Глава 2

Перепугалась я не на шутку, отчего только спустя получаса ходьбы заметила отсутствие велосипеда. Обычно Адам забирал меня на машине, ведь путь до это его дома неблизкий.

Идти предстоит в квартал частных домов, он расположен рядом с набережной. Некоторые жители частного сектора имеют личный участок пляжа, огороженный от центрального пляжа белым низким забором из покрашенных брусьев.

У семьи Адама — лишь идеально подстриженная лужайка.

На полпути я задумалась над тем, чтобы заказать такси, к слову, мне ещё и Адам продолжал писать, спрашивал встретить ли меня. Я упорно игнорировала его, так как хотела побыть с мыслями наедине. Чем дольше я шла, тем больше начинала сомневаться в произошедшем. Могло ли мне показаться, что картина разговаривает? Галлюцинациями я никогда не страдала, да и такого недостатка общения не испытывала, чтобы беседовать с изображением.

***

— Привет, — он тянется, чтобы обнять меня, но я несмело выставляю руку вперёд.

Адам делает вид, что не заметил этого. Закрывает за мной ворота, и я пропускаю его вперед по дорожке, выложенной крупными булыжниками разных оттенков серого.

Раньше его мама сажала в клумбах цветы: огненные бархатцы сопровождали гостей от ворот до крыльца дома. У петуний был отдельно отведенный небольшой участок с одной стороны лужайки, с другой — пытались разрастись однолетние георгины ненавязчивого розового цвета. Больше всего семья Мосс гордилась львиным зевом бордово-лилового цвета, расположившегося вдоль стен дома. Цветы тянулись до самых окон.

Как я и сказала, это было раньше. Сейчас лишь лохматые кусты на территории внутреннего двора напоминали о хаотичном садике, которым с любовью когда-то заправляли. Глядя на пустующие клумбы с рыхлой землей, становится не по себе.

Войдя в дом, я осталась стоять в дверях, пытаясь хотя бы в этот момент осознать произошедшее.

— Не хочу на тебя давить, но, может, ты зайдешь внутрь, — Адам попытался улыбнуться, но, увидев мое напряженное выражение лица, немного поник, — что случилось?

— Мне привиделось кое-что довольно странное, и теперь я боюсь возвращаться домой, — переминаясь с ноги на ногу ответила я.

Он озадаченно приподнял брови.

— Кое-что...

— Мне показалось, что со мной заговорила моя картина, — выпалила я, и моментально мои щеки загорели от смущения.

Адам сдержал смех и лишь фыркнул.

— Вот как... — он облокотился боком на стену и убрал руки в карманы пижамных клетчатых штанов, — может, ты начиталась своих книжек, и тебе просто показалось?

Его голос принял притворно-деловой тон.

— При чем здесь мои книги, Адам! — вспыхнула я, от негодования взмахнув руками.

Он наигранно закатывает глаза и молча удаляется. Мне ничего не остается, как пойти за ним.

Адам проходит через гостиную к лестнице — замечаю отсутствие газеты на столе перед диваном, значит, отец уехал — и поднимается в свою комнату. Я давно убедилась в том, что Адам и бардак — это абсолютно верно выбранные синонимы: кровать не заправлена, а я ни за что не поверю, будто в десять часов вечера он собрался спать; весь рабочий стол устлан цветной бумагой; я могла бы вечно перечислять элементы этой экосистемы, но мое внимание перехватил хозяин данного обиталища:

— Я тебе ее так и не вернул, — он протягивает мне увесистый том рассказов Набокова.

Я оставила его, когда стала заложником гостеприимства этой семьи.

— Ты ее не читал? — немного помолчав, все же спросила я, впившись и руками, и взором в книгу. На твердой обложке красовалась прелестная темноволосая девушка в белом летящем платье. Она стояла на берегу моря, ревниво прижав шляпку.

Адам подошел чуть ближе, что побудило мое желание отодвинуться.

— Я же сказал: книжек своих ты начиталась. Я обратил внимание только на те рассказы, которые ты выделила карандашом в содержании. Не подумал бы, что «Венецианка» тебя так увлекла — довольно нудно Набоков подбирался к переломному моменту произведения.

Я тупо уставилась в лицо Адама. Он выглядел так, словно разоблачил меня и теперь радуется своей победе. Мне не был понятен его энтузиазм.

— Агнесс, — он взял меня за руки, пытаясь хотя бы немного притянуть к себе, — если тебе нужна была причина встретиться со мной... Точнее, тебе не нужна причина, чтобы это сделать. Тем более не стоит выдумывать подобной чуши.

— Черт бы тебя побрал! — я скинула его руки и, нарочито громко топая, поспешила к выходу из дома.

— Что за сцены ты устраиваешь, ну сколько можно игнорировать очевидное, — прокричал мне в след порядком взвинченный Адам.

Я остановилась на лестнице и недоуменно обернулась:

— О чем ты вообще?

— Ты говорила, что больше не испытываешь ко мне никаких чувств, и, тем не менее, прибегаешь ко мне в постель посреди ночи под предлогом того, что тебе показалось, будто твоя картина разговаривает, — желваки заходили на его скулах от напряжения. Адам развел руками, добивая меня осмыслением абсурдности этого вечера.

Может, и вправду я не в ладу с собой?

Внезапно усталость от прожитого дня опустилась на меня, плечи поникли, и мне не хотелось больше разбираться, что правда, а что нет.

Адам плавно приблизился ко мне, нас разделяла одна ступенька, отчего он казался еще выше.

— Мама дома? — он положил свою руку на перила, всего в паре сантиметров от моей кисти.

— Нет, — глухо ответила я, опустив взгляд.

Краем глаза я заметила, как он сам себе кивнул.

— В комнате... Кхм, у тебя на столе бумага цветная. Зачем она тебе? — от моей попытки продолжить разговор, Адам в некоторой степени воодушевился.

Подавив смешок, он ответил:

— Малик решил, что будет неплохо внести что-то новое в наши тусовки, поэтому я пытался сделать гирлянду, — мой смех резко разнесся по дому, и Адам невольно сам улыбнулся.

— Это — все, что пришло тебе в голову? Сделать гирлянду из цветной бумаги?

— На большее меня не хватило, — он всплеснул руками.

На мгновение наши взгляды задержались друг на друге, и я прервала это минуту единения:

— Я могу помочь, — мой робкий голос прозвучал как некое предложение перемирия.

— Буду безмерно благодарен, — Адам тепло улыбнулся мне, — а потом мы выпьем чай.

***

Общими усилиями мы соорудили бумажную гирлянду длиной в четыре метра. Вешать ее было лень, поэтому это дело мы перенесли на следующий день.

Вечеринка была посвящена празднованию удачного выступления ребят на неделе, Адам не упустил возможности подколоть меня за то, что я не пришла. Я лишь снисходительно усмехнулась.

До чая дело не дошло, мой сонный вид изводил Адама, поэтому он предложил разойтись по комнатам и лечь спать. Он вручил мне свою черную домашнюю футболку и сменил постельное белье, уступив свою кровать. Пожелал спокойной ночи и еще около часа смотрел телевизор в гостиной, после чего мы оба уснули. Он самостоятельно решил, что спать мы будем отдельно и, пожалуй, так даже правильней, нежели он уточнил бы у меня этот вопрос.

Я проснулась раньше Адама, в половину десятого утра. Наспех умывшись, постаралась как можно тише проникнуть в кухню. Он проснулся сразу же, как я начала готовить завтрак.

Моего воображения хватило лишь на яичницу с тостами и зеленый чай. Адам прямо-таки светился счастьем, что меня несколько смущало. Когда я озвучила свое желание вернуться домой, чтобы более не утруждать его свои присутствием, Адам активно запротестовал.

Ему не пришлось долго уговаривать меня остаться: по правде говоря, к его дому я привыкла уже довольно давно, а отвыкнуть так и не успела. История с картиной на тот момент вовсе забылась, предложение остаться на вечеринку я приняла, не сильно колеблясь. Боюсь, я осталась привязана к Адаму в равной степени, что и он ко мне.

День мы провели за просмотром всех частей «Голодных Игр», которые он всей душой ненавидит, но все же противиться моему решению не стал. Обед приготовили вместе — суп-пюре с грибами. Казалось, словно мы вернулись на полгода назад.

Гирлянду мы так и не повесили.

***

Вечеринки Адама чем-то похожи на увеселения, которые устраивал Джей Гэтсби в романе Фицджеральда: далеко не все гости были лично знакомы с хозяином дома (но все знали, что Адам, безусловно, существует), а беспричинное празднование растягивалось на долгие ночи. Бесконечное количество алкоголя, оглушающая музыка, вызывающие наряды и, конечно же, ничего противозаконного. Главные отличия Мистера Гэтсби и Адама Мосса: последний не такой успешный человек (хотя, возможно, мнит себя им), я не пустышка, и, к счастью, ни одного бассейна поблизости.

Первыми пришли близкие друзья Адама: Малик, Тео, Мартин и Лука. Ребята привезли ящики с пивом, черные пакеты гремели от бутылок более крепких напитков. Я всех их встретила у ворот, Малик ехидно отметил мое скорое возвращение в дом Адама, но я проигнорировала его выпад. Порой у меня складывается ощущение, что этот парень в определенном смысле не ровно дышит к Адаму, по этому поводу я подкалывала его долгое время.

В восемь часов вечера стали подтягиваться остальные гости: кто-то приехал на машине, кто-то пешком дошел от автобусной остановки. Было немало знакомых мне ребят, а также каким-то образом сюда пробрались ученики старших классов.

Пока музыка не начала сотрясать стены, ребята увлеклись закусками в виде чипсов, фруктов и тарталеток (Адам сказал, что мои приготовления выглядят так, будто мы собрались на чьи-то похороны). Тео раскладывал пиццу всем желающим, гости скованно пытались найти общий язык с новыми знакомыми, но я уже подсознательно видела, как часа через три все будут и в эмоциональном, и в физическом плане ближе друг к другу.

Заканчивая отмывание досок для нарезания, я на секунду отвлеклась на «Венецианку», всплывшую в памяти, после увиденной мной незнакомки, зашедшей на кухню за стаканчиком.

В этом рассказе дверью в другую реальность является картина. Не мудрено, что Адам вспомнил о Набокове, хотя, признаюсь, я с трудом могла поверить в то, что он действительно читал книгу — он крайне редко интересовался чтением.

Я прониклась лейтмотивом произведения: любой гениальный служитель искусств является и создателем целого мира, доступ в который может быть открыт, но не каждому. Никогда ранее не обременяла себя мыслями о своей гениальности, если таковая имеется, поэтому с трудом могу представить вероятность наличия у себя способности открывать новые миры.

Вытерла руки серым кухонным полотенцем и полезла в холодильник.

Мысленно повторяя излюбленную фразу Скарлетт О'Хары: «Я подумаю об этом завтра», выпила половину бутылки отвратного сидра и пошла танцевать.

***

Слышная даже на втором этаже песня Бейонсе провожает меня, пока я иду по коридору в сторону туалета. Легкость меблировки и самодостаточность интерьера дома, обустроенного по канонам контемпорари, нарушаются всего в одной комнате. Именно в ней приоткрыта дверь, к ручке которой Адам запрещает даже прикасаться.

Оглядываюсь на пустую лестницу и мигом проскальзываю в пространство, заключенное в клетку нежно-лиловых стен. Абстрактные красочные рисунки, застекленные в тонкие рамки; у окна стоял ящик с игрушками, тяжелый настолько, что сдвинуть его было невозможно; низкий стол, подпирающий боковую стену, с идеально чистой стопкой журналов о феях на нем. Желтый свет настольной лампы устремлен в пол. На мягком насыщенно-фиолетовом ковре круглой формы сидит парень.

Очень коротко отстриженные волосы (явно искусственно выкрашенные в холодный белый цвет), маленькая круглая серьга в ухе и несуразно широкая темно-зеленая футболка, заправленная в джинсы. Его я точно вижу на этой вечеринке впервые.

— Тебе не стоит здесь сидеть.

Его ни капли не смутило мое неожиданное появление, либо он давно меня заметил. Тем не менее, взгляд с вазы на столе на меня он перевел совершенно непринужденно.

— Адам ничего по поводу этого не говорил.

Он подтянул ноги и обнял колени, внимательно осматривая меня с ног до головы.

— Видимо, ты с ним не близко знаком, — и вправду: за время разговора я не могла вспомнить, где бы могла его видеть, — любой друг Адама знает, что сюда нельзя входить.

— Получается — мы с Адамом не друзья, — усмехается он, с задором все так же не сводя с меня глаз.

Мое и без того никчемное терпение, наконец, лопается и, сложив руки на груди, я спрашиваю в лоб:

— Кто ты вообще?

Он плавно поднимается на ноги и протягивает мне руку, сдерживая насмешливую улыбку:

— Я Данте. А ты не хмурь брови — иначе в старости замучаешься избавляться от морщин.

Фыркнув, игнорирую его раскрытую ладонь, готовую к рукопожатию, но парня это ничуть не беспокоит, поэтому он вновь устраивается на полу, на этот раз вытянув ноги перед собой.

— Ну, присядь и расскажи мне, что же такого особенного в этой комнате, — он похлопывает по ковру подле себя.

Слегка наклонив корпус назад, боязливо выглядываю из комнаты — в коридоре пусто.

— Здесь никто не живет, — решаюсь ответить нежеланному собеседнику, всем своим видом показывая, что ведет он себя крайне некультурно.

— Я в этом не уверен, — Данте кивает в сторону высокой хрустальной вазы, в которой стоят тюльпаны цвета недозрелой малины. Лепестки сбились в еще не распустившиеся бутоны, головки их прямо стоят на упругих стеблях.

Мои губы нервно поджимаются.

— Их ровно двенадцать, — он вопрошающе приподнимает тонкие брови.

— Хочешь сказать, что сам до сих пор не догадался, что к чему? — раздраженно прошипела я.

Данте лишь неопределенно хмыкает.

Неожиданно для себя, подхожу к столу. Протянув руку, еле касаюсь прохладных нежных цветов:

— Он ее очень любил, — задумчиво произношу я, — мне, к сожалению, не удалось ее увидеть в живую. Лишь на фотографиях.

Данте встал передо мной, присев на край стола и уперев в него выпрямленные руки. Я невольно отпрянула. Он заслонил собой тюльпаны.

— Глядя на Адама, сложно представить, что он способен кого-то любить, — медленно произнес он, жадно вглядываясь в мое лицо, желая увидеть мою реакцию.

Но я лишь самодовольно усмехнулась.

— Как ты сказал ранее, вы не друзья, поэтому...

— Ну да, да, — поняв мой намек, смеется он.

— Тем более, — я повторяю его позу, пристраиваясь ближе к столу, — каждый способен на любовь.

— Думаешь, что ты знаешь, что такое любовь? — он не дает мне времени даже вздохнуть, чтобы ответить, так как торопливо продолжает свою мысль, — люди, порой, за всю жизнь не успевают понять.

— Я не спорю.

— Тебе ведь даже не на что равняться, какие у тебя могут быть ориентиры, если ты еще такая молодая.

На долю секунды меня обескураживает его напористость, но все же я решаюсь продолжить разговор:

— Опыт — это мудрость для тупых, Данте, — его имя кажется таким непривычным в обыденной жизни, что в моменте я даже усомнилась, действительно ли его так зовут, -чудесно, если за твоими плечами годы прожитых лет, но еще лучше — достижение каких-то истин собственным умом. Например, тебе не кажется очевидным, что любовь — это самая независимая из форм близости? Любящие люди равноценно получают и отдают свою энергию, не тормозя развитие личности. Не нужно быть гением, чтобы понимать это.

— Я думал, мы говорим о любви иного характера, — лукаво произносит он, очевидно раскусив меня.

Я лишь закатываю глаза, но горящие щеки выдают мое смущение.

— В любом случае, ты в каком-то смысле права, — он запрокидывает голову, растягивая слова, — просто кажешься чересчур наивной. Эти твои идеалы в голове могут помешать в будущем.

Интересно, как много он выпил, что вдруг захотел пооткровенничать с незнакомкой?

— По-моему, абсолютно логично наличие идеала как цели, к которой ты стремишься. — парирую я.

— Мне кажется, что жизнь слишком непредсказуема, чтобы ставить подобные цели.

— Мне кажется, что плыть по течению — слишком скучно.

— Ты везде стараешься найти что-то веселое? — он обращает ко мне свою белозубую улыбку, отчего и у меня уголки губ ползут вверх.

— Я думаю, что жизнь — довольно увлекательная штука.

— Так что же... У идеальных партнеров должна быть полная независимость друг от друга? — немного помедлив, спрашивает Данте.

— Ты слишком буквально все воспринимаешь, — я упираюсь боком в твердый край стола, высвобождая руки, которые невольно сами собой начинают жестикулировать, — я вижу это так: у вас не должно быть такого рода привязанности, при которой ты забываешь о самом себе. Твой смысл жизни — это ты сам, а не другой человек. Конечно, присутствует толика уязвимости, ведь, что является источником счастья, может стать и источником страданий. А суть неизменна: вся жизни проходит подобным образом.

Парень плавно поворачивает голову ко мне. Теперь его улыбка не выглядит снисходительной. Она больше заинтересованная.

— Не бойтесь совершенства. Все равно вам его не достичь, — прозвучал насмешливый голос за моей спиной.

Я вздрагиваю и сразу же отодвигаюсь от Данте. Он невозмутимо отводит от меня взгляд.

— И ты тому живой пример, — вырывается у меня, как только я поворачиваюсь к двери. Адам смотрит на меня прищуренным взглядом, ожидая дальнейших действий. Я лишь молча проскакиваю между ним и краем дверного проема в коридор.

***

Кажется, Малика отогнали от ноутбука, с которого выбирали плейлист — заиграла песня Мелани Мартинес. Либо этот грубиян проникся трогательной атмосферой певицы...

— Несси, а я уж было тебя потерял... — легок на помине.

Малик по-хозяйски расположил свою горячую руку на моей талии, останавливая меня у подножья лестницы. Проигнорировав мою напряженный позу — раскинутые по швам руки и вжатые плечи — в сторону его неуместного объятия, он продолжил:

— Ты же знаешь, я тебе желаю только добра. Как и Адаму, вы ведь мои друзья, — он, с тошнотворной любезностью, осклабился. Мимо проходящие ребята не обращали на нас внимания, мне даже не за кого было зацепиться взглядом, — и я желаю вам только добра. Поэтому я хочу быть с тобой честен: Адам целовался с Леной.

Если я сейчас же уйду — наверняка, успею на один из автобусов.

— А сколько сейчас?

Маска напускного спокойствия сходит с лица Малика, и теперь он в замешательстве смотрит на меня:

— Ты о чем?

— Время, Малик, сколько времени? — невинно улыбнулась я.

Он недовольно поджал губы. Манипуляция не удалась, поэтому он быстро ретировался, смахнув руку с моей спины.

— Часы — на кухне. Сама знаешь, — буркнул он и двинулся вверх по лестнице.

Не умеет Малик сплетничать, мог бы поучиться этому у Даны. Главный принцип распространения сплетен — своевременность, и он в этом не преуспел.

Продираясь через толпу разгоряченных танцующих тел, я прошла к кухне. Колонки в зале так дребезжали, что даже пол начал дрожать. В воздухе — стойкий сладкий запах курева. Пластиковые стаканчики, разбросанные в любом видимом углу, веселили меня тем, что весь этот бардак разбирать не мне. Моментами я удивлялась, как Адаму не жалко проводить тусовки в собственном доме — слишком уж он опрятный. Не вяжутся у меня в голове мохнатые бежевые пуфики с пьяными трущимися друг об друга возбужденными телами. Интерьер напоминает больше семейное гнездышко, что очень далеко от этой семьи, если она еще как таковая существует вообще. Мысли о сестре Адама я упорно отгоняла.

Весь длинный кухонный стол заставлен бутылками: к слову, ни одна из них не является полной. За ним сидит всего один человек.

— Жанна! — неожиданно громко даже для себя, восклицаю я.

Она поднимает понурую голову, обрамленную короной из косичек пшеничных волос.

— Привет, — скромно расплывается в улыбке.

— Не знала, что ты любишь... Подобное, — устраиваюсь на стуле напротив собеседницы. Прямо за ней — деревянный стеллаж, на полках которого стоят по две-три глиняные вазы. Раньше их изготовлением занимался Адам.

— Я пришла с сестрой, — она скованно махнула рукой в сторону гостиной и покрылась румянцем.

— Не могу сказать, что сама горела желанием приходить сюда, — с пониманием поджимаю губы.

Мы несколько минут сидим, окруженные неловким молчанием. Я смотрю на ее бордовые губы. Довольно странный контраст с неброским платьем цвета охры.

— Так... Вы с Адамом еще вместе? — вырывает меня из мыслей Жанна.

— Нет, — откидываюсь на спинку стула и складываю руки на груди, — мы расстались еще до выпускного.

Жанна покачивает головой в знак внимания.

— Чем ты сейчас занимаешься? — мне приходится говорить на тон громче из-за шумящей музыки. Двери на кухню нет, лишь округлая арка в стене разделяет комнаты.

Мне хотелось поддержать разговор с Жанной, хотя я и знала заранее, что она расскажет: Дана делилась со мной всей информацией, которая могла бы иметь ко мне малейшее отношение. Наша бывшая одноклассница сдала все экзамены на максимально высокие баллы, теперь готовится к сдаче творческих испытаний для поступления в Нью-Йорк на журналиста. А если говорить честно — семья Жанны не отличается высоким достатком, поэтому девушка одновременно подрабатывает где-то в центре, чтобы иметь деньги для оплаты учебы, если не получит грант.

Конечно, всех тонкостей она мне не рассказала, но зато поделилась идеей написать статью о загрязнении некого озера, расположенного неподалеку от нашего города.

Слева от меня с грохотом ставят стеклянный стакан, отчего я всем телом вздрагиваю.

— Тебе пора идти успокаивать свою сестрицу, — приторно-ядовитым голосом цедит Дана.

Она уже изрядно напилась, судя по развязанному языку и спущенным бретелькам белого топа.

— Что случилось? — хмурюсь я, пока Жанна молча поднимается с места. Вся вытянутая в струнку, она поспешно покидает комнату, торопливо перебирая ногами.

Дана хмыкает и тянется к бутылке виски.

— Что это сейчас было, черт возьми? — с нажимом произношу я, не отрывая взгляда от подруги. Она наливает себе полный стакан и поправляет сбившуюся юбку ярко-розового цвета, от которого рябит в глазах.

— Лена рыдает в ванной уже не меньше часа, вот что, — Дана откидывает свою русую копну запутанных волос и выпивает все янтарную жидкость, даже не поморщившись.

Я отворачиваюсь от нее и задумчиво гляжу на черную вазу с узким горлышком на полке. Так вот, кто эта Лена. Адам целовался с сестрой Жанны.

— Как тесен мир, — с усмешкой бормочу я себе под нос. В любом случае, Дана уже не обращает на меня внимания: она тяжело шлепнулась на стул, который ранее занимала Жанна. Уронив голову на согнутые в локтях руки, девушка еще больше отстраняется на меня.

***

Что мне запомнилось в этот вечер, не упоминая событий, описанных раннее: Мартин подрался с парнем, чьи волосы окрашены в ярко-лаймовый цвет (позже они разделили на двоих бутылку рома); Тео пытался играть на гитаре, сидя в полуметре от колонки, из которой в тот момент играл 50 Cent (осталось загадкой то, откуда он раздобыл музыкальный инструмент); Дана заперлась с очередным любовником в туалете (какая-то девчонка почти выломала дверь, желая пробраться в уборную); Лена безуспешно пыталась забраться на колени Адаму, но тот ее отверг. Точнее, последнее событие не этим запомнилось, а тем, что после произошедшего сестра Жанны рыдала весь вечер (позже они под ручку покинули вечеринку), а Адам пошел жаловаться на поведение девушки... Мне.

К сожалению, такая невероятная откровенность с его стороны заинтересовала меня, поэтому я не раздумывая прильнула к бывшему парню. Мы пили текилу, он рассказывал, как Малик пытался заигрывать с Даной. Моя смех становился все громче; вибрации, исходящие от колонок, приводили в дрожь; Адам все крепче прижимал меня к себе; от алкоголя сильнее кружилась голова. Эта самая голова включилась, когда Адам начал целовать мою шею. Меня словно ударило током, и я сразу же подскочила. Парень растерянно уставился на меня, и я поспешила на улицу.

Возможно, Адаму надоели мои выходки — в тот раз он не ринулся меня догонять. Честно говоря, я и сама от себя устала. Потому решила, что лучше будет вернуться домой.

Я незаметно вернулась за бомбером и побежала к автобусной остановке. Там под холодным светом луны сидели Жанна и Лена. Вторая, как говорят, наматывала сопли на кулак, а ее младшая сестра удрученно поглаживала по спине плачущую. Вместе мы сели в последний автобус и молчали всю дорогу.

***

Когда живешь в одном месте долгое время, перестаешь обращать внимание на все то, что тебя окружает. Не видишь ободранных обоев так же, как и хрустальную сахарницу, бросающую на стол полосы радуги.

Вяло стянув кеды, я закрываю за собой дверь.

Как друзья видят мою квартиру? Кажется ли им, что у меня в доме бардак? Хороший ли коврик лежит перед входной дверью? Достаточно большая ванная комната?

Вперив взгляд в пол, прохожу в спальню. Не решаюсь включить свет. Хочется побыть в темноте как можно дальше. Хотелось бы вовсе в ней затеряться.

— А что будет, если я повешу здесь картину... — я задумчиво уставилась на стену напротив кровати.

У меня много занимательных мелочей в интерьере: растения, вазы, книги на полу и в шкафах, художественные принадлежности где-то прячутся, захламленный рабочий стол... Но стены абсолютны чисты, даже часы не висят.

Присаживаюсь на кровать, мой взгляд падает на книги по искусству, пылящиеся на самой нижней полке шкафа справа.

Что первым приходит в голову, когда говоришь об изобразительном искусстве...

Композиция женщин с небрежно оголенными телами? Идеализированные греческие изваяния?

Корешок тонкой книжки, забившейся дальше остальных, гласит: «Иконопись Джотто». Одни копии, копии натуры...

Хлопнув себя по коленям, я бодро подскакиваю, немного покачнувшись. Сердце бешено бьется в грудной клетке от одной мысли о том, чтобы попробовать сделать это снова. Моей смелости (или пьяной головы) хватает лишь на то, чтобы замереть в дверях комнаты.

Заканчиваю мыслительный процесс умеренно громким ответом в пустоту:

— Творчество лишь там, где в картинах есть такая форма, которая не является чем-то уже воплощенным в натуре.

Опустив голову, пытаюсь уловить малейший звук из кухни.

— Но которая вытекает из живописных масс, не повторяя и не изменяя первоначальных форм предметов натуры, — мягко добавляет еле слышный голос.