Глава 1. Забвение

Тот вечер должен был стать очередным актом семейного спектакля: за длинным столом — отец, герцог Джокапо Ортега, восседающий в окружении сыновей, как судья среди присяжных. На Хулио не смотрели, словно его вовсе не существовало, а если и бросали взгляд, то только с насмешкой или холодной неприязнью.

— Ты позор нашей крови, — резко бросил старший брат, Рональдо, поднимая бокал, — даже слуги смеются над тобой, ублюдок.

Отец не остановил его. Напротив — в голосе герцога звучало усталое раздражение:

— Ты должен был быть благодарен, что мы вообще тебя терпим.

Слова впивались в кожу, но Хулио привык. Только сегодня внутри него что‑то сломалось. Он попытался встать, чтобы уйти, но отец с силой ударил ладонью по столу:

— Сядь! Я ещё не закончил с тобой.

Его не отпускали ни слова, ни руки. Средний брат, Стефано, сдавленно засмеялся, и вскоре смех перешёл в глухую угрозу:

— Может, нам стоит избавиться от него, раз уж он такой обуза?

Вспышка страха пронзила Хулио — он почувствовал, как вокруг сгущается магия, как чужая воля пытается сжать его горло, лишить воздуха. Это был отец, сильнейший маг в роду, и братья, что давно мечтали избавиться от ненавистного родственника.

— Хватит! — выкрикнул Хулио, и в этот момент его собственная сила, ранее скрытая и подавленная, вырвалась наружу.

Комната озарилась неестественным светом. Воздух задрожал, разом став тяжёлым и вязким, как мед. Всё происходило почти одновременно: отец рванулся к нему, старший брат потянулся за кинжалом, средний уже шептал заклинание.

Хулио не успел подумать — лишь защитный инстинкт, отчаянная жажда выжить. Взмах руки — и магический поток, о котором он даже не знал, что способен призвать, отшвырнул братьев к стене. Отец с криком вырвался вперёд, но заклинание Хулио, сорвавшееся с губ, остановило его на месте.

Всё стихло. На полу, в странном, жутком молчании, лежали трое — отец и братья, лица искажены невыразимым удивлением и ужасом. Кровь, алыми пятнами расползающаяся по мрамору, казалась нереальной, как из дурного сна.

Хулио стоял посреди комнаты, дрожа всем телом, с треском и плачем в голосе повторяя:

— Я не хотел... Господи, я не хотел...

Но было уже поздно. Тишину нарушал только его прерывистый, полубеззвучный плач и капли крови, стекающие на холодный пол. В ту ночь Хулио не сомкнул глаза, сидел на коленях в луже крови и тихо плакал. Один его глаз стал бардово-красным, зрачок принял форму пентаграммы, будто насмехаясь над огненной магией младшего Ортеги.

Дверь в зал тихо скрипнула. Первым вошёл Алессандро — высокий, строгий, в руках холодная синяя аура завораживала серебристыми искрами. Рядом с ним, прижимая к груди толстую папку с набросками, шагал Эмануэле — тёмные волосы падали на лоб, а в глазах застыл ужас.

— Хулио, — голос Алессандро был бесконечно спокойным, почти лекарским, — скажи, что это не ты… Скажи, что это не ты сделал.

— Я… — Хулио задохнулся, не в силах поднять взгляд, — Это вышло случайно. Я защищался…

Эмануэле сделал шаг вперёд, дрожа и крепко сжимая рисунки. В его глазах не было ненависти — только отчаяние и мольба.

— Пожалуйста, брат… остановись, — прошептал он. — Мы ведь семья.

Алессандро опустился на одно колено рядом с Хулио, осторожно коснулся его плеча. В этот момент из кончиков пальцев Алессандро заструился холод, тонкая изморозь проступила на руке Хулио.

— Тебе нужна помощь, — медленно сказал Алессандро. — Я выслушаю тебя… мы найдём выход. — Его голос был мягким, как снег, укрывающий раны.

Но пентаграмма в глазу Хулио полыхнула ярче, волна магии прошла по телу, и он почувствовал, как чужая сила внутри него вырывается наружу. Холод Алессандро столкнулся с бездной в душе Хулио — сила, которую он не мог контролировать.

— Не надо… — хрипло прошептал Хулио, но тени уже тянулись к Алессандро, обволакивая ледяную ауру. Секунда — и мороз растаял, а сам Алессандро застыл, как статуя: в глазах — удивление и безмолвное прощение. Его сердце остановилось, тело плавно осело на пол, будто уснуло навечно. Эмануэле бросился к брату, уронив папку с рисунками, которые разлетелись по окровавленному полу. Он обнял Алессандро, всхлипывая:

— Не надо… не забирай его… пожалуйста!

Но магия, вырвавшаяся из Хулио, уже не слушалась его. Тени скользнули к Эмануэле, коснулись его пальцев — и тот, словно потерял силу жить, просто опустился рядом с братьями. Последний взгляд — полный боли и любви — был обращён на Хулио.

— Прости, — прошептал Эмануэле, и больше не сказал ни слова.

В зале повисла звенящая тишина. Хулио остался один среди сломанных судеб, среди крови, холода и разбросанных листов с детскими рисунками — символов утраченного дома.

Тяжёлые дубовые двери особняка с глухим стуком закрылись за спиной бывшего наследника семьи Ортега, и звук этот разнёсся по пустым, выхолощенным залам, будто печать, поставленная на его изгнании. За этими стенами не было ни роскоши, ни ярких балов детства, ни даже воспоминаний — только холод, сырость и чужие взгляды.

Слуги, собравшиеся в холле, не выказывали ни уважения, ни даже элементарного любопытства. Кто-то из них, не прикрываясь, скривился, когда Хулио сделал шаг вперёд. Другие прятали усмешки, перешёптывались, и только одна пожилая горничная опустила глаза в пол, будто боялась встретиться взглядом с тем, кого называли «убийцей».

— Мой герцог, — процедил управляющий, не скрывая презрения в голосе. — Ваши покои готовы. Позволю себе напомнить: большая часть персонала прибыла сюда против воли. От нас ждут только порядка и молчания. Вы не услышите здесь ни слова поддержки.

Хулио не ответил. Он знал: убеждать их или оправдываться — бесполезно. Слухи о его «жестокости», о том, как он хладнокровно убил отца и братьев, уже давно пустили корни и проросли ядовитыми стрелами. Ложь, сотканная из чужих страхов и сплетен, была куда живучей истины.

Он прошёл по коридору, где на стенах висели потускневшие портреты предков. В их строгих лицах, прорисованных с вековой тщательностью, угадывалась едва заметная насмешка — будто они знали, что род Ортега однажды закончится вот так: в изгнании, одиночестве и позоре.

В его покоях было холодно и пусто. Ни книг, ни личных вещей — только строгая мебель и тяжёлые шторы, из которых не пробивался солнечный свет. Плотный слой пыли на письменном столе говорил красноречивее любых слов: здесь его не ждали.

Хулио поставил дорожную сумку на пол и на мгновение замер. Всё, что он любил, осталось в прошлом — вместе с детскими мечтами о великой судьбе, вместе с надеждой на прощение.

Он медленно опустился на стул и, сцепив руки в замок, прошептал почти неслышно:

— Господи, не покидай меня.

Но в холодной комнате, полной тени и эха, никто не ответил.

Утро было серым и холодным, будто сама погода оплакивала падение дома Ортега. Дворцовые залы наполнились чужими голосами — шёпотами слуг, тяжёлыми шагами стражников и ледяным эхом официальных приговоров. Хулио стоял в центре главного холла, закованный в цепи из зачарованного серебра. Его руки были опущены, взгляд упирался в мраморный пол, где ещё вчера сияли отблески свечей, а теперь темнели пятна крови.

Перед ним, будто живой суд, выстроились члены Великих Советов, придворные маги и несколько далеких родственников. Никто не осмеливался встретиться с ним взглядом дольше секунды. Даже те, кто когда-то обменивался с ним улыбками на балах, теперь отводили глаза, будто боялись заразиться его проклятием.

Герольд зачитывал приговор:— Хулио Ортега, за преступления против собственной крови, за применение запретной магии и за нарушение чести рода, ты лишаешься титула, наследства и права на имя. С этого дня ты изгнан на край герцогства. Никто не вправе помогать тебе, никто не вправе называть тебя братом, сыном, другом.

Каждое слово звучало, как удар. Хулио не спорил и не просил пощады. Только раз поднял глаза — и в зале на миг стало тише, когда пентаграмма в его зрачке отразила свет, пугая даже самых стойких магов.

Стражники вывели его во двор. За воротами стояла карета — простая, без гербов и украшений, запряжённая самыми старыми лошадями. Слуга бросил у ног Хулио потёртую дорожную сумку, едва не попав по пальцам. Никто не попрощался, никто не простился с ним.

Когда ворота за спиной захлопнулись, Хулио на мгновение обернулся. Последний раз взглянул на родной дом, где больше не осталось ни семьи, ни будущего, ни прощения.  Впереди его ждали только холодные стены забытого особняка и вечное одиночество — изгнанника, которого теперь называли не иначе как «монстр».

Тяжёлые дубовые двери особняка с глухим стуком закрылись за спиной Хулио Ортега, и звук этот разнёсся по пустым, выхолощенным залам, будто печать, поставленная на его изгнании. За этими стенами не было ни роскоши, ни ярких балов детства, ни даже воспоминаний — только холод, сырость и чужие взгляды.

Слуги, собравшиеся в холле, не выказывали ни уважения, ни даже элементарного любопытства. Кто-то из них, не прикрываясь, скривился, когда Хулио сделал шаг вперёд. Другие прятали усмешки, перешёптывались, и только одна пожилая горничная опустила глаза в пол, будто боялась встретиться взглядом с тем, кого называли «убийцей».

— Мой герцог, — процедил управляющий, не скрывая презрения в голосе. — Ваши покои готовы. Позволю себе напомнить: большая часть персонала прибыла сюда против воли. От нас ждут только порядка и молчания. Вы не услышите здесь ни слова поддержки.

Хулио не ответил. Он знал: убеждать их или оправдываться — бесполезно. Слухи о его «жестокости», о том, как он хладнокровно убил отца и братьев, уже давно пустили корни и проросли ядовитыми стрелами. Ложь, сотканная из чужих страхов и сплетен, была куда живучей истины.

Он прошёл по коридору, где на стенах висели потускневшие портреты предков. В их строгих лицах, прорисованных с вековой тщательностью, угадывалась едва заметная насмешка — будто они знали, что род Ортега однажды закончится вот так: в изгнании, одиночестве и позоре.

В его покоях было холодно и пусто. Ни книг, ни личных вещей — только строгая мебель и тяжёлые шторы, из которых не пробивался солнечный свет. Плотный слой пыли на письменном столе говорил красноречивее любых слов: здесь его не ждали.

Хулио поставил дорожную сумку на пол и на мгновение замер. Всё, что он любил, осталось в прошлом — вместе с детскими мечтами о великой судьбе, вместе с надеждой на прощение.

Он медленно опустился на стул и, сцепив руки в замок, прошептал почти неслышно:

— Господи, не покидай меня.

Но в холодной комнате, полной тени и эха, никто не ответил.