Глава 2. Разрушенные связи

Жизнь Хулио в Санта-Мария протекала медленно и одиноко. Несколько случаев из его жизни он мог бы рассказать на память.

Пожилые крестьяне, прожившие всю жизнь в Санта-Марии, были особенно чувствительны к переменам и чужакам. В их памяти ещё жили рассказы о смутных временах, когда магия приносила беды, а знать вершила свои страшные дела, не считаясь с простым людом.

Когда Хулио появлялся на улице — высокий, в неизменно тёмном плаще, с задумчивым лицом — старики, сидевшие у колодца или чинившие заборы, сразу умолкали. Кто-то, заметив его издали, клал ладонь на грудь и быстро шептал молитву. Другой крестился трижды, отворачиваясь к стене, будто хотел стать невидимым.

— Сгинь, нечистое... — иногда можно было услышать старческий шёпот за спиной Хулио.

Если герцог проходил мимо, крестьяне опускали головы, упрямо разглядывая пыль у своих ног, и делали вид, что заняты делом: вырывали сорняк, поправляли корзину, подгоняли козу. Даже самые разговорчивые старушки замолкали, стискивая в морщинистых ладонях деревянные крестики или чётки.

— Помнишь, Бьянка, как в нашу деревню чернь с севера бежала? Всё из-за таких вот... — глухо ворчал один старик, когда Хулио скрывался за поворотом.

Вечерами, у печей, они пересказывали старые истории — про магов, проклятия и знаки на полях. Хулио в этих рассказах становился почти мифическим существом: не человеком, а напоминанием о тёмных временах, когда кровь знати могла принести гибель всей деревне.

Для них изгнанный герцог был не просто чужаком, а живым символом тревоги и потерь, с которыми сталкивались их семьи на протяжении поколений. Они не желали ему зла, но и добра пожелать не могли — слишком долго магия и власть приносили им только беды.

Днём, когда солнце клонилось к закату и длинные тени ложились на выщербленные заборы, в деревне Санта-Мария можно было заметить маленькие фигурки, притаившиеся у дорожки, ведущей к особняку Хулио. Дети собирались группами, прячась за кустами бузины или подслушивая сквозь щели в плетне. Их глаза горели страхом и любопытством одновременно.

— Говорят, он ночью превращается в ворона, — шептала одна девочка, у которой всегда развязаны шнурки.

— А мой брат видел, как у него на ладони синий огонь загорелся! — горячился мальчишка постарше, ловко выглядывая между досок.

Самые смелые пытались бросить камешек на дорожку к особняку или подбросить к воротам глиняную фигурку — амулет "от злого ока". Но дальше никто не решался идти. Стоило только скрипнуть калитке или мелькнуть тени за занавеской, как все разбегались кто куда, топая по гравию в пыли и смехе, который тут же сменялся испуганным шёпотом.

Иногда они играли в "герцога-убийцу": один изображал Хулио, остальные — деревенских стражников и магов. "Герцог" должен был прятаться за сараем и "колдовать", размахивая палкой. Но если из дома доносился глухой звук или лай собаки, игра тут же прекращалась.

Вечерами, когда в домах зажигались свечи, родители строго запрещали подходить к особняку. Старшие напоминали:  — Не смей туда ходить, иначе тебя утащит злой маг!  И даже самые отчаянные из ребят не решались ослушаться — ведь каждый знал, что за высоким забором живёт не просто изгой, а человек, о котором лучше не думать лишний раз, чтобы не накликать беду.

Но когда редкими вечерами Хулио выходил в сад или стоял у окна, дети замирали — и, несмотря на страх, не могли отвести взгляда. В их глазах он был загадкой и живой легендой, вокруг которой крутились и детские фантазии, и мрачные предания взрослых.

Вечерняя таверна "У медного петуха" гудела привычным шумом: смех, звон кружек, запах жареных каштанов и кислого вина. Деревенские мужики спорили о ценах на зерно, хозяйка шустро расставляла блюда с рагу. Всё это затихло, когда на пороге появился Хулио.

Он стоял в полутени, в простом, но явно столичном плаще. На нём не было ни гербов, ни украшений — только серебряный перстень, который невозможно было не заметить. В глазах у завсегдатаев мелькнуло беспокойство.

Хулио медленно прошёл к дальнему столику, стараясь не встречаться взглядом с посетителями. Его шаги звучали слишком громко на дощатом полу. За стойкой хозяйка — тётушка Лизабетта — вытерла руки о фартук и спросила нейтрально:

— Что будете, синьор?

— Кружку вина, — коротко ответил Хулио.

Она кивнула и, отойдя, перекрестилась украдкой. За соседними столами потянулось молчание. Мужики, что только что спорили, теперь шептались, косясь в его сторону. Один из них, старик с густыми бровями, незаметно показал "рогатку" — два пальца, оттопыренных в сторону Хулио.

— Говорят, он людей взглядом убивает... — прошептала молодая служанка, наполняя кувшин.

— А я слышал, что он с самим дьяволом знается, — подхватил рыбак, но тут же осёкся, заметив, что Хулио повернулся.

Кто-то уронил ложку, и этот звук прозвучал слишком громко. Хулио сделал вид, что не замечает ни жестов, ни шепота, но его рука сжала кружку чуть сильнее.

Когда хозяйка поставила перед ним вино, она дрожащим голосом пожелала:  — Доброй ночи… синьор.

Он поблагодарил её едва слышно. Вино оказалось кислым. За спиной то и дело перешёптывались, но теперь уже тише. Никто не хотел садиться рядом — даже те, кому срочно нужно было место.

В этот вечер Хулио почувствовал себя не человеком, а дурным предзнаменованием, что случайно зашёл под чужую крышу. И даже огонь в очаге, казалось, стал плясать тише, пока он не ушёл, оставив за собой только тяжёлую тень и молчаливое облегчение всех в зале.

Когда Хулио входил в лавку или мастерскую, в помещении незримо менялся воздух. Торговцы и ремесленники, обычно радующиеся новому клиенту, с ним становились осторожны до чопорности.

В булочной синьора Карлотта распрямляла спину и встречала его с напряжённой улыбкой, голос звучал чуть громче обычного:

— Чем могу служить, синьор?

Она быстро складывала хлеб в бумагу, не дожидаясь, пока Хулио озвучит пожелания полностью. На прилавке всегда лежал счёт, написанный заранее, и сдачу Карлотта отсчитывала точно до монеты — не больше, не меньше.

На рынке лавочник Джино, встречая Хулио, сразу убирал лучшие яблоки в сторону и предлагал плоды попроще, но по цене свежих:

| Товар         | Цена для Хулио   || ------------- |:----------------|| Яблоки        | 2 сольдо/кг     || Хлеб          | 1 сольдо/булка  || Ткань         | 6 сольдо/аршин  |

— Понимаете, нынче урожай плохой, синьор, — бормотал он, избегая смотреть в глаза.

Кузнец Пьетро, если Хулио приносил нож для заточки или просил починить замок, делал работу быстро и молча, не задавая лишних вопросов.  — Заберёте завтра. Оплата вперёд, — твёрдо говорил он, не предлагая даже сесть у огня.

Никто не приглашал Хулио на чашку чая или бокал вина, как других клиентов. Разговоры сводились к одному-двум словам. Если в лавке появлялся кто-то ещё, торговец тут же старался переключиться на нового покупателя, а с Хулио прощался с облегчением.

О скидках речи не шло. Иногда цены для него незаметно поднимали — "на всякий случай", чтобы свести на нет возможное "дурное влияние" или просто остеречься последствий общения с человеком, которого считали опасным.

Все знали: брать у герцога в долг — значит накликать беду, а задерживать его в лавке — привлекать ненужные взгляды и сплетни. Поэтому отношения были холодными, формальными и всегда чуть натянутыми — словно тонкая нить, готовая порваться от малейшего напряжения.

В зале для завтраков, где раньше царили утренние беседы и звон серебра, теперь стояла напряжённая тишина. Хулио сидел один за длинным столом, на котором аккуратно расставили еду — всё так, как велели традиции, но без обычного тепла.

Сквозь высокие окна проникал бледный свет, выхватывая из полумрака тяжелые портьеры с гербом Ортега, старинные часы на стене и серебряные приборы, безукоризненно отполированные, но холодные, как сама атмосфера. На тарелках — ломтики белого хлеба, сыр с тонкой корочкой инея, чашка дымящегося кофе и свежие фрукты, нарезанные с почти болезненной аккуратностью.

Слуги двигались по залу неслышно, будто тени. Их шаги заглушались коврами, и даже дверные петли были смазаны так, чтобы не выдать присутствия лишним звуком. Никто не смотрел Хулио в глаза: одни опускали взгляд, другие делали вид, что заняты сервировкой. Передавая блюда, они старались не приближаться слишком близко — расстояние между ними и изгнанным герцогом стало почти осязаемым.

Старшая горничная, мадам Джулия, привычно пожелала "доброго утра", но её голос был натянутым, а улыбка — вымученной. На её переднике виднелось пятно от пролитого кофе — редкая небрежность, которую она тут же попыталась скрыть. Молодой лакей, убирая крошки со скатерти, едва заметно вздрогнул, когда Хулио случайно коснулся его рукава — и тут же выронил щипцы, с глухим стуком опустив их на поднос.

В воздухе витало ощущение страха и неловкости. Часы на стене тикали слишком громко, ложка в чашке гремела о фарфор. Кто-то шептался на кухне, кто-то украдкой наблюдал из-за двери. Даже собака, что раньше лежала у ног Хулио, теперь сторонилась, улавливая общее настроение. Её когти царапали пол — короткий, нервный звук, прежде чем она спешила скрыться в соседней комнате.

В уголках комнаты пылились старые газеты, где ещё недавно печатались новости о баллах и победах Ортеги. Теперь их никто не читал. На буфете стояли забытые цветы, подсохшие и потерявшие аромат.

Для всех он был не хозяином, а опасной загадкой, с которой лучше не связываться. Их уважение сменилось осторожностью, а привычная забота — холодной исполнительностью.  Даже чашка кофе, поданная утром, казалась теперь слишком горячей и горькой.  Тишину нарушал только слабый скрип ложки и редкое эхо шагов — и каждый звук только подчёркивал одиночество Хулио. После завтрака Хулио накинул дорожный плащ и спустился к часовне в деревне.

Хулио стоял в пустой часовне, где тусклый свет утра пробивался сквозь витражи, окрашивая пол в багряные и золотые разводы. Пахло воском и старым деревом. Здесь, среди тишины и тени, он впервые за много недель позволил себе надеяться: если не люди, то, возможно, Бог услышит его.

Он опустился на колени перед алтарём, стиснув в руках потускневший медальон — последнее, что осталось от матери. Молитва застряла в горле: слова были знакомы с детства, но теперь звучали чуждо и глухо, будто он говорил на забытом языке.

— Господи… — прошептал Хулио, — если Ты слышишь меня, если прощение есть для таких, как я… дай мне знак.

Дверь часовни открылась резко и громко. Вошёл приходской настоятель — высокий, суровый человек с лицом, исписанным морщинами недоверия.

— Ты не должен быть здесь, — сказал он холодно, не приближаясь к алтарю. — Совет приказал. Церковь не может молиться за убийцу и отступника.

Хулио медленно поднялся, сжимая медальон так крепко, что тот впился в кожу.

— Я не ищу защиты, — тихо произнёс он. — Я ищу только прощения.

— Прощение не для таких, как ты, Хулио Ортега. Ты отлучён от церкви. С этого дня твоя душа — вне благодати.

Слова настоятеля были как ледяной дождь. Хулио молча поклонился, не позволяя себе ни слёз, ни гнева. Он вышел из часовни в залитый светом двор, чувствуя, как пустота внутри становится бездонной.

В тот же день он получил письмо — тонкий конверт, пахнущий розой. Почерк был знаком до боли: тонкие, изящные буквы, которыми писала только она — Лаура.

*"Прости, Хулио. Я не могу. Моя семья угрожает мне и моей сестре. Общество никогда не примет нас. Прости меня. Я люблю тебя, но прощай."*

Пальцы Хулио задрожали. Он перечитывал письмо снова и снова, пока чернила не расплылись от слёз. Всё, чем он жил, рушилось: вера, любовь, надежда на искупление. Теперь он был действительно один.

Вечером он вышел к кладбищенской ограде, спустился по каменным ступеням к реке. В руках — лишь медальон и письмо. Он смотрел, как их отражения дрожат на тёмной воде. Остаться одному — значит потерять всё, к чему он стремился.

В небе не было ни облаков, ни звёзд. Только медленно рассыпался пепел на алтаре его жизни, и тишина становилась его единственным спутником.