Глава 52. Себастьян

Я готов вручить приглашение На одну из странных ночей. Я готов поменять и мышление,Если от этого тебе станет теплей.

Я, видимо, так сильно устал, Что хочу обратиться к кому-то.Может, давно уже не дышал?Может... и есть выход оттуда?

Мне и не страшно почему-то давно, Я перестал испытывать радость. Поставить бы галочку в строке «Прощено»,Это была бы моя лучшая сладость.

Я восседал на угольном троне, Что состоял из горя и боли. Я все стоял на красивом балконе, Туда же мои кости тоже смололи.

Я бы менялся, если бы видел причины,Будь то кудряшки, жасмин, апельсины...Будь то яркие лесные рубины...Я бы менялся... если бы не плотины...

Я не оставлю попыток бороться, Потому что обещал кому-то давно. Я вижу, как теплая кровь моя льется,Туда, где есть вывеска «Запрещено».

Пусть и двери там нет лет так 6, Но цвет жизни найдет иной путь.Я и не знал, что ничего не учесть,Ведь она побуждала нырнуть...Л. ❤️‍🩹

Chase Atlantic - Consume 💔😓

Обманула... Недоговорила... Скрывала... Или защищала себя? Меня раздражает Дамиан, ведь он рыл, когда я сказал ему прекратить. Да, у нас был разговор, где закрыл эту страницу, запрещая людям что-либо узнавать о ней. Хватить дерьма, что могло выплыть. Я не хочу чувствовать себя Боссом, когда смотрю на нее, прикасаюсь или готовлю нам ужин. Мне просто хочется расслабиться и прожить моменты обычным Себастьяном, а не Принцем, Дьяволом или еще десятками разных прозвищ.

Ариэлла ей совсем не идет. Имя описывает человека слишком мягкого, светлого и добродушного, пока я вижу нечто иное. Да, Илайн не была злой, черствой или слабой... Девушка излучала свет, но настолько белый, что он ослеплял всех. Я бы не сказал, что это согревало. Нет. Лучи из нее были резкими, холодными и беспощадными. Они постоянно пролезали в дыры души и опустошали там пространство для себя. Ларентис была той девушкой, которая мгновенно отпечатывалась в памяти острыми глазами, что преследуют повсюду, словами, будь они прокляты тысячу раз, пусть и не сказанными, но те отлично властвовали в чужой голове. Ей удавалось все, что не могли другие – влиять. Все мои внутренности кричали о бегстве, но я сознательно делал шаг вперед. Мне, в какой-то мере, хотелось потеряться и принять все, что могла она дать: боль, разочарование, стыд... и чувства... Я не знаю, в какой момент получилось, но именно с ней удалось расслабиться и ослабить веревки на душе. Ариэлла... Нет... Она была Илайн... Птицей, что летает так высоко... не боясь упасть... Зеленоглазая девушка вручила оружие мне, но это не честно... Нет... Правда должна быть рассказана ею... Я не виню... Потому что сам утопаю... Минута... Побег... След от шин...

— Это дерьмо должно прекратиться, — блядь, сельдерей.

— Какое? — нагло смотрю на высокого мужчину.

— Она погубит всех. Себастьян, ОЧНИСЬ! Она состоит из ЛЖИ! — впервые он так громко говорит.

— Я знаю. Многое, — настаиваю на своем.

— Ты, блядь, в дерьме. Я не думал, что эта хрень в твоей груди существует, — подходит ближе. — Ты падешь, Каэтани, если продолжишь. Она не только это скрывает. Я уверен, что там есть боле интересные истории, — боль.

— Иди нахуй, чувак, — я закипаю, потому что мне надоело. Нервы клокочут, и голоса взывают к разрушению. — Вы хотите, чтобы я жил, но потом ебашите словами про выбор. Ты думаешь, что это легко? Думаешь, что я не ощущаю себя ебучим предателем, Дамиан? Думаешь, что легко признаваться себе в подобном? Никто из вас не воюет с собой днем и ночью! Слышишь?! Вы прекрасно даете советы, хотя не понимаете! Никто! Спасибо, что были рядом, но не нужно потом вякать. Закрой свой рот. Ты можешь быть мне другом, но не переходи грань. Не раздавай советы, потому что я тоже имею глаза. Она опасна, как ядерка, но то, что удалось ей, не мог никто. Ни сестра, ни Дом, ни ты, ни самые дорогие психотерапевты. Она была моим слушателем, как и я. Именно эта девушка раскрывала мне тайны, пока жалко утопал в горе. Твоя задача предупредить, но не приказывать. Я услышал. Спасибо. Если мне будет хуево, то я приду к тебе, где ты и окажешь услуги друга, но не будь тем, кого начну призирать. Спасибо, Дамиан, — разворачиваюсь и ухожу. Ебал я все это.

Выдыхаю и прусь в машину, чтобы освободиться от оков. Заезжаю по цветы, пирог, воду и потом колеса крутятся в бешенном ритме, неся меня на кладбище. Мне нужно поговорить с ней. Снова ангел. Я. Прохлада. Одиночество. И пустота.

— Привет, Джей-Джей, — прохожусь пальцами по фотке, вытирая от небольшого инея. — Прости, что не приходил, — колени подгибаю и сажусь поудобнее. — Ты ведь и так все видишь, да? Что рассказать? Письмо... Да, это не ты... Я думал, что сдохну... — мои ладони в сырой земле, которая не прикрыта цветами. Глаза цепляются за небольшой букетик ромашек. Странно. Они перевязаны белой лентой. Это не семья Джулии или я... Хмурюсь, но потом выкидываю мысли. Плевать. — Джей-Джей, я чувствую жизнь. Снова, — хриплю ей. — Это несправедливо, правда? Ты там, а я сижу здесь, — маленький толстый воробушек уже сидит на крыле. — Я рад, что ты пришла. Только вот... Я не прихожу к нам домой... Меня все там душит. Я прочел письмо. Оно причинило боль. 6 лет – достаточный срок? Для чего? Сам не знаю. Джулия, я и правда люблю тебя. Сильно, навсегда и навечно, но... Блядь... прости... Как воспоминание... Я много думал о словах друзей, психотерапевтов, и нечто прогрызло дыру в мой мозг... Я винил себя... Постоянно... Но... У меня есть твой блокнот, где ты... Джулия... я не знал... Я мог бы тысячу раз сдохнуть, но это бы ничего не изменило, да? «Это выбор, который я сделала сама. Это выбор, который облегчит мне ношу». Ты не была эгоисткой, любимая... Прости меня... Прости, но я влюбился... — мне так больно произносить эту правду... Это второй раз, когда говорю ей об Илайн... — Я люблю тебя, как ты любила небо, — прохожусь руками по цветам, а потом быстро ухожу. В этот раз не опускаю голову, потому что должен жить. Мне стало понятно, что я не смог бы ее спасти, а погубил бы, если бы спас. Пусть все и думают, что Каэтани – эгоистичная тварь, но больше не могу больше жить мертвецом. Пора возвращаться к жизни. Я не забываю девушку, что любила меня и ту, что 6 лет люблю... по-особенному... Никогда... Я просто даю себе еще один шанс или новый старт. В этот раз на душе становится легче.

В квартире пахнет жасмином и апельсином, когда открываю дверь и останавливаюсь у зеркала. Она должна прийти, правда? Конечно... Я буду ждать. Энергично мою руки, а потом приступаю к приготовлению ужина. На мне джинсы и футболка, а в этих стенах уже чувствую какое-то странное родство. Я знаю, где находятся все приборы, вещи, стиральный порошок, который мы покупали вместе. Вечером, когда готовим вместе, то нравится наблюдать, как она рассматривает меня. Илайн не спрашивает о странных узорах на теле, пока я вовсю изучаю ее тайны, запоминаю шрамы, родинки, в виде капельки и грибочка, детские царапины и даже чернила, что тоже цветут на фарфоровой коже. Я жду, когда выключаю плиту... Я жду, когда не отхожу от окна. Я жду... жду... жду... и почему-то надеюсь. Давай же, Илайн, мы можем поговорить... И вот... Пришла... В моем голосе слышно отчаяние, а я зеленых глазах тоже нечто похожее... Если бы я знал, что она расскажет... Если бы... Братья... Смерть... Один родной человек, которому ты очень сильно хочешь помочь. Я с ней... Тайна за тайну...

— Мы любили море... Нам нравилось срываться с места и сбегать, чтобы никто не мог найти... Когда она умерла, — сложно произносить это вслух, — то я через некоторое время улетел. Греция. Остров Закинф. Илайн, — повернулся к ней, а зеленые глаза с таким пониманием смотрели на меня, что придавало мужества. Динь-Динь подняла ладошку и приложила к моей щеке, а губы опустила между ключиц. Уют... Тот кусочек тела был ее...

— Ты храбрее, чем думаешь, — показала мне.

— Я так запомнил тот отдых, потому что мы с Джулией купались, ели местную еду и смотрели на закаты. Я купил ей красивую заколку, которую она сразу же нацепила на волосы. Вечером читал ей рассказы, а ночью обнимал так крепко, как мог. Мы перепробовали еду, которая отличалась от нашей, рассказывали друг другу смешные небылицы, наслаждались медовым месяцем. Я бросил все, что строил годами, забыл о том, что был в психушке, забыл о звуке земли, падающей на гроб, забыл о том, как нес ее на руках домой, забыл о том, как резал вены кухонным ножом... Я был поглощен нашими днями и ночами... 7 дней. На 8 ко мне пришло осознание того, что в домике я был один. Не было никого, кроме меня и голосов, что появились в голове. Знаешь, это как просыпаться ото сна... 7 дней в моей голове был фильм, который крутился по кругу... На моем пальце было кольцо, хотя я не женился... Еда, заказанная на двоих... полотенца... женские вещи... Илайн, я жил неделю в своей больной фантазии... На тот 8 день тихо улетел... Психушка притупила боль, но сознание... Оно не поддалось лечению... — кудрявая крепко обнимала меня, пока я рассказывал одну из самых больных ситуаций...

— Ты горевал, Себастьян. Я все еще сплю в футболке брата, — она говорит это так, будто не считает меня безумцем.

— Почему ты не уходишь? — вырвался вопрос.

— Потому что я хочу обнимать тебя, когда страшно. Тебе или мне... — своими руками беру ее в охапку и прижимаю к себе. Я так многого не ощущал раньше.

— Илайн... пусть твое первое слово... будет моим именем... — шепчу слишком тихо, оставляя это между нами... Она закрывает рот рукой и вздрагивает. Моя кожа покрывается легкой влагой женских слез... Нерешительно отодвигается. Это мой шанс. — Я бы хотел, чтобы мое первое слово не было в зале суда. Лучше бы я и тогда молчал, — а потом просто коснулся ее нежных губ. Я изменю все. Мои поцелуи неспешны, а больше порхающие, чтобы исцелить каждый миллиметр тела. Эта ночь не для секса, а для того, чтобы показать ей себя. Мне нравится лежать с ней и обсуждать любые темы: политику, искусство, строительство. Это может быть все, что угодно, потому что она умная и легкая. Блядь, Ларентис стала моим первым глотком свежего воздуха, после затхлого углекислого газа в собственном гробу. Хрупкая девчушка, которая младше меня на 10 лет, отодвинулась и посмотрела прямо в душу.

— Она мне снилась, — слюна стала тягучей. — Джулия, — страшно. — Она приходила ко мне во сне, Себастьян, — не-е-е-ет... только не к ней...

— Почему? — тяжело даются слова.

— С ней быль мальчик. Себастьян, он так похож на тебя, — я отвернулся, чтобы скрыть боль. Ее прохладные пальцы легко дотронулись до щеки. Пришлось открыть глаза, чтобы посмотреть в лесную глубь. — Она красивая, — я помню все, что связано с моей невестой... Прошлой невестой...

— Не надо, — не хочу слышать ничего...

— Но тебе это надо, Каэтани. Помнишь, я говорила, что тебе нужен тот, кто скажет болезненную правду? Это буду я, — беру изящное лицо в свои ладони.

— Тогда держи меня, Храброе сердце, — слабость, которую не позволял.

— Уже, — снова спина к груди, а голова на плече. — Я не все помню, но девушка улыбалась мне. Маленький мальчик бегал вокруг и в руке держал черный конвертик, — свист воздуха, что набрал через рот, был очень громким. Конверт. Нет... Скажите, что это не правда... Не может быть... Я не верю в такое...

— Я написал ей письмо и положил в гроб, — признаюсь. Сердце сжимают в такие тиски, что могу умереть. Мне нереально больно. Я не верю в загробную жизнь, потому что ее не существует. Да, иногда придумывал, что Джулия видит меня, но это гребанная ложь, что позволяла мне не сдохнуть.

— Джулия не говорила многое, но выглядела дружелюбно. Девушка много раз повторяла одно и то же, — я тупо пялился на ее пальцы.

— Что? — прошептал.

— «У каждого черного леса есть свой скрытый зеленый остров», — дайте воздух. Почему его так мало? Господи. Почему-то отодвигаюсь от Илайн и скидываю ноги на пол. Мои пальцы сжимают постель в кулак, порождая скрип.

— Перестань, — машу головой. Я не выдерживаю. Ларентис встает и садится на пол, чтобы я видел ее. Она слишком сильно ранит своими глазами и всем, что делает. Я не хочу знать. Пожалуйста, прекрати. Я не говорю это вслух, потому что где-то далеко понимаю, что должен дослушать. — Цветы от тебя, — и она кивает.

— Не могу. Себастьян, она просила, чтобы ты жил, рассказала о том, как тонула в твоей боли. Джулия видела тебя и яму, — прижимаю подбородок к плечу. Я сдыхаю. — А потом подошел мальчик. Он милый и смешной. Знаешь, а него на шее есть родимое пятнышко. Сердечко, — прохладные ладони ложатся на мои, а ее кудрявая голова уже покоится на моих коленях. Я не выдержу, правда. Сердечко... сердечко... У меня и Ванессы есть такое же... Только на боку...

— Мне больно, Храброе сердце, — шепчу и не вижу ее цельной. Размытое пятно. Она отпускает меня... Ты уйдешь, фея? Динь-Динь быстро садится на мои ноги и крепко обнимает, будто бы я рассыплюсь... Хотя... может так и есть... — Никто не знал, кроме нас, — мой голос надломлен. — Джулия была беременной, Илайн... 5 недель... — отрываюсь и смотрю на зеленоглазую... — Я был бы отцом, понимаешь? — слезы в ее глазах моментально закрывают изумрудный цвет.

— Прости, — никто не узнал этого секрета. Я не разрешил вскрыть ее тело после смерти. Это было нашей тайной, которая осталась таковой на 6 лет, после дня, когда положили в гроб холодное тело.

— Мы узнали о беременности на 3 неделе. За 2 недели до ее смерти. Планировали рассказать на свадьбе, — хочется завыть. Только из снов мне стало известно, что это мальчик. Она приходила ко мне с ним. Илайн, это слишком, — чертова слеза вырывается из-под моего контроля, но девушка быстро перехватывает ее, создавая видимость моей силы. — На меня давила вина не за одного человека, а за двоих. Мне не удалось спасти свою семью, кудряшка. Она просто пошла и решила за меня... Знаешь, это чертовски похоже на Эша. Джулии было известно, что она умрет вместе с нашим ребенком, но она просто пошла и сделала это, — я даже злился на нее, потому что девушка решила все за нас. — Я хотел быть отцом, Илайн. Я не курил, не пил, ел какие-то витамины и хотел стать таким папой, каким бы ребенок гордился. Мне так хотелось, чтобы этот маленький человечек поднимал носик вверх, когда я приходил на родительское собрание. А Джулия просто добровольно пошла и предложила им себя. Я бы лучше сдох на тех взрывчатках, чем лишился всего, — я не был немым, но хранил молчание 6 лет.

— Ты сильный, — горькая улыбка появилась на лице.

— Не уверен, фисташка, — Себастьян был множество раз сломлен, но почему все еще не привык к боли...

— Она хочет, чтобы ты жил, — но именно Джулия разрушила нас... хотя и объяснила причину... Я не дошел до остаточной правды, которая тоже вонзит нож в спину.

— Кто ты, Илайн? — снова задаю этот вопрос.

— Попутчик на тропе боли, — на какой срок?

Я не особо люблю объятия, но именно сейчас жажду их. Беру Илайн за ягодицы и прижимаю к себе, а потом ложусь в кровать. Она на мне, а это каким-то чудным образом успокаивает разум. Мои стены одна за одной отодвигаются и дают ей невиданный проход куда-то ближе... К сердцу? Это страшно. Очень. Да. Иногда меня настигает чувство повторного сценария. А что, если меня снова так бросят? Мои мир – темный мяч, которым могут играть опытные игроки. Это словно теннис: кидаешь подачу, а его отбивают на твое поле. Медленно приподнимаюсь и бреду к курточке, где хранится блокнот. Там есть ответы и наглядный материал... Открываю на нужной странице и протягиваю девушке, которой не стоит доверять.

— Вот. Мы ходили вместе. Это просто маленький кружочек, что стал бы всем моим миром, — на одном из листиков приклеена фотка с УЗИ. На нем изображено всего лишь маленькое пятнышко, которое должно было жить... Мальчик... Сын... Этот тот светловолосый человечек, который гулял по моему сну. Илайн пальцами гладит фотографию... Она смотрит так внимательно, долго и с трепетом.

— Он так похож на тебя, — одна слеза. Две. Три. Много. — Это напоминает мне Айзека, — тоже встает и идет к шкафу, а потом опускается в самый низ. Странный звук, и откуда-то достает маленькую коробочку. Садится на кровать и открывает. Там разные тапочки, светлый пучок волос, перевязанный белой лентой, молочный зуб, тапочки, открытки и многое другое. — За первый зуб мы положили ему под подушку жвачки, по которым он сходил с ума. Там были еще те татуировки, которыми он усеял тело, — такая добрая улыбка была на ее лице. — Себастьян, у него кроме меня никого нет. Пообещай, что не причинишь ему вреда. Что бы не случилось, — смотрю в зелень.

— Клянусь, Динь-Динь, — никто из нас не отводит взгляд.

— Что в том письме? — закрываю глаза. Я тоже помню его наизусть, хотя не учил.

— Можно я помогу с братом? — око за око.

— Я боюсь, — что брат потом станет мишенью моего гнева?

— Как и я, Динь-Динь, — она хмурится, а потом с поражением выдыхает.

Мои руки обнимают ее покрепче, а подбородок упираю в макушку. И ни психологи мне не помогли, ни таблетки или разговоры с какими-то учеными, как присутствие и разговоры с немой девочкой, что сидела в темной части кабинета на терапии. Время не лечит, как нам говорили ранее. Нет... Лечишь ты себя сам, каждый день борясь со своим разумом, телом и душой. Не будет утра, когда просыпаешься и понимаешь, что прошел тот тяжелый путь. Это такая красивая ложь, которой нас пичкает общество. Я скажу тебе так... Ты – решение своих проблем. У меня ушло 6 лет на осознание того, что последнее решение не было принято мной. Мне понадобилось уйму людей, что кричали свои правды, разглагольствуя цитатами великих писателей или философов. Это тоже не помогло... Совершенно. Пока ты сам не возьмешь ответственность за свою боль на себя, не взглянешь на нее, не увидишь все со стороны, то любые действия будут напрасны. У меня появилась Илайн, которая своими поступками вывернула меня наизнанку и дала возможность увидеть то, о чем говорили другие. Немая девочка сказала больше, чем те, кто искусно владел пером или словами.