Глава 1.3 «Рожденные ползать, не могут ходить»

Канал Грибоедова еще не успел покрыться льдом, но собрал на своей смоляной поверхности желтые и красно-синие огни. Первые — отражение света Казанского собора, вторые — сигналок полицейских машин, лениво курсирующих по самой беспокойной из асфальтовых артерий Северной столицы.Со стороны воды рвёт резким порывом ветра, первой в этом году белоснежной метлой подметая с брусчатки мусор из людей и отходов их жизнедеятельности.Если бы не он — пробирающий сквозь одежду до самых костей холодный шквал октябрьского воздуха, вероятно, Яна так бы и мялась около входа, не решаясь проследовать за Глебом и зайти в клуб.Придерживая высокий ворот пальто у угловатого лица, она прикрывает им свой острый подбородок и губы, непривычно ярко выкрашенные в матовый винный, переминается с ноги на ногу.Стилист Виктора Сергеевича — Элаиза, помимо того, что посоветовала ей несколько нарядов, которые, по её словам, выгодно подчеркнут все достоинства фигуры Яны, обратила особое внимание на отсутствие макияжа на ее лице. Сама Гордеева до этого никогда особо не красилась — не было повода для того, чтобы научиться пользоваться косметикой. Хотя, нужно признаться, Элаиза была не первой, кого удивило совершенное ее безразличие в этом вопросе. Катя Атаманова — подруга Яны из приюта, как-то пару раз пыталась перед дискотекой по случаю праздников экспериментировать с ее лицом. У Атамановой было много косметики. Конечно же, не такой дорогой, как та, которую Яне помогла выбрать Элаиза, но пользоваться она ей умела виртуозно. Правда, каждая попытка накрасить подругу заканчивалась неудачей. По крайней мере, так считала сама Яна, глядя на себя в зеркало. Как бы не раздражала ее россыпь веснушек на носу, тени, что залегли под глазами, толстый слой тонального крема, который должен был, по идее, незаметно скрыть все недостатки, смотрелся, по ее скромному мнению, еще хуже и лишь усугублял положение.Что уж говорить про тени на веках, которые, по словам Кати, должны были подчеркнуть цвет ее глаз, а на деле подчеркивали лишь излишнюю болезненную бледность?Почему сегодня решила прислушаться к советам стилиста и позволила столь кардинальное решение — красную помаду, которую та всучила ей почти что силком, Яна не понимала, но уже жалела об этом. Ей казалось, что ее губы горят огнем, привлекают к ней излишнее внимание окружающих. Помаду хотелось незаметно смыть, но опыт показал, что лучше от этого не станет — она лишь размажется по лицу красными разводами.С того момента, как вышла из машины Глеба и впервые встретилась взглядом с глазами цвета мутной болотной зелени, пристально изучающих ее из-под черной треуголки, по коже Яны бежит неприятная волна колючих мурашек. Такое бывает, когда вездесущие колючки кактуса впиваются в кожу. По началу ты чувствуешь лишь лёгкий раздражающий укол, а после все твоё тело прошивает крупной волной тока.Гордеева вздрагивает. То ли от октябрьского холода, то ли от ухмылки Егора и его изучающего взгляда, неспешно и оценивающе скользящего по ней, по ткани приталенного черного пальто и лодыжкам, затянутым в капрон. От воротника до каблуков.Он рассматривает ее, словно спиннер из пластика на прилавке с дешёвыми игрушками, и взгляд этот Яну не просто смущает, он категорически не нравится ей.Поэтому, вместо того, чтобы в ответ на приветствие Егора, поздороваться с ним, она коротко кивает ему и затравленно опускает голову и взгляд вниз. Она старается как можно больше спрятать лицо в воротник пальто, чтобы на поверхности остались лишь глаза. Огромные глаза цвета темно-синей взволнованной морской волны.Прямо сейчас ей нестерпимо хочется спрятать не только лицо. Яне Гордеевой хочется спрятаться полностью за спиной Глеба. Но она — его идеально прямая спина, несмотря на свою предельную близость, для нее недоступна и недосягаема, и единственное, что Яне остается — это только лишь поспешить за братом, когда тот пересекает порог дверей клуба.Юркнуть вслед за ним в кроличью нору.

Глаза, только что щурившиеся от обилия белоснежных ос, летящих в лицо, не успевают привыкнуть к кромешной темноте узкого коридора, по которому Яну, Глеба и его друга сопровождает высокий мужчина в строгом черном костюме — секьюрити. Он уводит их все дальше от громкой музыки и вспышек стробоскопа, пока не останавливается около очередной двери, сливающейся с цветом стены. Ее выделяет лишь табличка, которая гласит «только для персонала», и обрамление тусклого света по краям.За дверью находится витая лестница, ведущая вниз, на глубину кроличьей норы — туда, где клубится цветной дым, вьются лучи пульсирующего в такт музыке света, а оглушительные басы пробивают пятиметровый когда-то графский потолок.Басы бьют по перепонкам, и, прежде, чем начать спускаться по крутым ступеням, интуитивно Яна пытается прикрыть уши ладонями и привыкнуть к грохоту музыки. Но стоит ей ухватиться за перила и занести ногу над первой ступенькой, как мужские руки грубо сжимают ее руку чуть выше локтя и притягивают к себе.Еще не сориентировавшейся в темноте, Яне кажется, что эти руки принадлежат Егору — пирату-незнакомцу, до того не сводившему с нее своего взгляда.Маленький дикий зверёк, плотно поселившийся в ее шкуре, резко ведет рукой и пытается вырваться из хватки. Привыкшая быть готовой к обороне, интуитивно и подсознательно — словно по запаху — Яна научилась чувствовать и различать, надвигающуюся угрозу.Сейчас она чувствует, как внутренние радары сходят с ума, бьют тревогу, предупреждая её об опасности, требуют держаться как можно дальше от её источника — невысокого светловолосого Егора.Но, стоит услышать знакомый голос, вместо того, чтобы все же вырвать свой локоть из цепкой болезненной хватки и дать отпор, Яна замирает, словно загипнотизированный сурок.Словно кролик, попавший в плен удава-искусителя.Горячее дыхание Глеб обжигает раковину её уха, за которое заправлены темные пряди длинных волос. Он выбивает её из колеи, обостряет все её рецепторы, заставляет её сердце биться в несколько раз чаще, а дыхание сбиться.Яна цепенеет.От Бескова опасностью пахнет куда сильнее, чем от его светловолосого друга. Этот аромат опасности, исходящий от него, столь же отчетлив и различим, как и тонкие пряные нотки имбиря и цитрусовой цедры в его древесном одеколоне. Оттенки ментола в нем, как и каждое слово, произнесенное Глебом, послевкусием мороза обжигает и вяжет на кончике языка. Сбивает радары, уничтожает навигационную систему. Стоит ей оказаться рядом с Бесковым, тревожная сирена пульсирует по вискам и воет так громко, что, невзирая на здравый рассудок, требующий немедленно отстраниться и бежать куда глаза глядят, подальше от этого адского пепелища с необратимой безрассудностью в глазах, оглушает Яну, заставляет цепенеть и не сходить с места.За ту неделю, что Яна провела в доме Бесковых, Глеб наговорил ей достаточно неприятного и гадкого, чтобы теперь она не только избегала его присутствия, но и перестала даже думать о нем.Но, увы.Как ни старалась, Яна не могла отделаться от воспоминаний, накатывающих на нее с каждым днём все более глубокими волнами.От воспоминаний о минувшем времени, когда она знала совсем другого Глеба Бескова.Как ни старалась, она не могла избавиться от навязчивых мыслей о том, что могло поспособствовать столь кардинальным переменам в нём, что сделало его таким. Ведь, у всего должна быть причина.Сидя каждый вечер в соседней комнате, разделенная с причиной своего беспокойства лишь тонкой стеной, с раскрытым на коленях блокнотом и простым карандашом в руках, Яна не могла остановить веретено собственных мыслей. По памяти она рисовала острые черты лица Глеба — те, что помнила из далекого детства и те, что видела перед собой теперь. Против собственной воли она прислушивалась к приглушенным звукам за стеной.Глеб часто слушал музыку. И эта музыка была злой.Он разговаривал по телефону. Часто с кем-то ругался, порой смеялся. Пару раз Яна стала свидетельницей его перепалок с недовольным отцом и с Артёмом, который тщетно пытался привлечь к себе внимание брата.

Иногда прилетало и Яне.В стену летели предметы и оскорбления, безошибочно, адресованные ей. Она снова вздрагивала, но продолжала рисовать новую мимическую складку у его губ.После того, как к звукам из-за стены всё чаще стал примешиваться еще один голос — женский, преимущественно произносящий не слова, а протяжные ноты и стоны, Яна переступила через себя и собственную природную скромность и попросила у отца наушники.От просьбы Глеба расслабиться, Яна напрягается лишь еще сильнее. Не только по той причине, что бывать до этого в подобных местах ей не приходилось. Не только из-за того, что толком не знает, какого это — чувствовать себя расслабленной и спокойной. Тем более, в его присутствии.Но еще и по той причине, что и сама себе сейчас она была более, чем непривычна.Короткое платье, высокие каблуки, красная помада – обыденные атрибуты для депутатской дочки и того мира, в котором обитает Глеб Бесков и его друзья. Но совершенно нетипичные для более, чем обычной Яны Гордеевой, привыкшей совершенно к другому.Одежда и образ, втиснувшись в которые, она не чувствует себя лучше, красивее или увереннее, чем раньше, скорее наоборот, теряется еще больше.Слова Глеба лишь усугубляют общее напряжение и страх. К боязни новой обстановки и незнакомых людей теперь примешивается еще и боязнь не оправдать чужие надежды, ударить в грязь лицом и всё испортить. Опозориться самой и, что хуже, опозорить другого человека, который, в отличие от тебя самой, почему-то уверен, что все будет окей.Язык пересыхает и мерзким насекомым насухо пристает к нёбу. Яна поспешно кивает Глебу отрывисто и нервно, но после, словно спохватившись, сглатывает вязкую слюну, цепляется пальцами за лацкан его черного пальто. Привстав на цыпочки к его уху, чтобы перекричать басы, как до этого сделал он, сбивчиво и сипло, неуверенно просит:— Быть может, я поеду домой? Мне кажется, это было плохой идеей. Я не хочу всё испортить. Вызови пожалуйста, — продолжить и попросить Глеба вызвать ей такси, что избавило бы всех собравшихся от неловкости, конфуза, недвусмысленных ситуаций и проблем, Яна попросту не успевает.Потому что от Глеба её резко, бесцеремонно отцепляют и отталкивают две изящные женские руки.— Бесков, ты придти не успел, а на тебе уже повисла какая-то облезлая шкура. Хочешь, я вырву ей глотку? – и на шее у Глеба повисает белоснежная нимфа с ленивой поволокой в кошачьих глазах.Высокомерно смерив «соперницу» оценивающим взглядом с ног до головы, нимфа скалится:— Топай отсюда, девочка, он уже занят. Сегодня и навсегда, — а после, словно в подтверждение собственных слов, демонстративно впивается в губы Бескова очень чувственным поцелуем. Топит злость на твердых его губах, не отвечающих ей, а откровенно смеющихся.