Глава 34. Себастьян

На одном поле битвы тебя поймет лишь враг, что стоит напротив. И только противники поймут друг друга, стоя на одном поле битвы...

James Young - Moondust 🫂

         Минуты длятся слишком долго, когда тебя пытают. Боль – неконтролируемое чувство, что не подчиняется разуму. Ты можешь быть чрезмерно храбрым, сильным и безупречным, но это не поможет в ситуации с плеткой. Мне нравятся лишь цвета, что возникают в сознании, когда прикусываю внутреннюю сторону щеки или моменте агонии. Мозг не может заранее передать импульс, который предупреждает о моменте въедания тонкой плетки в кожу. Ты лишь думаешь... с чем сравнить... На моем теле уже много ссадин, порезов и дыр от пуль. Руки затекли, ведь тело подвешено... ржавые кандалы уже «жуют» кожу. Андрей бесится, когда после очередного удара, из горла слышно лишь смех. У светловолосого Дьявола огромное количество тайн, правда... Большинство из них не должны произноситься вслух. Все психотерапевты твердили, что Себастьян Каэтани – закрытая книга, написанная иероглифами. В мире, где люди хорошо владеют английским, итальянским, украинским, китайским, русским, французским и многими другими красивыми языками... Я говорил на бикья или фуру... Это бантоидный язык, что ныне является вымершим. Меня можно сравнить с той одинокой женщиной, которая стала последним носителем этого диалекта... Мои слова не понимают, поэтому и не пытаюсь говорить. Я сотворил свои правила: когда больно – не показывай, когда одиноко – не зови на помощь, когда потерялся – надейся лишь на себя, когда ты умираешь – посмотри в небо и улыбнись... 

         Никакие удары не покроют боль мальчика, что стоял и смотрел на мать... Она подчинилась из-за меня, чтобы ее сын не видел ужаса, хоть на секунду дольше... Андрей 10 лет был под моим началом... Гребанные насильники умирали, но его я оставлял. Противные пальцы этого мужчины держали малыша, когда мне не было и 3 лет. Люди твердили, что дети не запоминают ничего, но я помнил. Мне не удавалось забыть об этом даже во сне. Мама была той, кто любила меня, несмотря на все недостатки... Жаль, что ей не удалось услышать моего голоса...

         Парни менялись один за другим, когда не выдерживали моих психологических нападок и того безумия, которого пускал в ход. Бедные ребята бежали от Дьявола так быстро, как могли. Я забирал их в свои невидимые нити, перекрывая дыхание. Этому пришлось учиться... Моя кандидатура была на первом месте всех ужасных грехов. Если тело можно сломить, то дух – нет. Я не говорю о сердце... нет... орган можно разбить, вырвать из груди и растоптать...А вот это, что в моей груди... Пожеванное и кривое... его не съедят и стервятники...

         Ничто не могло меня удивить, правда... но крохотная и храбрая Динь-Динь смогла... Она появилась из темноты, предавая маленькую надежду. Тонкое и гибкое тело сливалось со стеной, а потом женственные руки четко нанесли удар. У меня была возможность задушить Андрея, делая из его шеи кривую линию, но это потом... На матовой коже одной феи засохла кровь, а на лбу виднелись красные следы. Все внутренности горели, когда она избавила меня от оков. Путь к машине не был длинным, но этого хватило, чтобы увидеть в ней храбрую воительницу. Худшее было тогда, когда я уже был в машине, а она закрыла дверь, подставляя чересчур красивую грудь под пули. 24 года... Илайн Ларентис всего 24 года. Ей было все равно, когда мои пальцы царапали стекло, кулаки стучали по дверям, в попытке разодрать все вокруг. Илайн ворвалась в машину так неожиданно, как и в мою черную жизнь... Странно проводить параллели... Девушка не обратила внимания на приказ, которому должна следовать... Зеленые глаза сверкали чем-то странным, когда должны лить слезы от страха. В ней не было ничего понятного, а это пугало... Невинный хирург, как ранее думал, петляла Богом забытыми тропами, будто бы видела то, что недоступно другим. Довольно длинный путь и остановка. Вокруг нас были лишь высокие деревья и кусты... Мне бы стоило бояться, но я тоже не ощущал опасности... Ни в момент, когда она говорила о моей смерти, ни тогда, когда игла была уже в моем теле... Последнее, на что посмотрел... были зеленые глаза, что так напоминали спокойствие и зелень самого далекого острова в океане...

         Я широко открыл глаза от того, что тело обжигало... Такое чувство, что горю... Ощущаю, что лежу на чем-то мягком, а рядом кто-то копошится. Хотел обшарить свое тело, но, как только поднял руку, то что-то звякнуло, а потом прохладная ладонь дотронулась к моей кисти. Мягкий свет, что давала керосиновая лампа, помогал увидеть того, кто сидел рядом.

         — Не шевелись, — изящные движения руками. Илайн была здесь.

         — Где мы, гонщица? — получилось слишком тихо. Я увидел, что возле меня стояла капельница, чтобы в дырявое и изношенное тело поступала прозрачная жидкость.

         — Там, где никто не найдет, — девушка обтирала кожу какой-то хренью и даже не смотрела в глаза. Конечно... Наш последний разговор был не из нормальных.

         — Ты можешь уехать, птичка. Я справлюсь. Ты свободна, спасительница. Езжай, — пальцами дотрагиваюсь к ней, а она подняла голову.

         — Я вытащила из твоего тела 3 пули. Ты пролежал в бессознательном виде 3 часа, после которых уснул на 12. Молчи, — на ее лице больше не было крови, а одежда была гражданской. Почему никто не пришел по меня?

         — А где все? — прошептал.

         — Заметают следы. Мы пробудем здесь еще некоторое время... — мне так не нравилось, что Илайн отводит взгляд. Хочу увидеть лес.

         — Мне нужно вернуться в город, — попытался встать, но маленькая кисть легко уперлась в грудь.

         — Я устала... — и отстраняется.  — Здесь нет другой кровати, кресла или даже стула. Мне просто хочется отдохнуть, пока сюда никто не приехал, чтобы прострелить нам головы и сердца, — в малюсеньком окошке была ночь...

         — Спасибо. Ляжешь рядом? — и я знал, что Риццо жаждет, чтобы поймать момент, когда меня нет в городе. Он будет ликовать, думая, что Себастьян Каэтани сбежал от правосудия... Последнее слово не было правильным. Никто из полицейских не завел дела на мужчин, которые изнасиловали мать, хотя я сказал об этом в суде. Первое слово не было радостным...

         — Нельзя, — лесная фея помотала головой, но я лишь подвинулся, а потом нагло потянул ее за собой. Боль пронзила тело, но не хотел, чтобы она взяла контроль.

         — Можно, птичка, можно, — места совсем мало, поэтому беру ее руку и заставляю себя обнять. Тело девушки напряжено, а я знаю, что это из-за меня... В тот вечер наговорил дерьма и сбежал... Это было чуть больше суток назад, а будто прошла вечность.  — Ты снова спасла меня, — Илайн закопошилась и улеглась, закинув свою ногу на мои колени.

         — Спасла, — повторила руками она.

         — Я буду честен, хорошо? — взял побольше воздуха.

         — Я помню, что ты ненавидишь меня... Не нужно напоминать, — тяжело закрыл глаза... Блядь.

         — Илайн, я потерял девушку, которую сильно любил... Мы должны были пожениться и просто радоваться жизни, — громко глотнул слюну.  — Я... я не умею нормально проявлять эмоции и показывать мысли... Это сложно... — аккуратно притянул ее ближе и положил подбородок на мягкие волосы. — У меня серьезные проблемы с агрессией, депрессией и всем, что только можно. Я не позволяю приближаться к себе, а когда кто-то делает шаг туда, где была Джулия, то силой выталкиваю человека оттуда, — это самое чистое признание, которое звучало от меня за последние года. — Я не хотел и не хочу снова почувствовать то чувство, когда готов сокрушить мир... Илайн, мне просто нужно научиться жить. Когда ты прыгнула вниз, то после этого мне удалось увидеть себя со стороны. Себастьян сломлен, Динь-Динь, а ты... ты тоненький скотч, который скрепляет кусочки. Не надо... Не делай этого с собой... Прошу... Знаю, что мы в чем-то похожи, да и это странно, что я рассказывал тебе моменты, которые не знает никто. Я искренне извиняюсь, что причинил боль. Ты достойна лучшего, — чуть отодвинулся и легко поцеловал ее в макушку.

         — Что ты чувствуешь, когда мы вместе? Тебе страшно? — каждый раз она подыскивала вопросы, на которые мне тяжело самому ответить.

         — Мне кажется, что я предаю ту, у которой моя фамилия на надгробии, кудряшка... — сам же не доверял такие мысли психологам, психотерапевтам, даже не всем друзьям... но поведал девушке, которую знаю так мало... Что это, если не ошибка?

         — Я знаю, но я спросила о другом... Что ты чувствуешь, когда приходишь в квартиру, где сейчас живу я? Почему ты приходишь? Что заставляет тебя рассказывать такие тайны? — это тяжелее, чем экзамены в школе или университете... Нас учили умножать, но не тому, чтобы разобраться в себе... Нам показывали успешные истории и биографии, но мало говорили о проигрышах и потере надежды... Никто не читал лекции о том, как выкарабкаться из ямы, в которую ты попал... Меня не учили, как нужно выплескивать эмоции, чтобы не вредить другим... Никому из нас не показывали, как нужно любить... У меня сбились координаты жизни, но этого также не было в школьной программе...

         — Ты забираешь грубые голоса в голове... Ты – спокойствие, — а это и причина моих страхов.

         — Спокойствие... Ты боишься, и я понимаю, правда... Но не причиняй боль мне из-за этого... Я далеко не идеальная, но у меня есть гордость, Себастьян. За моей спиной куча ошибок, которые совершала и впереди огромное количество тех, которые совершу. Вся жизнь – череда испытаний. Никто не говорит о том, чтобы брать меня в твою жизнь. Нет, Каэтани... Если тебе неспокойно, то можно просто прийти и помолчать... Никто и никогда не заменит твою Джулию, ведь это невозможно... Никто не сможет быть похожим на Эша, хотя мне бы хотелось... Мы просто можем поддерживать друг друга и этого будет достаточно... Если нет, то и это правильно. Ты полностью нормальный, Себастьян... Просто рамки твоей картины жизни стали уже... Пора выходить и расширять их, — меня пробирало от каждого знака, что превращался в слово...

         — Тогда... ты станешь моим другом, Илайн Ларентис? Будешь ли ты той, кто сидит в первых рядах моего жизненного представления? — сегодня я осознал, что в этой девушке скрыто что-то, что дарит покой. И, будь же все проклято, если упущу это... Хватит разрывать себя...  — Мне хотелось бы тоже помочь тебе пройти ту боль, чтобы красивая Динь-Динь взлетела, — пусть и пожалею об этом, но сейчас мне нужна неизвестная девушка, которая умеет слушать и слышать...

         — Это ошибка, верно? — и поднимает голову, чтобы посмотреть на меня.

         — Самая огромная в мире, — честно признаюсь.

         — Друзья разве занимаются сексом? — и прищуривается. Мне нравится, что девушка открыта к таким темам, ведь нам следовало бы это обговорить.

         — Тебе понравилось? — щеки слегка краснеют, но лицо непоколебимо держит свою маску.

         — Было неплохо, — а это... Что, блядь?

         — И все? Что именно тебе не понравилось? Тебе хотелось больше толчков? Или я мало ласкал клитор? Стой, мне кажется, что нужно было отшлепать вредную задницу, — Илайн хватает ртом воздух, но меня не остановить. — Разве мой пирсинг не стимулировал кончить сильнее? — не только сосок был проколот.

         — Прекрати, — резкие движения руками.  — Не буду больше давать тебе обезболивающее, — о-о-о-о, для этого есть уникальный ответ.

         — Я люблю боль чуть меньше секса, фея. Секс полезен для здоровья, — если тебя потом не тошнит после, но это не обязательно говорить. Пока думаю об этом, то она внимательно смотрит.

         — Разве ты не мучаешь потом себя? Скажи честно, Себастьян, — она слышала? Я уже научился скрывать свои следы преступления...

         — Наказываю себя, — и отвожу взгляд на капельки, которые скоро будут во мне.

          — Я написала стих... Но еще и музыку... — она хочет поделиться? Илайн достает телефон и включает запись того, что играла на рояле... А потом открывает заметки, где нахожу стихотворение...

Светлые волосы цветом алмаза,Что погубили мужчину давно.Любит ромашки и кареглаза,Строя надежды, как домино.

Ветер и вьюга ей не страшны,Даже и грома она не боится.Но не увидит она и весны,Потому что плохое вскоре случится..

Не было больше тех светлых волос,Что по утрам пробуждали его.Было лишь много разных угроз,Что посылал внутрь себя глубоко.

Жизнь измерялась давно уж не днями,Жизнь прекратила снабжать теплотой.Жизнь больше не будет ложиться слоями,Жизнь станет сплошной черной волной...

          — Это от души, — мои глаза снова возвращаются к буквам... — Я бы спела, но не могу... — и я бы послушал...

          — Спасибо, Илайн... — хрипло говорю и возвращаю телефон.

          — Я могу кое-что спросить? — кивнул, хотя не хотел трогать эту тему... — Хорошо, тогда расскажу о том, как мы с Эшем сделали этот домик, — мои глаза увеличились в размере...

          — Это ваш домик? — переспросил я. — И ты меня впустила? — поразительная сила была в девушке, которая лежала рядом.

          — Да, — просто ответила, будто вся ситуация не причиняла боли.

          — Каким был тот парень, которого любила? — Ларентис кривится так, будто бы стоит на распутье, не зная, куда свернуть.

          — Хочешь тайну? — ошарашенно махаю головой и прижимаюсь посильнее, но не трогаю руки, чтобы она могла сказать.

          — Тайна за тайну? — милая улыбка не доходит до глаз, где пульсирует боль.

          — Эш не был моим парнем или возлюбленным, Себастьян... — от этих слов что-то внутри просыпается... — Эшли был моим старшим братом, Каэтани... Самый лучшим братом... — тишина обволакивает нас, давая секунды для принятия.

          — Никто не знает... — подтверждаю я...

          — Теперь знаешь ты, — на мои плечи кинули тонны чего-то неосязаемого.

          — Почему выбрала меня? — вырвалось само.

          — Ты тоже потерял того, о ком избегаешь воспоминаний, да? — этот выстрел ровно в десятку.

          — Я приношу ей цветы, которые она обожает, оставляю любимую воду и торт. Мои ноги сами ведут туда, где лежит Джулия. Я врал всем психотерапевтам, утверждая, что посещаю ее не часто, хотя несколько раз спал там. В моем доме есть комната, где все осталось прежним, даже после стольких лет. Никто не заходит туда, кроме меня. Там одежда Джулии, духи, фотки, послания, которые она оставляла. Я не стер ее из жизни, зная, что это лишь добавляет боли. Никто не знает, — все выплескивается водопадом.

          — У меня остались вещи, чашка и подарки... Больше ничего нет, — и теперь мне хочется закрыть Илайн ото всех. Снова.

          — Расскажи мне о своем брате, Храброе сердце... — когда девушка снова поднимает глаза, то те напитаны слезами.

          — Мне кажется, что не выдержу, — кое-как понимаю из ее движений.

          — Я же держу тебя, а значит, не отпущу, — у нас не было специального образования, чтобы правильно задавать вопросы и рассказывать так, как положено... Но у нас были чувства, что должны были найти выход...

          Пока Илайн рассказывала, то мои пальцы намертво приклеились к ее одежде, согревая кожу. Мне было плевать на то, что за окном выл ветер, сгибая деревья, заставляя стучать в крохотное окно. Сейчас не было важно, что нас ищут, а потом я снова буду бороться за свою честь и Джулии. Эти мысли улетучились, а два разбитых осколка душ просто притянулись, отражая боль, что была в них. Каждый из нас не мог высказаться кому-то близкому, но смог это сделать тому, кто прошел что-то подобное. Наверное, этим мы и похожи... Девушка не вытирала слезы, а просто плакала, зная, что никто не осудит и не будет давать советов или глупых слов утешений... Это не про боль... Слова никогда не помогают... Я благодарен всем, кто поддерживал и был на моей стороне. Я также видел, что семья всегда боролась за меня, когда ломался. У меня были те, кто готов сражаться за какого-то парня... Мне повезло... А что было у Илайн? Кто был у нее? Лишь я? Или очередные тайны, которые остаются неразгаданными? Даже мысли о том, что она хранит жуткие секреты, которые могут погубить меня, не были настолько сильны, как желание помочь ей... Я не мог спасти себя, но помогу ей...