Глава 32. Себастьян

Я многое не говорю не потому, что не хочется... А лишь для того, чтобы меня не жалели...

David Kushner - Daylight (lyrics) 💔

         Сегодня в светлом кабинете, где пахнет мандаринами, сижу в кресле, потому что не хочу закрывать глаза. Мой мозг целый день прокручивал ситуации, в которых оказался. Почему любой цитрус стал напоминать немую? Мне действительно нравилось, что могу рассказывать ей что-то, узнавая подробности о ней. Не было чувства того, что на меня давят, пытаясь раскрошить мозг. Я сам выбирал ситуации, которые стоило поведать ей... Тогда почему это было так странно? Неправильно? Не знаю... Впервые пришел к Бьянке раньше сеанса, чтобы поговорить. Одному тяжело было собрать все в кучу. Эта женщина знает, что если кто-то узнает о сюжете наших встреч, то больше она не сможет жить. Нет, не убивал бы, но сделал так, что мозгоправство перестало бы существовать для нее.

         — Привет, ты как-то взбудоражен, — внимательные глаза следили за мной.

         — Спал лучше, чем обычно, — произнес слишком спокойно. Дамиан заметил, что у меня нет синяков под глазами, потому что раньше они висели, как яйца старика.

         — Тревожность? Депрессивность? Паника? Злость? Сны? — задумался о всех перечисленных моих недостатках.

         — Если не буду злым, то тогда люди перестанут подчинятся, а все это, — махал рукой по воздуху, будто бы прогонял надоедливых мух, — разрушится и придавит меня. Эти плечи выдержат тяжелый груз, — скрестил ноги. — Последние дни я в порядке, но думаю, что ненадолго, Бьянка. У меня сорвет крышу от какого-то незначительного промаха, — не буду говорить, что орал на Илайн. Я просто не хочу, чтобы девчонка испачкала руки в чужой крови. Это не для нее... Да, Динь-Динь сильная, но ей не нужно это... Кровь должна быть на моих руках. Я не умею защищать красиво, как делают другие. Себастьян может разрушать, но это и послужит спасением.

         — Это нормально. Не души себя. Поговорим о друзьях? — и у нее появилась улыбка, а я хмыкнул. Мне повезло, что кое-как нашел сестру и пацанов... даже Николь и Айда мне нравились, а у Анны были самые вкусные хинкали.

         — Я рассказывал про Дома, — как-то пришлось поведать о моем брате.

         — А женщины? Ты с ними общаешься? — по моей хлипкой совести пошли круги от камешка, что упал на дно.

         — Относительно. Я не доверяю им какие-то тайны, кроме... сестры, — и... Илайн? Она знала то, что никому не говорил... почему? Молчаливая ненадежная девушка стала запертой шкатулкой, что прячу.

         — Недоговариваешь, — прищурилась Бьянка. Чертова женщина.

         —Я поделился некой информацией с одним человеком, который по непонятным причинам смог расположить меня к себе, хотя сейчас, — облизал пересохшие губы, — мне кажется, что эта персона не должна была знать этого, — как кто-то может понять меня, если я не могу сам сделать это? Звук пишущей ручки насторожил. Людям всегда проще девать советы и выкинуть презрение, нежели закрыть рот и не лезть. Мы умнее там, где не спрашивают нас.

         — Тебе стало лучше? — проще дышать...

         — Наверное. Бьянка, я не принесу тому собеседнику добра, — устало потер переносицу. Блядь.

         — Каждый из нас самостоятельно имеет право делать выбор. Не нужно решать за других. Ты можешь быть Боссом на работе, но в жизни... Себастьян, отпусти. Пусть будет так, как должно, — внутри все чесалось, поэтому налил воды и опрокинул стакан. Она засмеялась.

         — Что? Спрашивай? — это будет неловко, да?

         — Секс? — закатил глаза.

         — Я не импотент, мне почти 34, а не 70. Да, — и сейчас от улыбки не осталось и следа.

         — Что ты потом чувствуешь? Грязь? Вину? Осуждение? Предательство? — бум. В точку. Я вспомнил, как сидел у могилы и просил прощения.

         — Мне противно от того, что сделал это. Чаще всего это служит наказанием, — тяжело признаваться, но должен. Это путь к нормальной жизни... Я стараюсь... Не ради кого-то, а уже только ради себя... Хватит...  — Мне нужно напоминать себе о том, из чего создан: ложь, мрак, кровь и пустословие. Бьянка, я не ночую дома, чтобы не видеть фото, не заходить в комнату, просто не дышать там, где мы наслаждались воздухом и нашими моментами, — отвожу глаза. Это первый раз, когда так откровенен.

         — Я не знаю, что случилось, какая причина твоей открытости, но это явно идет на пользу тебе. Ты на правильной тропе, Каэтани, — но мне больно. Кости трещат... Я ломаюсь... А заживление при повторном разрушении – неидеальный результат.  — Предательство – это поступки, которые причиняют боль кому-то, парень... Но ты только ранишь себя... Твоя Джей-Джей уже не чувствует боли... — а когда умирала, то очень даже чувствовала...  — И еще, не смей отпускать того, кому доверился. Боль – очередной шаг к новому себе, — но смогу ли выдержать? Мне уже много раз резали не глотку, а сердце. Это хуже. А та, кто знает некоторые тайны... вообще должна быть в моей жизни?

         Выпуская ментоловые кольца дыма в пространство, ждал Итана, с которым должны встретиться, чтобы продолжить наше дело. Вся наша компашка уехала, но ему пришлось остаться, ведь теперь Дэвис – адвокат Дьявола. У него уже брали интервью, приглашали на разные каналы, но парень профессионально посылал нахуй, не разрешая приоткрыть даже на миллиметр занавес. Мы не только посидели и обговорили все то, что мне предстояло: суд, возобновление расследования, новый участник в этой войне, которого скрывает следствие. То лживое письмо, которое написано Джулией, которому ни грамма не верю, было в кармане... с фоткой... Пришлось немного понервничать, когда меня доставали тупыми вопросами ублюдки, а потом... Я сорвался... Не было причин держаться, поэтому выпил свои таблетки, а сверху шлифанул травкой... Это не кокаин, но расслабило. В офиссе все покрыл ужасом... В клинике оставил облако страха... Я был везде.

         Дома была Джемма, которая заставила меня немного поесть, а потом охала и ахала, когда увидела избитые руки. Они не успевали заживать... Захотелось взять тачку и свалить... Что я, собственно, и сделал. Решил купить себе острое тако и колу. Взял на двоих. Нахуя? Минут 10 стоял возле двери одной строптивой девчонки, которая раздражала, но также и спасала... Рукой нажал на ручку, и дверь открылась. Странно. Как только начищенный ботинок нашел опору, в виде пола, то мои уши просто разорвало от музыки. Илайн играла так, словно жила. Я тихонечко стал в проеме и наблюдал. Шоколадные волосы, что напоминали пружинки, красиво подскакивали, когда ее голова наклонялась... У нее была гордая осанка, которая противоречила всему: мне, боли, прошлому и настоящему. Голые ступни нажимали на педали, придавая звуку эхоподобное звучание, трогая мягким перышком самые далекие уголки души и тела. Я мог бы слушать это каждый день... Музыка прекратилась, а зеленые глаза встретились с моими. Там была печаль. Жаль, что по ней нельзя что-то понять, ведь тогда мог бы как-то воздействовать, пусть и со стороны... Я не нуждаюсь в том, чтобы чувствовать восторг людей от себя, одобрение или еще какие-то лживые человеческие странности. Если мог что-то сделать, то молча делал, не предавая значения. Ей нравился кофе, поэтому на работе можно взять новый сироп. Если она пока не говорит, то другие будут понимать Илайн. Все просто. Глаза на руках, а губы поджались. Суровый приказ, а я сломал ручку. Чудесно.

         — Это все? — посмотрел на скромный набор инструментов.

         — Все мои штучки сильной и независимой в другом месте, — выпятила грудь, защищаясь.

         — Минута, — быстро спустился вниз. Ступеньки расплывались от скорости.

         Мне понадобилось минуты 3, чтобы нагло потребовать железяки, иначе бы разгромил все вокруг. Вот тебе и ангельское спокойствие. Когда пришел, то увидел, что Илайн уже начала мастерить и... она, блядь, это умела.

         — Тебе не нужно это делать, — прошипел ей, а зелень глаз стала ярче. Нет... Не думай, что это вызов.

         — Я могу не только взламывать замки, машины и сейфы, но также неплохо и чиню, — пришлось сделать шаг, чтобы возвышаться над ней, показывая милую разницу в росте. Илайн была около 170 см, когда я же, около 190 см. Огромная машина из мышц и хрупкий невинный кудрявый кролик.

         — Знаю, что можешь, но не тогда, когда стою рядом, — она гордо сопротивляется, но я уже выиграл раунд. Ей нечего сказать, поэтому медленно присел перед ней, а девчонка невинно смотрела сверху. Это будоражит... Скинул куртку, взял инструменты и начал свое дело. 

         — Я думала, что ты – рукожоп, — стало смешно от таких мыслей. Каждый раз Ларентис была в поле зрения.

         — Подожди, так неудобно, — открыл дверь и сел в коридоре, чтобы было лучше видно, когда она говорит, да и на ней мало одежды. Это я тоже заметил. — Иди накинь что-то, — пробормотал, но ослик послушался и вернулся в халате, но ступни все еще были без носков.  — Где ты жила, когда уехала отсюда? — невинный вопрос, который поставил ее в ступор.

         — После смерти родителей я пробыла здесь еще месяц, а потом уехала в Берлин, чтобы продолжить учиться очно, — мои брови взлетели.

         — Ты была на домашнем обучении? — рукой выкручивал болтик, а сам смотрел на кудряшку.

         — Еще со школы... Ну... из-за Марка... Поступила в медицинский... На нарколога, — я застыл.  — Сменила профессию сразу, как приехала в Берлин, — бархатные щеки чуть покраснели.

         — Из-за Эша? — она кивнула. — Как думаешь, ты смогла бы спасти его? — эгоистично задавать такой вопрос, но я рискнул.

         — Будь у меня даже самые лучшие инструменты... Я бы не смогла вернуть его к жизни, Себастьян... Те люди... стреляли в него... и... — слезы не были мне приятны. Отвертка упала на пол, а дерзкое татуированное тело уже было возле девушки.

         — Я знаю, что тоже не смог бы спасти Джулию, потому что она выбрала молчать, защищая меня, но не могу простить себя за то, что не успел, — пухлая губа задрожала.

         — Какая у тебя была бы жизнь сейчас? — много раз задавал себе этот вопрос и не мог увидеть ответа.  — Семья? Дети? А работа? — мы мечтали о детях, но уже 6 лет эта мысль была больной и запретной.

         — Это секрет, Илайн, — наклонился ближе к уху, пока аромат апельсина и жасмина проникал в кожу.  — Думаю, что не будет у меня детей, потому что я – больной, — слова скрипели, как нож по металлу. — Не трогай эту тему. Мне сложно терпеть их голоса, — получилось грубо.

         — Ты не больной, Себастьян, а просто особенный, — и я отошел. Молча продолжил чинить ручку, которая не подлежала ремонту.

         — Собирайся, ты не будешь спать здесь, — приказал ей.

         — Руки, — и протянул ей. Нежная кожа коснулась моей кисти, потянув на кухню.

         — Почему не презираешь меня? Я обижал тебя и буду, — настанет момент, когда меня разорвет. — Во мне спокойствие – это легкий весенний лед на глубоком озере.

         — Ты бесишь меня, поверь, когда ведешь себя, как придурок, — ее голова опущена, но я специально наклонился, чтобы увидеть улыбку.

         — Всегда, да? — она сдувала прядь волос, которая падала, поэтому бережно взял кудряшку между пальцев, и заправил за ухо.

         — Именно, — Илайн обрабатывала мои раны, внимательно изучая костяшки. — Заживает долго, потому что кто-то не может удержать гнев, — быстро потопала куда-то и пришла с мазью. — Утром, днем и вечером, — подняла глаза. — Я серьезно, Себастьян Каэтани, — ни намека на робость.

         — Хорошо, док, — засмеялся на ее кривляние, — или жестокая воительница? — резко свела брови. — Ты больше не будешь убивать, Ларентис. Для этого есть я, — и мы застыли. Она не отпускала руку, а я молчал. Тако остывало, кола становилась теплее. В душе вихрем закружился страх и неправильность действий. А что было бы, если бы Джулия была жива? Я увлекся бы ею? Изменил бы жене? Предатель. Такой же, как папаша. Внутри перекинулся огромный котел, откуда вытекла черная жижа. — Я ненавижу тебя, — выпалил, чтобы возобновить равновесие. — Я ненавижу тебя, Илайн, — повторил, а она стояла. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — чем больше скажу, тем сильнее поверю. — Ненавижу. Ты просто раздражаешь меня. Илайн Ларентис, я реально ненавижу тебя за то, какая ты. Тайны, загадки, лживость и скрытность. Все в этом теле – гнусная ложь, — вырвал руку и молча взял куртку. — Киро придет и заберет нашего гениального хирурга, чтобы отвести в отель. Кошмарных снов, искусственный человек, — снова ступеньки... Я наитием ощущал опасность, исходящую от нее... Кудрявая девушка станет гибелью одного мужчины... Мне неизвестны многие факты ее жизни, а биография была отшлифована, словно ебучий глянец. Что-то там скрывалось. И я узнаю, твою мать. Только вот это было трусостью, признаю. Идеальны люди, простите. Меня поймут лишь те, кто тонул на такой же глубине.

         Я стоял на слегка заснеженном берегу, слушая волны. Волосы трепал ветер, а руки, как обычно, засунуты в карманы. Здесь никто не ходил, ведь поздно... Люди прячутся в домах, ужинают с семьей, смеются у телевизора и жалуются на проблемы друг другу. Иногда... я заглядываюсь на окна, где видно семьи... Там мягкий свет и смех детей, который ждут тебя с работы... Взять даже Дома. Артур и Брендон моментально бегут к двери, когда щелкает замок, запрыгивая ему на руки. А я... Дело не в том, что у меня уродливая внешность или что-то такое, а в том, что девушки не хотели увидеть во мне мужчину и просто Себастьяна... а те, кто пытался... пострадал... Вот и получается, что виновник всего – я. Моей силы не хватит на повторный исход.

         — Давно здесь? — сзади задали вопрос.

         — Минут 20? А ты? — повернулся к Дамиану.

         — Только приехал, — пожал плечами. — Ты не услышал звук машины, поэтому подошел, — и тоже стал вглядываться в далекий горизонт.

         — Копы наступают на пятки, — произнес вслух.

         — Мои возможности довольно обширные, — и мне известно, что этот человек бы убил за меня.

         — Они должны будут признать это при всех. Каждый ублюдок, который лупил меня своей железной палкой или тянул в изолятор, будет унижен, как я. 6 лет, Хэйз. Им нравится ковыряться в одной и той же гнойной ране. Они не дают забыть об этом, подкидывая мне воспоминания и сомнения. Дамиан, я уже сам не верю, что та девушка любила такого человека, — залез в карман куртки и держал фотку и письмо.

         — Я не был прилежным пацаном, когда рос, — парень выпрямился, когда я внимательно слушал. — Папа – владелец успешного банка, а мама – модельер, к которому приезжают богачи из всех уголков Земли. Мое детство было усыпано золотом и миллионами, но это все давило на меня. Ночью я пропадал в разных клубах, где разрешал избивать себя, а потом подростка волокли домой. Золотая ложка во рту – толстый тугой ошейник на шее. Мои родители не хотели такого сына, поэтому пришлось уйти. Мама все еще пытается связаться со мной, но мне достаточно наблюдать со стороны. Мой брат стал их отдушиной и настоящим сыном. Пусть будет так, — это не было известно мне.

         — Пессимистическая жизнь у нас, сельдерей, — горький смех разорвал грудь.

         — Знаешь, почему не ем мясо? — стало интересно, поэтому посмотрел на Дамиана.

         — Не говори... — по лицу стало понятно, что там нет милого рассказа.

         — У меня была любимая лошадь. Наири, — как-то волшебно начал рассказ.  — Я участвовал с ней на разных конкурсах, мы брали первые места. А потом, когда родители стали стыдиться сына, который избил учителя, потому что он назвал меня сосунком, закрывали в учреждениях для трудных подростков. Нас скрывали от мира... Я провел в одном из них целых 3 года. Первый день. Себастьян, я вернулся из той тюрьмы, а папа застрелил Наири. Прямо на моих глазах. На следующий день... они обнаружили кровать сына пустой и все. У тех людей остался лишь один мальчик... Династия потерпела изменений, — блядь.

         Дальше была тишина, ведь каждый думал о себе, прошлом и людях, которые подтолкнули нас на этот путь. Я не говорю, что нашей вины нет, ведь мы были рождены с сосудом злости, который лопнул от событий, людей, действий... Тонкое стекло, что пряталось внутри, скрывало чернило, что позже перекрасило кровь... Ветер беспощадно кружил мысли в воздухе, не давая им уйти. Мы простояли, а потом сели в машины, чтобы поехать в свои места, которые поддерживали дух. Сейчас мне не хотелось делать игрушки из дерева или красивые рамы для стекла... Я приехал в клуб, чтобы избить кого-то и почувствовать себя зверем. Быстро налил воду из кулера себе в бутылку и отпил. Глазами сосредоточился на мужике, которого отхуярю.

         На ринге было скользко и душно. Воздух прилипал к коже и легким, не давая нормально вдохнуть. Пот струился по лбу, попадая в глаза, а те жутко жгли. Мои кулаки пролетали мимо, хотя был уверен, что бью в цель. Картинка стала размазанной, и мой соперник воспользовался заминкой. Хороший апперкот стал последним столбиком, который держал нити мягкого тела. Я не стану на колени, даже падая. Завалился на бок, но сразу же начал подниматься, пока чья-то нога не коснулась спины.

         — Себастьян Каэтани, — чистый паскудный русский, как только созданный самогон.

         — Андрей Никитьев, — звучало также идеально, ведь из ненависти родился безупречный кристалл.

         — Где мой сын? — никто не понимает, что происходит, ведь вокруг меня уже стояла кучка мужчин, одетых в черные смокинги. Фальшиво чисто.

         — А где моя мать? — резко переворачиваюсь на спину, чтобы видеть эту паршивую морду.

         — Ты был мелким ублюдком, который запомнил все? — поднимаю руки и сжимаю его ногу, чуть выше коричневого ботинка.

         — Каждую секунду помню... — смеюсь хрипло. — Твой сын заплакал, — русский улыбнулся. — Ты поставил себе зубы, мило, — съязвил ему. — Как тебе свобода, после 10 лет заточения? — да. 10 лет я убивал его и лечил, как и тех сук. Они сдохли, а этот остался напоследок. Скоро мои пальцы сожмут его шею, раздавливая косточки одну за одной.

         — Тогда поиграем, — удар ногой мне в лицо. Неплохо, но мало, чтобы вырубить меня.

         — Ты даже не можешь заставить меня отключиться, — я так громко смеялся. Андрей был ногой по кровавому еблу, а мой смех все еще раздавался в большом зале. Мне не страшны такие побои, ведь это несравнимо с тем, что делали другие...

         Себастьян 11 лет.

         Я снова в комнатах, где воняет потом и чем-то еще. Тут приглушенный свет, а в моих руках поднос, на котором идеально смотрятся белые полоски из соли или порошка... не знаю... Их вдыхают через купюры гости. Вчера Марель меня сильно наказала, когда один из клиентов оставил деньги для такого, как я. Этот мужчина часто приходит сюда, но не говорит. Молча берет коньяк Henri IV, что пьют лишь чрезмерно богатые люди. Я не знаю его имени, но мне кажется, что этот человек лучше, чем все остальные. Это было заблуждением. На железном прямоугольнике находится несколько хрустальных стаканов, которые наполнены коричневым напитком. Я подхожу к кабинке, где сидит этот загадочный гость.

         — Ваш заказ, — год назад начал говорить.

         — Спасибо, — собираюсь уходить, но его широкая рука ухватила мое запястье.

         — Тебе помочь? — смотрю на него с опаской.

         — Нет, — уверенно выдираю руку.

         — Я не причиню тебе вреда, мальчик, — и что-то заставляет меня ему поверить. Карие глаза?

         — Сколько это стоит? — у меня в подушке зашиты деньги, что не отдавал отцу. Приходилось забирать маленькую долю себе, чтобы не выглядело подозрительно.

         — Выйди вон в те двери через 7 минут, — быстро опрокидывает стакан и уходит.

         7 минут мои мысли колебались, искали выход, опровержения... Поиски еще одной возможности на спасение заканчивались поражением. Папа перестал заботиться обо мне уже очень давно. Я правда хочу уехать из города, найти тех людей, что были виноваты в смерти мамы и моем несчастливом детстве. Мои черные глаза оглядели все вокруг, ища подсказки. Не было никаких знаков, людей и намеков. И я пошел за мужчиной, который позвал. Я мог бы работать на него? Возможно. Здесь, сзади здания, было темно, а улицу освещал лишь одинокий тусклый фонарь, что ритмично моргал.

         — Подойди сюда, парень, — интересно, мужчина знает мое имя? Там, где он стоит, лишь темнота, но мне хочется надежды, что кто-то может помочь мне.

         — Почему я? — прошептал тихо, чтобы никто не услышал. Теперь мое тело полностью в ночи...

         — Просто так, — его руки хватают меня за плечи и прижимают к себе. Становится страшно и дискомфортно. — Пискнешь, и я тебя убью, будешь сопротивляться, и я опять тебя убью, — голос не был таким добрым, как казалось. Доверие причиняет боль.

         — Что Вам нужно? — впервые сталкиваюсь с тем, кто жаждет смерти. Моей.

         — Маленькая услуга, — рычит на ухо. Одной рукой он держит меня за горло, уже прижимая к стене, а второй... расстегивает ремень. Мои глаза округляются. Что? Я знаю, зачем парням член... но... я же мальчик...  — Ты просто посмотришь и все. Я заплачу тебе, — тяжело дышать, а ноги почти не касаются земли.

         — Так нельзя, — хриплю ему.

         — Просто один раз потрогаешь и посмотришь. Я, блядь, сколько раз приходил! — мужчина приспускает штаны и вытягивает большой пенис. Поднимаю глаза, чтобы не видеть это. — Смотри, твою мать! — отпускает и хватает меня за руку, а потом быстро кладет на свой хрен. У меня начинаются рвотные позывы от того, что не могу забрать ладонь, пока тот двигает ею вверх-вниз.

         — Не надо, — машу головой, а внутри просыпается что-то, чего раньше не было... Мама называла меня кроликом из-за волос... Какая-то мрачная туча нависла надо мной, пробуждая злость и ненависть. Я пытался быть хорошим и терпел. Да, срывался, но продолжал учиться контролировать гнев, что иногда пугал меня.

         — Ты хочешь, чтобы я вонзил его в глотку? — под моими пальцами слышалось возбуждение. Он твердый... От такого гадкого чувства отворачиваюсь, потому что меня тошнит прямо на свою обувь. Гад отпускает мою руку, а я начинаю бежать, но тот гонится за мной.

         Боже, помоги мне... Пробегаю через парк, слыша людей, что выгуливают собак, но сзади кто-то толкает... Падаю. Я сегодня умру?

         — Мелкий пиздюк, — его дыхание сквозит алкоголем и чем-то кислым. Тяжелая ладонь бьет по лицу, а я безвольно лежу, до момента, пока тот не вытаскивает пистолет. Нереально страшно. Я вспоминаю, как ходил на курсы по уличным боям, когда мы были богаты. О нас писали в газетах, а также много раз танцевал на баллах. Это наша игра в небольшое везение. Если папа влюблял в себя богатую, то у нас было все. Успех был периодами: год, пару месяцев, недели... Последние такие отношения продлились 2, 5 года. Мне было 8, когда Марианна встретила папу, даря ему миллионы, а закончилось, полгода назад, поэтому я снова пропадал здесь. В новостях показывали красочные баллы, которые она устраивала и меня... «Золотой мальчик»... Ложь... От такой злости бью по оружию, но мужик сопротивляется, пытаясь вернуть себе контроль... секунда... и тот раскрывает глаза, когда раздается выстрел... Птицы, что сидели на верхушках деревьев, взмывают в небо, крича об ужасе и смерти... На мое лицо капает кровь, сверху лежит незнакомец, что перестал двигаться... Кто-то кричит... слышно лай собак, что направляются сюда... Я убил человека... Убийца... Хватаю пистолет и бегу прочь... Это 2 раз, когда из-за меня умирают... На следующий день новости пестрят тем, что найден сбежавший заключенный... Позже, когда мне было 15, я узнал, что это был брат Джузеппе... Вот и ненависть, которая обрушилась на меня... вот и результат проигрыша в карты... Я не был любимым солдатом Босса, но показал, что также могу уничтожить его, если пробудить теней... Джузеппе не мстил, но наказывал... Бита, цепи, провода, канализация и... психологическое разрушение... Меня пускали в нижний ярус, где были голодные псы... Они лаяли и пытались откусить от меня кусочек... Я и клетка... а вокруг много гнилых пастей животных...

         Кто-то вылил на меня воду, и я открыл глаза. Передо мной сидел Андрей, а сзади него были те засранцы в костюмах. Мы в каком-то темном помещении, а над головой висят ржавые трубы.

         — Итак, Себастьян, поиграем? — мои слова.

         — Жажду услышать отсутствие правил, — и харкаю ему в лицо.

         — Ты поражаешь своей безумностью, — смеется русский.

         — Не-е-е-ет... Ты увидишь ее, когда отрубаю голову твоему сыну или пуля пробьет молодой череп. Он будет смотреть на тебя, — и это было первым выстрелом... Словесным? Нет... Плечо уже жгло...