампочка в котором хоть и горела, но с переменным успехом, то потухая вовсе, то постоянно мигая и раздражая всех вокруг. По обе стороны коридора тянулись двери, перед которыми лежали обувные коврики и валялись чужие потрёпанные жизнью кроссовки. Кухня, как и во всех коммуналках, была общей и слишком маленькая для такого количества семей, которые пользовались ей каждый день. По стеночке стояло две плиты: одна газовая, вечно щёлкающая, другая электрическая, у которой работали только две конфорки (и то по настроению). Рядом с ними стоял открытый видавший виды стеллаж с чужими кастрюлями с отбитой эмалью, тарелками всех размеров и цветов, и банками с крупами, на которых маркером были написаны фамилии, чтобы никто не перепутал и «случайно» не спиздил себе гречки на обед (а за Хёнджином водилось). Стол в середине комнатки был один, расшатан до такой степени, что если на него поставить чайник, то он дрожал, аки заводской, окружённый пацанами из волжских. В углу стоял старый холодильник, вечно забитый так, что любое открывание было настоящей лотереей (то ли всё останется на месте, то ли пакет с чем-то подозрительным рухнет прямо на тебя, и повезёт, если ещё не разольётся!). Комната, которую занимала семья Хёнджина, находилась в конце коридора. Она была небольшой, с видавшим виды ремонтом (про который обычно говорят «держится на честном слове»), но очень чистой и аккуратной. Побелка облезшая, в углу паутинка трещин, обои местами выгорели и отходили швами. Потолок когда-то белый теперь выглядел желтоватым, а линолеум был натёрт до матовости от времени. Область обитания Хёнджина находилась за небольшой перегородкой, у самого окна, из которого временами дуло так сильно, что казалось, словно окно это никогда не закрывалось. Там они с сестрой и расположились на небольшой, аккуратно застеленной кровати, рядом с которой стоял письменный стол (для уроков, хаха) и вечно скрипящий уже дышащий на ладан стул. «Зайка» сидела на кровати с ногами, скрестив их под собой. На коленях у неё была раскрыта аптечка, в которой из наполнения только таблетки от головной боли, зелёнка, пластыри, да вата с бинтами. — Опять подрался, — обиженно бубнила она, — а сам обещал, что мама за тебя больше не будет волноваться. — Не будет, — мягким тоном ответил ей Хёнджин, послушно подставляя лицо под тысяча и один пластырь, которые сестра неумело клеила ему своими маленькими ручками. Можно было порадоваться за Хёнджина, что «зайка» сама не научилась открывать зелёнку (силёнок не хватит), а то лицо её брата было бы украшено не только синяками и ссадинами, но и зелёным пятнышком. — Будет, — поспорила она, — мама хоть и приходит поздно, но всегда подходит к тебе одеяло поправить. Увидит пластыри и расстроится. Хёнджин не стал спорить с сестрой, покорно принимая пластырь прямо на середину лба, где по всем параметрам никаких ссадин и синяков не было. — А как там тот мальчик? — Какой это мальчик? — К которому ты ходил вчера. Вы ещё это анагулиский учили. — Английский, — мягко поправил её Хёнджин, — нормально всё с доди... с мальчиком этим, — пожал плечами он. — Не крутись, — строго сказала «зайка». В такие моменты она почти точно копировала тон мамы, принимая вид очень-очень важной пятилетки, — исправили оценки? — Эй, подожди, давай уберём эту зелёную баночку обратно, ладно? — примирительным тоном попытался уговорить её Хёнджин, забирая из маленьких пальчиков «зелёнку», — это мамин флакончик, она расстроится, если узнает, что мы брали. Но очень-очень важную пятилетку так просто было не провести! — Не исправил? — настойчиво переспросила она, не отдавая баночку с зелёнкой так просто. Ну а Хёнджин что? Хёнджин, будучи одним из самых сильных не только в школе, но и в банде (топ три точно!), никогда и не перед кем не отчитывался. Ни перед кем. Кроме своей любимой младшей сестрёнки, конечно же. Она, выслушав всю историю (во время рассказа, которого Хёнджин опускал все подробности с драками и избиениями, а также обрывал матные слова на середине), сначала немного нахмурила брови, а потом посмотрела на Хёнджина так обиженно, что у того невольно защемило сердце. — Мне в садике воспитатель сказала, что если что-то пообещал — то нужно это выполнить, — сказала она таким расстроенным тоном, словно это её бросили и убежали на драку с каким-то «уеб... ой, плохим мальчиком». Она бросила флакончик с зелёнкой на подушку из ваты и полуразмотанных бинтов и, не переставая хмуриться, слезла с кровати Хёнджина и отправилась в сторону двуспальной, на которой они с мамой спали вдвоём. — Как ты мог, — со всем осуждением, на которое способны грозные и слишком умные не по годам пятилетки продолжала она, — пообещал и сбежал. И это мой брат! — Ну, зайка, — попытался позвать её Хёнджин, выглядывая из-за перегородки. — Я с уеб... ой, плохими мальчиками, не разговариваю, — отрезала она и грозно сжала цветной карандашик в своих маленьких пальчиках, отыгрываясь на каком-то несчастном улыбающемся слонике, которому сегодня было суждено стать красным с головы до пят. *** Хёнджин, проснувшись в субботу с утра, обнаружил, что всё осталось по-старому. Мало того, что сообщение, которое он послал Феликсу, оставалось без ответа, так ещё и сестра продолжала дуться на старшего брата так, словно он провинился перед именно ней. Пока Хёнджин в атмосфере бойкота собирался в больницу к Быку и пытался придумать, что ему со всем этим делать, «зайка», завернувшись в одеяло из-за холода в комнате, продолжала мучить вчерашнюю раскраску. — Если сделал что-то неправильно, то нужно обязательно извиниться, — пробурчала она вместо «доброго утра», случайно протыкая красного слоника карандашом, — вот же бл..! — на полуслове оборвала она и закусила губу, надеясь, что брат этого не услышал. — Я сделаю вид, что не слышал, — сказал он строгим тоном, а потом, тут же смягчившись, добавил, — посидишь дома часок-другой? — Ладно, — смягчилась она после своего небольшого проступка, — только возвращайся раньше мамы, ладно? Я не хочу до ночи сидеть одна, — пожаловалась она, перелистывая испорченную страницу. — Я постараюсь пораньше, — пообещал Хёнджин и, наклонившись, поцеловал свёрток из одеял в макушку, — не скучай. — Не забудь извиниться! — прокричала ему вдогонку его маленькая персональная «совесть». *** Вообще Хёнджин, по правде, и не надеялся, что Феликс простит его так просто. Нет, извиняться он точно не собирался, даже если так говорила его «совесть». Даже если ему нужно было бы вернуться обратно, он ещё с тысячу раз выбрал сбежать и бить ебала вместо того, чтобы тухнуть на дополнительном уроке. Ему на эти оценки насрать, если не больше. И виноватым он себя не чувствовал. Ну почти. Тем более, в то субботнее утро он был не то, чтобы в настроении. Вместо того, чтобы по-быстрому сгонять к Быку и остаток дня провести с сестрой, ему теперь придётся идти домой к Феликсу, чтобы брать его за шкирку и тащить к тому же Быку. Лишний крюк делать — это раз, и без сигарет — это два, отдирать бесконечные пластыри — уже три! Выкурив вчера последнюю сигарету, Хёнджин был слишком занят другими вещами, чтобы стрельнуть у Мясника ещё парочку. Но увы и ах, теперь злющий и замёрзший, он тащился к однокласснику, который последний месяц исправно и очень удачно портил ему жизнь, намереваясь ему не то чтобы высказать, но и показать на пальцах (кулаках) всё своё недовольство. Прошмыгнуть в подъезд к Феликсу не составило труда. Какая-то старушка, очень долго выползавшая из подъезда, крикнула Хёнджину в спину «куда! наркоман!», но Хёнджин слишком торопился, чтобы обращать внимание на посторонних. Он на одном дыхании взбежал по лестнице, остановившись лишь у двери в знакомую квартиру. Хёнджин занёс руку и звонко постучал так, что стук этот было слышно по всему подъезду. И даже после этого удара в дверь ему не стало легче. Ярость продолжала кипеть в нём: из-за того, что сиги кончились, из-за того, что пришлось тащиться, да и вообще!... Что там вообще Хёнджин так додумать и не успел. А когда открылась дверь, все мысли и вовсе вылетели у него из головы. На пороге стоял Феликс с красными глазами, словно был готов вот-вот расплакаться. Из ноздрей у него торчали две ватки, пропитанные кровью. Да и в целом вид у него был такой, словно последний час его жизни был не из самых лучших. — За пивом мне сходи, щенок! — донёсся крик из глубины квартиры. Кричащий был мало того, что явно не первой трезвости, так ещё и настроен не слишком дружелюбно. — Сам иди! — крикнул ему Феликс, а потом только повернулся к Хёнджину и с раздражением, которое раньше Хёнджин никогда не слышал в его тоне, спросил, — что тебе надо? Хёнджин как-то сразу и не нашёл, что ответить. Перед ним как будто стоял другой человек: мятая футболка, подбитый нос, отсутствие очков на лице, взъерошенные светлые прядки на затылке и враждебно настроенный взгляд. Ничего общего с тем полудохлым очкариком-одноклассником, который ходил в своих дурацких свитерах, смотрел испуганно и каждый раз нарывался на первоклассную взбучку. — Слыш, пиздюк, — прорычало нечто из глубины квартиры и по всем признакам направилось в сторону двери. — Что тебе надо, Хёнджин? — переспросил его Феликс, всё тем же раздражённым тоном. — Мясник сказал нам с тобой наведать сегодня Быка в больнице, собирайся. Феликс смерил Хёнджина долгим взглядом, словно решая, что ему ответить. Хёнджин был на все сто уверен, что Феликса придётся на улицу вытаскивать силой. И не прогадал, потому что в следующий миг дверь перед ним закрылась.