Глава 29. Илайн

Ненависть может послужить спусковым крючком вашего застоя.

ALKALINE - Sleep token 🖤

Я знала, что, задевая какие-то струны души, меня будут ломать. Сердце было готово, чтобы его протыкали словами, а уши могли поглощать злые крики. И, стреляя в киллера, мне не сложно было представить, как Себастьян открутит мою кудрявую голову. Как только пуля застряла в его черепе, то один из парней схватил меня за руку, но промолчал, лишь кивая, а потом длинные ноги уже бежали по камням, чтобы переодеться и помогать солдатам. Я видела, как оттуда выносили трупы, а мужчины приходили ко мне, чтобы быстро отдать друзей или взять бинты.

Аура милого «пункта спасения» изменилась, как только сюда пришел Черный Принц Ада. Не буду даже говорить, что у нас не получилось нормально поговорить... Конечно. Из него выливался яд, а мне оставалось лишь собрать его и плеснуть ему в лицо. Я опустошена, правда. Дальше парни говорили о том, что горит большой склад. От нервов слегка покусывала нижнюю губу. Вкус крови давал призрачное спасение.

— Почему ты там была? — я уже сидела на улице, сзади огромного здания офиса, где есть летняя площадка.

— Потому что у парня рожала жена, — показала ему в свете фонарей и ночи.

— Илайн, там не существует добродетелей. Либо пуля пройдет через твой мозг, либо чей-то еще, — не знаю ли?

— Но именно пуля моего пистолета спасла ему жизнь, — и посмотрела на высокого парня, который не общается ни с одним человеком, кроме Себастьяна.

— Я бы успел, — не думаю.

— Хорошего вечера, Дамиан, — встала, но его рука перехватила мое запястье.

— Это не первый? — грустно улыбаюсь.

— Нет... Дамиан... Это не первый, — и подняла глаза к небу. Эш, ты там?

— Твой букет у Наны, — смеется мужчина.

— Ненавижу розы, — показала ему движениями и скривилась.

— Я так и понял. Доброй ночи, маленькая Матильда, любимица Леона, — улыбаюсь и ухожу, оставляя день в этом здании.

В квартире быстро принимаю душ, отскребая чью-то смерть. Первый человек был убит тогда, когда напал на меня. Я просила его и умоляла не душить, ведь могу совершить то, что должна. Каримо Диенсо. Ему было 43 года. Без семьи и детей. Он воткнул нож в мое бедро, после чего был ранен мной. Мужчина скончался через 5 дней. Кипяток не особо помогал унять совесть, но я изначально знала, что так будет. У меня получится уснуть, хотя зелень неоднократно видела смерть: физическую и душевную. Сегодня сюда не придет человек, глаза которого похожи на чернила, что разлились. Если он не злится, то хрусталик имеет нереальный оттенок терпкого черного чая.

Айзек сегодня лег раньше, потому что его разминали физиотерапевты, а это очень болезненно. Еще... в эту субботу я еду в Милан. Для этого даже возьму классную тачку и просто рвану туда, где смогу насладиться музыкой. Кстати, о ней... Мои тонкие и длинные пальцы уже трогали клавиши... Возбуждение прошлось под кожей, ощущая прилив вдохновения. На мне лишь обтягивающая майка и прозрачные стринги. Шерстяные носки с белыми перьями, что украшали их и согревали ноги, которые обычно не имели понятия о тепле. Каэтани излучает жар... Тьфу ты... Каждая нота была наполнена жизнью и лилась так, как красное вино по холодному мороженому. Мне нравится смешивать мысли и ноты, получая небольшой коктейль музыки. Ладони порхали над роялем, а спина ровно держала груз правды. Вот так Ариэлла или Илайн выпускала пар... Я нашла спрятанный шар, который делал Эш... Скучаю. На телефон приходили сообщения, но совсем не хотелось читать и что-то объяснять. Все завтра... Как и Бьянка, что вынесет мне мозг. Чудесно.

На часах было 23:12, но мне жутко захотелось есть. Дома нет ничего, что привлекало бы... Хочу острой шаурмы и смотреть на море. Вязанная шапка прячет еще влажные волосы, белые спортивные штаны идут в комплекте с такой же кофтой. Сверху накидываю куртку и выхожу. Недалеко от квартиры есть классное местечко, где можно купить уличную еду. Как-то мы с Эшем продавали здесь сладкую вату. Было весело. Холодный ветер одарил мое лицо миллионами иголочек, от которых хотелось спрятаться. Приятный турок продавал острую хрень, которая сжигала мне рот позже.

Одинокая лавочка была просто предназначена для меня. Хорошенечко умостилась на ней и стала жевать эту огненную штуку. Вдали слышала волны, лай собак, которых выгуливали, кто-то смеялся, а у меня была грусть.

— Она слишком огненная. Нужно было попросить Мехмета сделать обычную, — знакомый хриплый голос, запах сигарет, смешанных с идеальным парфюмом. — Возьми. Когда я впервые попробовал, то думал, что сгорю изнутри, — между нами была поставлена бутылка воды. Я даже не смотрела в его сторону, а просто кивнула. Внутренняя силачка и великанша устала, правда. Мне не хотелось выяснять что-то и придумывать разные фразы, чтобы быть на одном уровне боли. — Мне не стоило орать на тебя, — от таких слов кусочек мяска просто не попал в горло, поэтому я подавилась и начала громко кашлять, думая, что на моем надгробии напишут такое: «Умерла, обжираясь острой шаурмой». — Господи, выпей же ты воды, — Себастьян уже открутил бутылку и протягивал мне, пока я кашляла, словно 100-летний дед, умываясь слезами. Тяжелая ладонь легко постучала по спине, а тот злосчастный кусочек бывшего кота вылетел из горла и упал на пол. Сука.

— Спасибо, — быстро показала ему и жадно пила воду. Она была похожа на цитрус.

— Будешь мою? Она не острая, — у меня внутри, блядь, лава, но сдуру помахала отрицательно головой. Гордость, твою мать. Зеленые глазки вылезали из орбит, а рот горел так, что могла бы спалить мир, но я сопротивлялась.

— Нет. Эта не такая острая, — какая чистая ложь. Я стала Кхалиси, блядь. «Дракарис!»

— Почему упрямишься постоянно? — мужик просто выдрал из рук предсмертную еду, а отдал свою. — Постоянно упираешься лбом, — вздохнул и я ошалела.

— Я? Ты себя видел? Злой, оскорбляешь, орешь, постоянно преследуешь, — откусила его шаурму и поняла, что малышка вкуснее. Да как так? Хотелось кричать от досады.

— Потому что ты лезла в сам центр задницы, — хмуро ответил и откусил ту огненную штучку. Хотелось увидеть его реакцию.

— Люблю быть в центре всех событий, — вяло показала ему, как бы с насмешкой, и дальше жевала лаваш. Сюда добавили кукурузу и что-то еще... Блин, очень вкусно.

— Ты же здесь росла, да? — беру салфетку и вытираю рот. Поворачиваюсь к нему и киваю. — Мы расспрашивали о тебе у твоих бывших одноклассников и всех, кто хоть как-то знал тебя, — никто и подумать не мог о правде, которую скрывала. Люди слепы...

— Хочешь о чем-то спросить? — я и так рассказала ему о Марке.

— Парень. Все говорили о красивом и милом Эше, — мои пальцы подрагивают, а шаурма почти падает, но вовремя беру себя в руки. — Ты говорила о любви с Марком, но кто тогда этот таинственный защитник? — с болью проглатываю кусок и запиваю водой.

— Он был самым лучшим, — и опускаю голову. Не могу.

— Ты его так сильно любила? — даже чуть не умерла из-за него.

— Очень. Он не был похож ни на кого, — аппетит пропал, а Себастьян тоже отложил еду.

— А почему этот самый лучший мужчина не здесь? — с какой-то насмешкой спросил он и хмыкнул. — Даже этот идеальный человек не смог тебя выдержать? — и хрипло смеется. — Илайн Ларентис не так прекрасна, да? — закрываю глаза, чтобы не расплакаться.

— Я не говорила, что не ношу грех, — сжимаю пальцы, слегка причиняя себе дискомфорт.

— Так где же твоя неземная школьная любовь? А? — словесный нож хрустит по костям.

— Умер, Себастьян. Он просто мертв. Лежит в земле. Спасибо за вечер, — бережно отдаю ему бутылку и забираю скомканные салфетки, как и шаурму. Рыдание вот-вот вырвется наружу. Прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержаться.

— Я не знал, — сзади ветром доносятся слова. — Я не хотел, Илайн, — поворачиваюсь, но даже не знаю, видны ли ему мои жесты.

— У нас больше общего, чем думаешь, — и быстро отворачиваюсь, но всхлип все равно успевает просочиться в воздух. Дальше срываюсь на бег и просто мчусь в квартиру.

— ИЛАЙН! СТОЙ! — нет... хватит... это максимум сегодняшнего дня. Забегаю в здание и перескакиваю через ступеньки. Сзади слышны сильные шаги и мое имя. — ПРЕКРАТИ! Я ХОЧУ ПОГОВОРИТЬ! — вижу свою дверь и приближаюсь к ней. Почти... но сзади мою талию обвивают сильные руки. — Ты не убежишь от меня, как бы сильно не хотела этого, слышишь? — его губы у моего уха, а мне так больно. — Этот мир принадлежит мне и моей семье. Тебе негде прятаться, Динь-Динь. Ты уже попала в капкан, откуда не выбраться, — и у меня разламывается защита...

— Чего ты хочешь от меня? — он все еще сзади, но видит мои руки. Каэтани возвышается надо мной, притягивая еще ближе.

— А что ты могла бы предложить? — ничего.

— Боль? — и еще один всхлип. Мышцы его тела напрягаются.

— Тогда поделись ею с тем, кто поймет, — шепчет на ухо и поворачивает к себе, закрывая меня от всех и вся. — Плачь, Храброе сердце, — мы стоим прямо в коридоре, пока Себастьян надежно обволакивает уставшее тело собой, не давая миру жестокости достучаться ко мне. У него расстегнута куртка, поэтому нос вдыхает запах чистого тела, сигарет и духов. Его рука открывает холодную и липкую ладонь, забирает ключи, но мужчина все еще держит возле себя. — Боль не проходит, но затихает... Наверное... — щелчок оповещает, что дверь открыта. Хочу отодвинуться, но Каэтани хватает двумя руками и поднимает, занося в квартиру. — Можем просто помолчать, — этого не должно быть... Оскорби меня! Снова! Давай! Не поступай со мной так... — Мама в детстве делала особый чай, когда я расстраивался. Почему понимаю тебя? Первое слово Дьявола было не в 9 месяцев, год или 3 года, милый хирург, а в 10. Посиди пару минут, хорошо? Я сейчас, — в 10 лет... Этого никто не знает, правда? Мои мысли путались, а светловолосый исчез. Холодные и дрожащие пальцы приложила к глазам, но оттуда лилось море.

Я настолько запуталась, что уже не вижу выхода. Сама ввязалась в то, что не должна была. Сердце колотится так сильно, что переживаю, как бы не сдохнуть прямо сейчас. Себастьян Каэтани никогда не должен попасть в бьющийся орган, который уже заинтересовался им. Насколько он меня бесит, настолько и хотелось узнать союзника по боли. Отчетливо ощущалась маска, которая «живет» постоянно на нем, превращаясь во второе лицо. Под ней же есть нежность... Боже... Я проиграла, хотя лишь на старте...

— Я здесь, — и передо мной стоит высокий красивый мужчина, который держит огромный букет... Он красный... гигантский... и полностью из клубники, а окружен фиолетовыми пионами. — Зелье готово, — сначала протягивает стаканчик с пахучим чаем, а потом кладет букет на мои колени. — Знаешь, почему клубника здесь? — я посмотрела на него и не понимала... Почему мы снова в таком выдуманном мире?

— Нет, — и пригубила чай. Там было клубничное варенье, мята, лимон и апельсин. Мой взгляд зацепился за мелкие цветочки между ягодами... — Жасмин? — вытянула один и вздохнула.

— Ты пахнешь жасмином – раз. А это, — показывал на сладкие красные сердечки, — потому что есть легенда. Более давняя, фея. Там говорится о том, что после смерти Адониса, его возлюбленная Венера горько оплакивала своего любимого, и ее слезы, упав на землю, превратились в красные ягоды клубники, — никто не знал о боли, что пришлось пройти. Айзек думал, что брат работал полицейским... Психотерапевты отчаянно пытались вытянуть любую информацию, но мне не хотелось рассказать.

— После его смерти... — начала открываться... — Я пришла домой и высыпала в свою руку 37 таблеток, чтобы умереть. Мне было неважно, что этим могу кого-то ранить. Я скажу тебе честно, Себастьян, когда умерли родители, то я не ощущала такой боли, понимаешь? Папа не защищал меня, когда кто-то в школе мог причинить вред, а приходил Эш и разбирался. Когда я не могла уснуть, то не шла к маме, а бежала к нему, пробиралась в окно и спала на одной кровати. Мы вместе были целым миром, — мои рыдания и всхлипы были громкими, потому что в квартире царила полная тишина. — Эш был тем, кто обнимал просто так, дарил самодельные подарки, учавствовал во всех наших проделках и... — самый недостойный человек стал тем, кто понимает меня. — Я видела, как он умер... Я все видела, Каэтани... Потом я... я держала его... плакала и кричала... я... я даже отнесла его в больницу, но мне сказали, что Эш умер еще 30 минут назад... Мне понадобилось 30 минут, чтобы на себе принести парня в больницу, но и там никто не смог оживить его. Ты спрашивал, когда я перестала говорить... После его смерти... А жить... После последней лопатки и горсти земли на его могилу, — я подтянула ноги к груди и обняла их.

— Илайн... — хриплый голос был таким понимающим. — Иди сюда, маленькое Храброе сердце, — мужчина поднял меня, сгорбившуюся, и посадил к себе на колени, слегка колыхая. — Такая сильная... Ты продолжаешь улыбаться. Знаешь, когда мне было около двух, мама подарила мне кулон, который светился в темноте. Когда отец проигрывал деньги, то приходил и избивал ее, а она прятала меня в шкафу. Там было так тесно и я был жутко напуган темнотой. Тот светильник помогал, но недостаточно, ведь каждый раз я терял там сознание. Однажды он не понадобился, ведь мальчик решил, что сам стану тьмой, — об этом человеке ходили слухи, что маленький малыш убил свою мать, множество раз был в суде, проводили расследования, а потом вынесли вердикт – психически не здоров. А теперь, когда ему почти 34, опять продолжают этот путь, добавляя смерть невесты и многих других людей, которые получили пули.

— Почему ты не говорил в детстве? — чуть отодвинулась, чтобы спросить.

— Потому что видел, как бьют мою мать... и как ее насилуют, — его голова опустилась и уперлась мне в ключицу. Я смотрела на него по-другому. Легко провела рукой по жестким волосам, а он замотал головой. — Несмотря на то, что мой отец был куском дерьма, мама все равно любила меня, Илайн, — потерянный ребенок... Своими ладонями взяла красивое лицо и приподняла, чтобы встретиться глазами. Медленно опустила руки и задала самый искренний вопрос:

— Почему ты заставляешь всех видеть в себе лишь плохое? — Каэтани взял тонкие ноги и перекинул, чтобы они были по обе стороны бедер.

— Потому что они хотят видеть во мне это. Какой смысл разрушать их иллюзии? Они видят 3-летнего мальчика, который убил мать кухонным ножом. Ты думаешь, что кто-то пожалел меня? Нет, милая Динь-Динь, взрослые боялись подойти ко мне, потому что я – убийца, — больно слышать такое, но это была правда. Нет, не в том, что ребенок лишил матери жизни, а в том, что тот светловолосый ангел вырос и стал настоящим ужасом, забиравшим жизни недостойных.

— Мне больно думать об этом всем. Я сдаюсь, — он быстро взял мои руки в свои.

— Настоящие волшебники не сдаются, птичка. Запомни это... Из нас двоих только ты достойна получить весь мир, усеянный разными сладостями и яркими моментами. Ты правда заслуживаешь лучшего, чем все это, Илайн Ларентис. Никто не может забрать боль, да и даже не знаю, как помочь, но хочу попытаться. Я хочу лишь на чуть-чуть закрыть дверь в ту пустую комнату прошлого. Можно? — сейчас мне виден цвет осеннего леса и томного заката, как и тот зеленый островок, что живет в левом глазу.

— Это не больно? — между нами миллиметры.

— Потом будет, но не сейчас, — мы смотрели друг на друга, а потом его взгляд опускается на мои губы. — Я хочу тебя поцеловать, Илайн Ларентис, — и последние буквы уже на моих губах.

До этого у нас была агрессия, злость и ярость, но сейчас... Себастьян нежно касался губ, слегка посасывая. Его рука расположилась на моей шее, чуть массируя пульсирующее место. Автоматически придвинулась ближе, упираясь в его пах. Этот поцелуй не несет внешнее разрушение, но... скорее всего... понесет внутренние колебания и нарушение всех правил, что существуют.

— Ты – самое большое безумие, что прикоснулось ко мне, — стрелка на часах перестала иметь значение, потому что мне было слышно лишь свое сердце, что грозилось предать мой разум...