Глава 1

Проснулась я рано — в семь часов утра. Резво вскочила с кровати, не заметив, какое теплое солнце тянет свои лучи через тонкие стекла окна. У меня сохранилась дурная привычка держать полотна под кроватью: задержав дыхание, чтобы не вдохнуть пыль, я достала холст, размером с человеческое туловище. Сидя на полу, я закрепила полотно на обратной стороне подрамника. Белый коврик с черными витиеватыми рисунками сжался в гармошку из-за того, что я беспрерывно меняла свое положение. Мне не терпелось взяться за работу. Точнее, я боялась, что живость образа успеет ускользнуть из моей памяти.

Теперь же, сидя перед холстом, я одной рукой держу бокал с водой (у меня своеобразный подход к ежедневному потреблению жидкости), а другой — намечаю щедро разведенной краской телесного цвета лицо и шею.

Я могла бы нарисовать Его карандашами, но мне захотелось выполнить изображение таким же расплывчатым, каким оно было во сне. Не могу похвастаться большим количеством портретов маслом, поэтому лессировочных масляных красок у меня не нашлось, хотя они помогли бы мне удачно сэкономить материал.

Отпиваю безвкусную воду. Как может быть что-то, лишенное вкуса и запаха, таким неприятным? Я недовольно морщу нос от прохлады жидкости.

Справа от меня стоит небольшой стеклянный столик, на котором расположились кисти, растворитель, деревянная палитра с нанесенным маслом и зеленая пластиковая бутылка с водой. От одного ее вида мне стало тошно, и я добавила к ней в пару бокал. Эти ребята еще пригодятся мне для мытья кистей. Не пропадать же добру! Пройдясь взглядом по полу, не замечаю ни единой тряпочки. Мой взор оценивающе осматривает нагретое за ночь, сбитое постельное белье. Жизнь такова, что порой приходится чем-то жертвовать, но поступить столь жестоко с собственной кроватью я не могу, так что придется вытирать влажные кисти об пижаму. Я же говорила, что очень торопилась, вот и доказательство — сиреневые пижамные штаны и растянутая фиолетовая футболка все еще на мне. Единственное, на что меня хватило — убрать длинные волосы в пучок на затылке.

Говорят, что мольберт позволяет тонко заметить недочеты в работе, но я продвинулась еще дальше: частенько использую эту многофункциональную подставку в качестве вешалки для вещей. Теперь даже непривычно видеть на мольберте холст.

На коленях примостился мастихин: им обычно снимают излишки краски, но я же хочу сделать мазки более объемными, а именно — сделать прическу такой же фактурной. Во сне я очень хотела погладить его лохматую шевелюру.

Легкий свет плавно ложится на мольберт, уличная какофония просачивается через приоткрытое окно. Вот бы пошел дождь, и разговоры людей поубавились...

Мой сон не был наполнен заумным сюжетом, он увлек меня своим героем. Мы бездумно брели по пустому скверу, пока небо насыщалось рассветом. Розовые облака громоздились друг на друга, осенняя свежесть сплетала наши замерзшие пальцы. Он был выше меня примерно на полголовы, его взлохмаченные каштановые волосы трепал ветер, а серые глаза постоянно смотрели куда-то вперед, но никак не на меня. Время от времени он, как бы невзначай, притягивал за руку к себе и крепко сжимал меня в объятиях. Мы все время молчали — не хотелось нарушать такую идиллию.

В жизни я его не знала. Не актер и не музыкант. Как бы я не силилась вспомнить его лицо — моя память упорно отказывалась сотрудничать.

Мысли унеслись настолько далеко, что я и не заметила, как долго расфокусировано гляжу на монстеру, неловко устроившуюся в углу, рядом с окном. С ней я обращалась лучше, чем с драценой, расположившейся на подоконнике — вторую я частенько поливала водой, которая оставалась после рисования. Неподобающее поведение, я знаю.

Зря я повернулась к окну: рабочий стол чуть ли не визжал, призывая меня к благоразумию и спасательной уборке. Не заправленная кровать давно смирилась с тщетностью уговоров, поэтому выжидала вечера, когда я снова обращусь к ней.

Живот сдавило от голода. Наверное, время близится к обеденному. Поворачиваюсь к полотну и откладываю кисть.

Он все так же отводит взгляд куда-то в сторону, стоя вполоборота и выставляя напоказ мягкую скулу, покрытую еле заметным румянцем. Я никогда не любила рисовать одежду, поэтому его черный свитер обрезается чуть ниже плеч. Теплый серо-изумрудный фон подсвечивает пестроту серебряных глаз. Уголок губ сгибается в мирной улыбке.

***

«Мы выступаем в «Церкви». 18:00. Я тебя жду.»

Закатываю глаза и кладу телефон экраном в стол.

Намеки — удобная вещь, если окружающие способны их понимать. Адам такой чертой похвастаться не может: я вторую неделю отвергаю (игнорирую) его предложения встречи «сверх нормы», но он не сдается.

Достаю из холодильника молоко и принимаюсь варить овсянку.

Мы с Адамом обедаем каждую пятницу в кофейне в центре города. Точнее, он берет себе по два, а то и три сэндвича, а я ем венские вафли с фруктами. Его друг, Малик, зовет нас извращенцами: «Как можно есть каждый раз одно и то же!» — не устает восклицать он. Привычка сидеть в этом кафе осталась у нас еще после неудавшейся попытки завязать романтические отношения. Теперь это — жалкая попытка поддерживать дружбу. Еще я правда люблю вафли.

Помешиваю овсянку деревянной ложкой, роняю щепотку соли и немного сахара в кастрюльку.

Даже, казалось бы, самое простое блюдо — кашу, оказывается, не так просто приготовить. Моя мама всегда готовила ее отменно. Не знаю, по чему больше скучаю: по ней или по ее готовке.

Когда проводишь время вне дома — день проносится, будто ты сразу проснулся вечером. Моя встреча с лучшей подругой была первым порывом запереться дома и никуда не выходить. Не хочу драматизировать, но мое творчество ее никогда не впечатляло. Точнее, ее едва ли интересует моя жизнь. Посплетничать на тему неудачно подобранного оттенка помады ее одногруппницы? Дана — вся внимание. Слухи об очередной интрижке одного из друзей Адама? Дана первая обо всем узнает. Появилась новая добавка в кофейне неподалеку? Дана обязана заглянуть туда, чтобы позже рассказать, какие там цены. Не спорю, что это мелочи. Но в этом вся она.

— Так чем ты занималась в последнее время? — лениво потягивая молочный коктейль из трубочки, спрашивает Дана.

— Все как обычно: занятия в библиотеке, рисование... Кстати, написала одну картину, мне приснился довольно необычный сон, там...

— Ты только посмотри, — все ее лицо морщится в одно неприятное выражение лица, полное отвращения. Взгляд направлен куда-то за мной.

Я оборачиваюсь: к барной стойке подошла наша бывшая одноклассница.

— Интересно, она слышала, что юбки до колена уже не в моде? — придирчивый голос Даны раздражает мои уши.

— Говорит человек, фанатеющий от кафе в стиле ресторанов Америки 80-х... — Подруга возмутилась тем, что я не поддержала ее замечание, — знаешь, у меня от этой черно-белой плитки на полу уже в глазах рябит, а твой молочный коктейль... Ничего более клишированного и не придумаешь.

Дана фыркает и откидывается на спинку кожаного красного диванчика:

— А ты как всегда зануда.

Зазвенел колокольчик над входной дверью, и я вновь повернулась назад. Жанна ушла.

За весь вечер я больше ни разу не вернулась к разговору о своей картине. Пока Дана рассказывала о планах на выходные ее семьи, я в голове проматывала возможные варианты изменения времяпрепровождения. Я могла бы подойти к Жанне, спросить, чем она сейчас занимается. Мы бы разговорились, и Дана, надувшись, прошмыгнула бы мимо нас, сделав вид, что у нее есть дела поважнее, чем выжидать меня. Потом мы с Жанной заказали бы картошку фри, я бы узнала, что она сейчас читает. Еще со школьных времен помню, как она все перемены пряталась за очередным томом. Может, я рассказала бы ей о своей картине. Она бы точно захотела ее увидеть, мы бы пошли ко мне домой, и я бы заварила чай, а мольберт стоял бы прямо перед нами, отвлекая наше внимание от кружек...

Но это все — лишь фантазии.

Давно я не укладывалась спать так рано: на часах одиннадцать часов вечера, я тороплюсь сомкнуть веки, чтобы побыстрее забыть этот день, полный недоразумений. Перед тем, как лечь, я ответила Адаму, что весь день была занята. Стала чувствовать себя еще более неловко. Провалилась в сон под внимательным взглядом любопытных глаз.

***

Что может быть хуже трезвона будильника, пронизывающего тело словно током? Просыпаться раньше нужного времени.

Считаю утренние звонки — проявлением абсолютного неуважения к человеку.

— Ты даже не представляешь, какая у меня новость, — возбужденный голос Даны громко бьет в ухо.

Было довольно неожиданно услышать ее голос после вчерашнего. Не обидчивая и не злопамятная. Достоинство?

— Даже не представляю, что должно было случиться, чтобы ты мне звонила в понедельник перед подъемом на работу. — мой голос сонно хрипит. Оглядываюсь на окно — в комнате душно.

— Адам с ребятами недавно выступали со своей новой песней в каком-то баре, — я сажусь в кровати, вытягивая правую руку вверх и лениво потягиваюсь, — потом там была вечеринка, алкоголь, ну ты понимаешь, — шлепая босыми ногами, прохожу к окну. Сосед напротив выгуливает собаку, ее золотистая шерстка красиво переливается под бледными лучами солнца, — короче, он целовался с какой-то девчонкой.

Кажется, у меня закончился чай. Придется пить обычную воду.

— Ты меня слышишь? — недовольно протягивает Дана.

Прохожу мимо стопок книг, расположившихся на полу (бардак, как характеризует их моя мама).

— Ты же замолчала.

— Агнесс! — возмущенный возглас заставляет меня вздрогнуть, и я чуть не поскальзываюсь.

— Ну что ты хочешь от меня услышать? Я рада, что в этот вечер Адам нашел, с кем провести время.

Разговор длился еще примерно двадцать минут. Если быть честной — это был монолог. Дана с невероятной отдачей пыталась оправдать Адама в моих глазах: мне должно быть жалко бедного парня, ведь я его бросила в такой важный момент жизни (меня так и подмывало спросить, что она имеет в виду, но тогда данная беседа могла бы затянуться до вечера). К слову, ребята каждую неделю где-то выступают, пытаясь протолкнуть свою музыку. Я всерьез задумалась над тем, чтобы «случайно» заблокировать Дану. Но она из тех, кто и в гробу достанет.

Сославшись на то, что мне нельзя опаздывать — утренняя смена, я буду без Йоси почти до вечера, а библиотеку кто-то должен открыть, пятое-десятое... Дана сама утомилась от моих оправданий и в скором времени распрощалась.

На день у меня было запланировано размещение новых изданий подростковой литературы, поэтому весь день я вносила сведения в картотеку. В этот пасмурный понедельник я сидела сама по себе, даже небольшой читальный зал был пуст.

Каждые два часа я пила чай, чтобы отвлечь себя от желания позвонить маме.

Она в очередной командировке, нет смысла ее дергать, пока у нее не появится свободная минута, чтобы напомнить о себе.

Как только заканчиваю вносить данные о последней книге про умопомрачительные серые будни школьницы какого-то захолустья, сразу же хватаюсь за телефон, на экране которого высветилось сообщение от Адама: «Я зайду?».

Раздраженно фыркнув, кладу смартфон экраном вниз обратно на стол. Сколько бы раз я не повторяла ему, что не стоит мне мешать на работе, он все также не оставляет попыток пересечься со мной.

Компьютер не выключаю, так как Иосифу стоит проверить заполненные карточки — как-то раз я заполнила картотеку, не переведя клавиатуру на нужный язык. Мне потом пришлось остаться и почти до ночи все переделывать, пока Йося ошивался рядом, мучая меня рассказами об открытии сверхновой звезды.

Как только он вваливается в библиотеку, я приветствую его громким возгласом:

— Стопка новеньких книжек уже здесь! Карточки составлены, так что сегодня ты хорошенько разомнешь свои ноги, пока будешь раскладывать тома по полкам.

Мою ехидную улыбку Иосиф встречает удрученно нахмуренными бровями.

— Я промок, как пес бездомный, — он встал на пороге и приподнял руки.

Его черное кашемировое пальто даже визуально утяжелилось от влаги, каштановые волосы прилипли к лицу, а зеленые глаза тускло светились на замерзшем бледном лице.

— А ты еще дольше стой во всем мокром — посмотрим, что будет!

Мой напарник, наконец, оживился: усмехнувшись, принялся снимать пальто, попутно вороша волосы.

Я включила чайник и достала его кружку из-под рабочего стола.

— Ты читала что-то из этого? — Иосиф кивает в сторону новых книг, проходя к стенду, где должно будет быть выставлено подростковое фэнтези.

— Там одни современные романы, — дальнейших объяснений не требуется, Йося неплохо знает мой вкус, поэтому он в курсе, что из романов я читаю только классику.

Вода в чайнике вскипает, и я завариваю зеленый чай.

— Я тебе заварила чай, — кричу из каморки. Это — наше небольшое убежище от рабочей суеты, раньше эта захламленная коробками из-под книг комнатушка была чуланом, мы же в ней обосновались основательно: Иосиф приволок небольшой деревянный стол невесть откуда, еще и чайник в придачу. С меня — раскладные стулья в зеленую полоску, которые обычно ставят на лужайке внутреннего дворика. Пошарпанные бежевые обои тесных стен перекрывают плакаты с Ланой Дель Рей, Леди Гагой; я планировала также приклеить постер из журнала про Гарри Поттера, на котором красовался молодой Том Фелтон, но Йося сказал, что не позволит мне развешивать портреты грубияна-Малфоя. Пришлось пойти на уступки, зато он часто покупает печенье нам к чаю.

— Если ты ему не ответишь — я выкину твой телефон в окно, — неожиданно появляется Иосиф с моим смартфоном в руках.

— Ну кто там еще? — недовольно бурчу я, не подмечая то, как раздраженно он пихает мне смартфон.

Звонит Адам, а на счету уже четыре пропущенных.

— Если он будет караулить тебя у входа — просто закричи, — деловитым голосом предлагает мой напарник, устроившись на стуле, попутно прихлебывая чай.

— А знаешь, — сбрасываю звонок и убираю телефон в карман бомбера, висящего на спинке свободного стула, — я не тороплюсь. Помогу тебе расставить книги...

— Ну уж нет! — Иосиф с грохотом ставит свою черную кружку на стол, отчего я невольно вздрагиваю, — твой ухажер сейчас сюда завалится и снова будет расспрашивать, где ты.

— Он не мой ухажер.

— А он это знает?

— Разумеется, — цокаю я.

— Так ответь хоть раз на его звонок. Скажи, что ты занята. В чем проблема? Просто поговори с ним.

Поджимаю губы и неловко усаживаюсь на стул. Иосиф пытливо глядит на меня, а я, за неимением слов, смотрю в дверной проем. Теплый желтый свет из библиотеки прорезает нашу пыльную каморку.

— Я написала картину, — пропустив долгую паузу шепчу я.

— Кто в этот раз? — Иосиф принимается протирать стол.

— Мы не знакомы. То есть... Он мне приснился, но я не помню, где могла его увидеть, — подперев голову, наблюдаю за тем, как Йося роется в рюкзаке в углу. Он достает проводные наушники и плеер. Когда я ухожу, он всегда слушает музыку, хотя это, разумеется, нежелательно на рабочем месте.

— Опиши его.

Тогда я сделала одну из ключевых своих ошибок.

— Хоть я его и не знаю в реальной жизни, я решила дать ему имя. Давид.

***

Гений и безумец. Может ли идти речь об одном и том же человеке?

Безумство — как нечто нездоровое, лишённое «нормальности».

Пока варила спагетти, наткнулась на статью об известных деятелях искусства, страдающих от различных психических заболеваний. Компанию за ужином мне должен был составить Давид: я с трудом перенесла мольберт на кухню, поставив его напротив стула, на котором обычно устраиваюсь сама.

«Винсент Ван Гог — шизофрения, биполярное расстройство, эпизоды мании и депрессии в последние годы жизни. Трагичность его страданий вылилась в трепетную любовь к жизни, которую мы можем увидеть в его картинах.»

Разве ментальное расстройство равно гению?

Не все творческие порывы в угнетенном состоянии лучатся красотой, что убеждает нас в том, что творчество — это, в первую очередь, способ самовыражения, возможность найти отдушину.

«Роман Сильвии Плат «Под стеклянным колпаком» был опубликован в том же году, когда она совершила самоубийство. Литературная хроника о нервной депрессии, лечении электрошоком, неудачной попытке самоубийства и... Выздоровлении?

Демоны, преследующие Врубеля; маниакально-депрессивный психоз, запирающий Гоголя в стенах собственной комнаты, из которой не представлялось возможности выйти. Депрессия Вирджинии Вульф утащила ее на самое дно, утопив вместе с писательницей ее надежды на лучшую жизнь.»

Достоевский, Андерсен, Шуберт, Дали, Бах, Левитан, Гете, Диккенс, Рахманинов, Моцарт, Бальзак... Можно продолжать чуть ли не до бесконечности.

Гении? Да. Счастливые ли люди?

Вода гневно закипела.

— До безобразия несчастны, но находили в себе силы создавать что-то прекрасное, — в пустоту шепчу я, откладывая телефон. Разрываю картонную тубу со спагетти и высыпаю их в стальную кастрюлю.

— Здоровые люди всегда счастливы, у них нет нужды в преобразовании мира.

Моя рука зависает над кастрюлей. Пар от горячей воды, обволакивающий кожу кисти, вынуждает меня отложить коробку.

Медленно разворачиваюсь в противоположную сторону, ожидая увидеть собеседника. Кухня пуста.

В голове пронесся ворох мыслей: «я закрыла входную дверь?», «кто-то шёл за мной на улице?», «сильно я покалечу себя, если выпрыгну из окна третьего этажа?», «какие границы у самообороны?»

Мне точно не померещилось, не так глубоко я ушла в свои мысли.

Заметив малейшее движение, я мгновенно перевожу взгляд.

Его рука стесненно потирает заднюю сторону шеи.

Такого не может быть.

— Я тебя напугал? — матовое лицо Давида морщится от неловкости.

Отхожу от плиты и, чуть наклонившись, вглядываюсь в его плоские, но влажные и тревожные глаза.

Он распахивает рот, чтобы сказать что-то ещё, однако я прерываю его, от страха дергаясь и толкая мольберт на спину. Полотно рухнуло на пол, и я пулей вылетаю из кухни, резко заворачивая в спальню.

Замешкалась на пару секунд в проходе, после чего чуть не запрыгнула в кровать, роясь в складках мятого одеяла. Неловко плюхаюсь с матраса на пол и судорожно перекладываю на рабочем столе книги, скидываю карандаши и ручки.

— Черт, да где же он!

Холодок осознания окатывает меня с головы до ног. Прямо в домашних штанах и растянутой белой футболке уверенно шагаю в коридор. Натягиваю первые попавшиеся кеды, снимаю бомбер с вешалки, попутная захватывая ключи с тумбочки. Чуть не сношу дверь, тяжело навалившись на неё. Запираю квартиру, не выключив свет на кухне.

Уже на улице накидываю бомбер и дрожащими пальцами набираю номер.

— Алло? — звучит удивленный голос.

— Адам, можно я приеду?