Глава 40. Себастьян

Она была колючкой, которая причиняет боль... а я зависим от боли...

KALEO – Way Down We Go (slowed and reverb)🫶🏼

Это слишком ужасно и неправильно, если вспоминал Джулию? Несколько часов... Я и правду забыл о скорби, хотя внутри все еще болит. Сейчас, глядя на то, как девушка ест мороженое, мысли крутятся о том, что не вижу полного силуэта. Илайн прячет все ниточки так точно и правильно, что не получается размотать моток... Но это не мешает мне наслаждаться прогулками и едой, покупками и разговорами. Пусть она и не произносит слова вслух, но зато правильно использует слова. У нее нет лишних словосочетаний, потому что девушка с лесными глазами – сильный стратег. Пианистка давно продумала все наперед, видя результат. Хотя... местами ломаю ее планы... Наша игра в признания стала опаснее, чем должна. Секс не вызывает отвращения, тем самым давая мне по голове... Скитания совести не позволяют расслабиться.

Вечер полностью пропитан честностью и каким-то легким дыханием, хотя на улице зима... Мягкие щеки уже розоватые, словно клубничное мороженое. Мой рожок благополучно упал, а собаки быстро слизывают ванильный кружок, что распластался. Я хочу попробовать ее губы на вкус, которые почему-то нравятся. Ночь, что была сном, продолжается, а чувство легкости наполняет мое сильное тело... Перед ней я скинул оковы... Издали слышу свой смех, когда она убегает, но быстро догоняю фею... Илайн как-то смогла открыть дверь, что была запечатана. Люди пытались разговорить меня 6 лет, но оказалось, что достаточно было молчания. Я знал, что хочу с ней близости, но не понимал причины... Я знал, что буду умирать из-за нее, но тоже не мог предвидеть причины.

Мой взгляд был направлен на длинные пальцы, пока те умело нажимали на клавиши. Театр... Софиты... Мы... Песня... Знаете, это не так больно, как обычно... Когда нахожусь один, то внутри вина разъедает кислотой, а сейчас... тоска... Часто слышал: «Не вини себя, ведь там нет твоей вины». Нет. Там была моя вина. Я бежал медленно, думал туманно... У меня не было сверхвозможностей, но так хотел, чтобы появились... Они не слушали просьбы и мольбы, которые говорил... Джулия любила... Она просто любила... Разве за любовь так наказывают? Я был готов выдержать боль, порезы, огонь, ножи, пули, холод, голод, но не смерть... В тот момент я предлагал им себя... Это должен был быть я... Не девушка, что фанатела от цветов, шоколада, необычной воды и вишневого торта... Не та шелковая кожа должна была стать испорченной... Не то горячее сердце должно было остановиться...

Слушая музыку, пока в голове всплывали моменты из прошлого... Я любил ее так сильно, черт возьми, что готов был выпить невкусное какао... дайте целое ведро напитка, ведь готов захлебнуться им... 6 лет... прошлое не отпускает, хотя я делаю шаги. Это похоже на неудачные попытки младенца... Кто-то учится ходить в 10 месяцев, а мне приходиться снова учиться в почти 34. Я не рассказал даже Дому о некоторых вещах. Что-то внутри не дает покоя произнести это вслух.

Момент растаивает, а из-за огромного рояля встает девушка, что стала моим выключателем звука в голове. С ней безумно интересно, ведь она противостоит всему, что показываю и даю. Ей не страшен гнев, ведь в ответ получаю хороший пинок. Илайн понимает то, что не могут родные... Это бред, но правдивый. Я не могу высказаться Дому, ведь тот тоже любил Джулию... Стрекоза... мой теплый лучик света, что ограждаю от себя... Про все мои неудачи и прорывы знают лишь сырые плиты надгробия. Они холодны и молчаливы... Теплая ладонь ложится мне на щеку. Мои глаза все еще закрыты? Вижу зеленый цвет...

— Прости, но мне хотелось, чтобы ты послушал это, — устало улыбаюсь на такую фразу. Я не могу понять, откуда ей известно то, что забирает боль?

— Спасибо, Илайн Ларентис. Огромное человеческое спасибо, — тяжелые шторы закрываются и гаснет свет, оставляя нам лишь малую часть софитов, что подсвечивают потолок из ручной лепки.

— Я не хочу быть заменой. Себастьян, это просто невозможно. Эш как-то говорил, что если буду жить за всех грустных людей мира, то узнаю главный секрет, — беру ее ладонь в свою и грею прохладные пальцы.

— Ты узнала его, правда? — это слишком очевидно по широкой улыбке.

— Чтобы быть счастливым, — глаза в глаза, — нужно лишь следовать первой мысли хаоса, — задумываюсь над сказанным.

Людям с детства показывают и рассказывают, что такое хорошо, а что плохо. Детям говорят, что нужно быть прилежным и проявлять хорошие манеры, ведь родителям будет стыдно. На нашу шею вешают ярлыки один за другим, а мы видим в этом советы и воспитание. Родители создают детей, но не понимают, что он не должен следовать правилам общества. У меня есть вопрос: что такое общество? Все ли люди там умны? А что вообще такое «хорошо»? Это удобное положение вещей для кого-то. Если ты получил «отлично», то молодец, да? Но знал ли ты материал? Сможешь применить его или распознать? А «плохо»? Когда ты говоришь, но цепляешь границы другого, потому что тот ничтожно мало приложил усилий, чтобы возрастить в себе человека? Это все так туманно и скользко, что нет ответов... Ты не обязан быть гордостью семьи из-за того, что они врачи, физики или архитекторы. Ты не обязан слушать людей, потому что они могут врать. Ты не обязан хотеть детей, потому что так принято... Ты не обязан быть обязанным. Двое людей, что решили завести ребенка, неосознанно подписывают контракт на нечто неизведанное, чему покажут красоту мира, а не забьют в рамки, делая подобие себе. Зачем создавать то, что уже было? Миру нужны краски и новшество... Общество – всего лишь люди... Если кто-то о тебе говорит, значит ты впереди, а он лишь кричит в спину.

— Твой брат был слишком умен для этой планеты, Илайн. Он бы открыл глаза на жизнь многим, — она поджимает губы, а глаза становятся красными.

— Я скучаю по нему... — большим пальцем вытираю первую слезинку. — Мне сложно без него было... и сейчас... — нежно забираю ее к себе на руки, чтобы спрятать. Динь-Динь была сильнее многих, но сила имеет свойство заканчиваться. Пусть немного возьмет моей... Откуда та у меня? Не знаю... — Когда ты нашел меня... Это Эш пришел ко мне во сне... — ладонью глажу по волосам, плечу, талии и бедру... Это был ритуал, который не прекращался...

— Джулия не снилась мне почти 5 лет... но появилась в вечер, когда ночевал у тебя... — это очень сокровенно.

— Нас можно починить? — некоторых деталей уже нет... их не производят...

— Если хотим жить, — некоторым людям не нужны мозгоправы, а нужно лишь время... Я впервые понял, что хочу жить тогда, когда сидел и смотрел на море, а второй раз, когда Илайн попросила сфотографировать. Я отправил ее фотку себе на телефон, а потом удалил следы преступления. Сейчас Динь-Динь символизировала начало пути. У меня есть цели: перестать нюхать, стараться проработать себя на терапии. Я смогу.

— Что будет завтра? — скоро мы попадем в мир, где надо мной висит клеймо убийцы.

— Ты знала, что меня хотят посадить? — Итан все еще здесь. Мы продолжаем работать, но и Риццо не спит. Он следует за мной, ища самые свежие следы. В понедельник мне нужно опять к нему... Первое слушание назначено на 19 февраля. Мой день рождения.

— Из-за истории с Джулией? — и не только. Я убил журналиста, что сфоткал меня и ее... когда держал свою невесту на руках. Фотки разлетелись в сеть, откуда люди и узнали о том, что я убил девушку... Мои пальцы были на рукоятке ножа, который торчал из живота Джулии. Злодей будет злодеем... После похорон мой путь был к мужчине, что показал ложь. Я пробил ему череп и добрался до мозга... также сломал множество костей... Через некоторое время просидел 3 недели в психушке. Это не было указанием, потому что пришел к ним и просто заплатил, чтобы оказаться там. Белая комната и пустота. Я всем сказал, что уеду в горы, а сам был там... Друзья думали, что дышу горным воздухом, пока приходилось орать в подушку и прятаться в углу комнаты, чтобы заглушить мысли.

— Да. В основном, — в одной папке много имен... — Они дали мне письмо, где она пишет про то, что я – тиран и ублюдок, — смотрю на шторы.

— Но она же любила тебя, — говорит так, будто знает.

— Илайн, у меня есть провалы в воспоминаниях, которые замещены мыслями или желаниями... Я уже и сам не уверен, что Джулия любила меня... Это может быть игрой разума... — она сердито приподнимается и берет лицо в руки, а потом внимательно рассматривает. Через минуту аккуратно освобождает чуть теплые ладони от меня.

— Лови порцию честности, — умащивается удобнее: ноги по обе стороны моих бедер, а задница на коленях. — Ты продолжаешь твердить, что безумный и страшный, но к тебе приходят люди за помощью. Да, я видела женщин, что приходили к Антонио, чтобы попасть к тебе. Ты также сделал фонд и общежития для женщин, которые узнали о насилии в семье, — хочу уже протестовать, но она быстро чмокает в губы и потом начинает дальше. — Никто в новостях не показывает, что поставки продуктов тоже идут через тебя, пока другие забирают славу тебе. Окружение молчит, когда из твоего кармана были построены школы в селах, чтобы дети обучались. Подлецы также не упоминают о том, что ты сделал казино легальным, дабы добавить в казну денег, при этом оттуда были изгнаны дети, что работали там. Именно ты поднял Италию, когда та рассыпалась. Я тоже была такая же, как и те слепые люди. Ты просто не показываешь этого, пряча свое имя за другими. Многие слышали о фонде помощи для детей, больных раком, но там тоже нет фамилии Каэтани. «Живое сердце» – фонд, который известен по всему миру, но не узнали владельца, потому что ты подписал: «Помощь от человека, чье сердце перестало биться». Я провела эти параллели совсем недавно, ведь на эмблеме красуется черное сердечко, из которого выросла мертвая ромашка, — я поражался ее уму и внимательности.

— Когда ты убиваешь кого-то, то хочется сделать что-то взамен, — подтягиваю девушку к себе. — В детстве мама рассказывала сказки о рыцарях, — улыбнулся воспоминания.

— Она была хорошей, да? — руки-мотыльки уже блуждали по воздуху.

— Мама полюбила меня, но также и погубила, — что-то пикнуло, а Илайн даже не обратила внимание. Не важно, ведь решаю поделиться сокровенным.

— Ее нет в живых? — облизал губы.

— Тайна за тайну, — шепчу ей на ухо. Илайн широко раскрывает глаза и кивает. — Я убил мать, хотя всего лишь хотел быть ее рыцарем, — дальше был чистый и правдивый рассказ, который прятал в суде. Тогда я соврал, что не помню, но они заставляли, спрашивали, показывали орудие убийства, пока мне приходилось лишь махать головой. Отец сидел на скамейке и подмигивал судье. Он трахнул ее, а дело замяли... На время, видимо...

Маленькая Ларентис слушала и молчала. Она всегда тихонько сидит, но глаза говорят многое. Сам не знаю, зачем рассказал, но стало легче. Такие фразы и воспоминания не будут проговорены даже сейчас. Риццо выбивает хоть что-то, но дерьмо не коснется семьи и Джулии. Когда закончил эту повесть, то Илайн долго обдумывала и хмурилась.

— Ты ведь не станешь оправдываться перед следователями или еще кем-то, да? — отрицательно машу.

— Твоя тайна, подпольный боец, — девушка пожимает плечами.

— Даже не знаю. Я рассказала про Эша, родителей, — но это не все.

— Тот киллер был не первым, да? — тяжелый вдох.

— Нет, — слишком медленно показывает. Не придумывай сказку, фея... не надо... я был искренен... — Как-то раз на меня напал мужчина. Он был с оружием. Попытки высвободиться были тщетны, а пистолет уже был возле меня... Это было быстро, но больно. Тот человек убил бы меня, но я сделала это первой, — думаю о том, как это могло повлиять на девушку.

— Сколько тебе было? — мне 3.

— 21, — 3 года назад.

— Ты родилась не здесь, — горько говорю ей. Пришлось повозиться, но также понял, что ее биография не была точной копией жизни.

— Не здесь... Когда мне было 5, то мои родители собрали вещи, и мы приехали в Бари. Родилась я в Боснии и Герцеговине, точнее в Сараево, — смотрю на нее, и маска слегка отодвигается с милого лица. — Не спрашивай, Себастьян. Я была ребенком. Мама пришла и сказала, что мы переезжаем, —

— Почему ты скрываешь это? Есть ли что-то еще? — ей неприятно, а мне хорошо видно скитания.

— А почему родители бросают все: красивый дом, хорошую работу, чтобы переехать в небольшое укромное местечко? В 5 лет я не спрашивала, а потом... они не особо хотели иметь со мной дело, — что-то не сходится, но благополучно оставляю все вопросы.

— Илайн, ты же знаешь, что играть с огнем не означает согреться? — девушка подносит одну руку к моей, легко водя по ней.

— Крылышек нет, Себастьян, ведь их как раз и подожгли, — сильно-сильно обнимаю ее и вдыхаю жасмин с апельсином.

— Каждый из нас будет жить... а кто-то... летать... — даю обещания всей планете Земля.

Сидя в тихом зале, который был открыт лишь для нас, захотелось снова почувствовать себя чуть лучше. Мне нравилось, что между нами улучшились отношения, но также и пугало, что никто из нас не был в курсе того, что делать с этим. Мы могли рассказывать о боли, целоваться и просто молчать, но ни я, ни Илайн не думали о следующем дне. Каждая наша встреча была небольшим и далеким сном, что не должен был прервать будильник. Усталые души горели тем, чтобы подольше побыть здесь, не выходя из кокона. Я знал, что выходные закончатся, а темнота снова протянет руки к моему мозгу, разрушая все построенное. Также хотелось прийти к Джулии и поговорить с ней. Попросить помощи в том, что сейчас было у меня.

— У меня есть кое-что для тебя, — достаю из кармана нечто. Я сделал это в одну из ночей, когда проливал кровь.

— А что там? — ей страшно дотронуться до черного мягкого мешочка, где лежит безделушка.

— Посмотри, — пальцы девушки подрагивают от нервов или ожидания... Илайн раскрывает и открывает ротик, словно показывает букву «о».

Когда я выпиливал игрушки, то сделал небольшую куколку, что помещается в ладони. Ее можно использовать как брелок, ведь я закалил стекляшку. Себастьян не только мастер дерева, но также неплохо выдувает стекло. Это не просто игрушка, потому что внутри эта девочка заполнена переливающейся жидкостью. Там сливаются разные цвета: синий, фиолетовый, чуть зеленого, черного и много блесток. Небольшой глубокий океан... Если присмотреться, то внутри можно найти даже небольшой купол, где спрятано сердце. Пришлось запариться, но оно того стоило. Жидкость – плохое, что встречается на пути каждого, а ограждение – сила человека. Она рассматривала подарок и ощупывала его пальцами.

— Пусть это будет теперь моим талисманом, — детские желания, которых не было в прошлом.

— У меня тоже есть, — Илайн возвращает взгляд ко мне и улыбается.

— Спасибо, парень с островком жизни в глазах, — рукой прижимает новую игрушку к груди. — А какой у тебя талисман? — он в последнее время был со мной везде. Показываю флэшку, в виде зеленой капли.

— Музыка уже в моем плей-листе, а она лежит в кармане, — нашу фотку с Джулией уже не беру, чтобы не потерять или как-то изменить.

— Каэтани совсем не Каэтани, — растягивает губы в улыбке.

— Эх, Ларентис, ты уже придумала планы на последний день в Милане? — она так смотрит и будто не понимает. — Ты ведь не планировала уезжать так скоро? Мы вернемся в понедельник утром, — и легко щелкаю по носику.

— Я думала, что ты уедешь, — смеюсь.

— Сделал себе выходные, — хмыкаю и поднимаюсь на ноги, захватывая с собой обезьянку. — Давай что-то пожуем, — дамочка обвивает меня ногами, а руками цепляется за шею. Сейчас хочу просто отдохнуть, побыть нормальным человеком. Просто выкидываю мысли и забываю о своем втором «Я». Мне надоело... хочу вкусить жизнь... или непослушную задницу.

День прошел, а за ним и еще парочка... потом неделя... две... и вот так наступило 19 февраля. Время было беспощадным врагом, но и союзником в моей борьбе... Терапия... Терапия... Терапия... Я старался так сильно, как только мог... Заседание... Сердцу уже ощутима боль, что разорвет его...