Пространство между нами

Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801

Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7594339386053922104?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Если найдете ошибки — пишите в комментариях.

Глава 25

Утро началось не с пения птиц, а со странной, но знакомой боли в голове. Казалось, будто гномы-кузнецы затеяли у меня в черепе соревнование по ковке. Горло было суше, чем пустыня Сахара после столетней засухи. Создавалось стойкое впечатление, что вчера я не просто выпила, а добровольно нырнула в чан, где вперемешку булькали ром, виски, скотч и текила, приправленные для остроты ощущений каким-нибудь абсентом. Похоже, даже для организма с уклоном в бессмертие есть предел. Или, если вспомнить, с каким энтузиазмом я вчера пробовала всё, что выглядело и пахло алкоголем... Да, предел был найден и героически преодолен. Вот почему, чёрт бы его побрал, все твердят: «Не смешивай!»

Я попыталась перевернуться, вытянув руку в поисках хоть какого-то комфорта. Движение резко оборвалось на полпути, когда моя ладонь уперлась во что-то мягкое, но с твёрдой, упругой подложкой. Что-то, что сначала казалось подушкой, а при более тщательном (и пьяном) прощупывании оказалось ничем иным, как мускулистым торсом. Раздался резкий, прерванный вдох, и чья-то сильная рука нагло остановила мои исследовательские порывы.

Я медленно, с трудом разлепила веки, встретившись взглядом с нарушителем моего послепьяного покоя. Клаус. Ну конечно, кто же ещё. Он лежал, прислонившись к изголовью кровати, его спина была идеально прямой даже в такой расслабленной позе. Моя ладонь всё ещё была зажата в его руке. Не сильно, но с такой твёрдостью, что не оставалось сомнений: убежать не получится. Его большой палец медленно, почти гипнотически водил по моему запястью, слегка надавливая на кожу, как будто проверяя пульс или просто напоминая о своём присутствии.

— Сколько я спала? — выдохнула я хриплым голосом, больше похожим на скрип ржавой двери. Я попыталась подняться, опершись на локоть, но тело будто налилось свинцом и потянуло меня обратно вниз. С разочарованием я плюхнулась на подушку.

Клаус притворно скосил глаза на часы на тумбочке, и его губы дрогнули в той самой, знакомой усмешке.

— Ну, учитывая, что ты была доставлена в эту комнату только в пятом часу утра, — он сделал паузу для драматизма, — ты проспала примерно... четыре часа. Плюс-минус.

Я издала нечто среднее между стоном и ругательством. Вот почему я чувствовала себя так, будто меня переехал грузовик, а потом ещё и развернулся на месте для верности. Если бы я проспала свои законные восемь часов, мой сверхъестественный метаболизм, возможно, успел бы хоть немного справиться с этим химическим оружием в моей крови. Но нет, Вселенная снова решила, что я заслужила утреннюю пытку.

После обретения этого самого «абсолютного бессмертия» (или чего-то очень на него похожего) я заметила странную вещь: боли во время месячных стали... терпимее. Не исчезли совсем, увы, но превратились из изощрённой пытки в просто весьма неприятное неудобство. Как будто моё тело научилось с этим справляться лучше. Но эта радужная новость имела и обратную, менее весёлую сторону: теперь эти "гости" будут навещать меня... вечно? Просто великолепно. Вечная молодость, сила и... вечный ПМС. Какая ирония.

На меня действовали обычные человеческие вещества, вроде лекарства, алкоголя и кофеина, ровно так же, как и на всех. Но моя выносливость к ним стала гораздо выше. Меня можно было ранить, но раны заживали почти мгновенно. Заболеть, кажется, я тоже не могла. По крайней мере, пока не пробовала.

И исходя из всего этого, я поняла, что мой организм стал странным гибридом: плюшки вампира (регенерация, вечная молодость, сверхъестественный метаболизм, который позволяет есть что угодно и не толстеть) плюс минусы смертного (нужда в еде, сне, туалете) и собственная, уникальная система защиты от ментального вторжения и моя сила.

Всё ещё не разобравшись до конца в этом безумном коктейле, я жила в постоянном ожидании сюрпризов. То ли выяснится, что я могу дышать под водой, то ли что от чеснока у меня начинается икота. С этим миром нельзя было быть уверенной ни в чём.

— Я спать, — хрипло объявила я, пытаясь высвободить свою руку из его захвата и одновременно сделав слабую попытку отползти к краю кровати, где, как мне казалось, царили мир и покой.

Клаус не отпустил. Его пальцы лишь слегка сжались, удерживая меня на месте без особых усилий. И, честно говоря, я и не настаивала слишком сильно. Потому что движение вызывало лёгкую тошноту, а его рука была... мягкой. И чертовски знакомой.

— О, нет, нет, нет, Искорка, — его голос прозвучал слишком сладко, как сахарная вата, но с явной угрозой в подтексте. — Четырёх часов для тебя более чем достаточно. Особенно после вчерашнего... культурного обмена. Ты встаёшь. Мы завтракаем. И ты выслушиваешь лекцию о вреде смешивания напитков, особенно в компании таких дурно влияющих личностей, как Катерина.

— Убей меня, — простонала я, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла дорогим мылом, кожей и... бурбоном? — Сделай одолжение. Прямо сейчас.

Он рассмеялся, и звук его смеха заставил вибрировать матрас.

— Слишком просто. И, к тому же, бесполезно, как мы оба знаем. Нет, дорогая, твоё наказание — это жизнь. И моё общество. И обильный завтрак, который поможет твоему телу вспомнить, что оно должно функционировать, а не просто перерабатывать этанол в чистом виде.

Я открыла один глаз, чтобы бросить на него убийственный взгляд, но эффект, вероятно, был смазанным из-за моей общей схожести с помятым трупом.

— Ты чудовище.

— Это взаимно, — парировал он, наконец отпуская мою руку, чтобы провести своей по моим спутанным волосам. — А теперь подъём. Через пятнадцать минут я хочу видеть тебя внизу. Одежду я уже приготовил.

Я простонала в ответ, но внутри что-то дрогнуло. Приготовил одежду? Этот контрольный маньяк. Но, признаться, мысль о том, что не придётся самой копаться в чемодане, выбирая что надеть, была... чертовски привлекательной. Особенно в моём текущем состоянии.

— Ладно, ладно, — сдалась я, с трудом отрываясь от постели. Мир снова сделал кульбит, но на этот раз я была готова. — Но если внизу вместо кофе будет скотч, я использую свои новые способности, чтобы приказать тебе петь серенаду под окном Марселя.

Клаус лишь усмехнулся, вставая с кровати с кошачьей грацией, которой мне сейчас так не хватало.

— Обещаю, кофе будет. Крепкий. И бенье. И, возможно, даже твоё раскаяние. Но это уже опционально.

Он вышел из комнаты, оставив меня одну с пульсирующей головой и странным ощущением, что, несмотря на всё, этот день мог бы сложиться и хуже. Хотя, учитывая, что он начался с похмелья и угрозы лекции о вреде алкоголя, сложно было представить, как именно выглядит это «хуже».

Я поплелась в душ, надеясь, что ледяная вода вернёт меня к жизни. Или хотя бы заставит выглядеть менее похожей на жертву вампирского нападения. Новый Орлеан, должно быть, уже ждал. А я... я была готова к новым приключениям. Почти. Как только кофе сделает своё чёрное, волшебное дело.

***

Я откинулась на спинку плетёного стула, чувствуя, как в голове назойливо пульсирует не только остаточная головная боль, но и голос Элайджи. Он вёл свой очередной, мысленный, разумный монолог о пользе умеренности и важности гидратации после вчерашнего «культурного эксперимента». И прежде чем он решил озвучить эту мудрость вслух, дабы окончательно добить меня морально, я выставила в его сторону указательный палец.

— Не смей говорить это вслух, — процедила я, и мой голос прозвучал хрипло, но с убийственной чёткостью. — Я тебя слышу. И мне этого достаточно.

Элайджа приподнял бровь с видом человека, совершенно не понимающего, о чём речь, но я заметила, как уголки его губ предательски дрогнули, выдав лёгкую, едва уловимую ухмылку. Наглец.

Передо мной уже стояла шестая пустая чашка от доппио (Двойной эспрессо), которую я осушила примерно за две минуты. Официант в безупречной белой рубашке бросал на меня украдкой взгляды, полные смеси ужаса и профессионального восхищения. Возможно, он думал, что я редкий вид зомби, питающийся исключительно робустой. (В робусте кофеина практически в два раза больше, чем в арабике) Хотя, глядя на своё отражение в стеклянной стене кафе, можно было подумать иначе.

Я сидела в больших солнцезащитных очках, почти без макияжа — лишь лёгкий тональный крем, чтобы скрыть последствия вчерашнего подвига, и бесцветный бальзам на губах. На мне было не вчерашнее помятое кожаное нечто, а платье. Белоснежное, из лёгкой, струящейся ткани, которая при каждом дуновении ветерка ласково скользила по коже, даря желанную прохладу. Ирония ситуации заключалась в том, что это платье выбрал Клаус. Он, мастер по созданию образов «дорого и опасно», подобрал наряд, в котором я выглядела на удивление... невинно.

По крайней мере, на первый взгляд. Если не считать декольте.

Оно вроде бы и было, и не было. Верхняя часть платья напоминала мягкий, эластичный корсет, застёгнутый на ряд крошечных жемчужных пуговиц. Ткань была достаточно плотной, чтобы держать форму, но из-за этого самого кроя моя грудь соблазнительно и совершенно ненамеренно "выглядывала" из-под края, создавая иллюзию, будто вот-вот произойдёт нечто совершенно неприличное. Тонкие бретели скользили по плечам, казалось, готовые соскользнуть при первом же резком движении.

Как ни странно, платье мне безумно нравилось. У Клауса, чёрт бы его побрал, был безупречный, хотя и слегка садистский вкус. Оно было одновременно скромным и вызывающим, невинным и откровенно соблазнительным. Идеальное оружие для того, чтобы сводить с ума, даже не пытаясь.

Я перевела взгляд на самого гибрида, который сидел напротив, откинувшись на стуле с видом владельца всего вокруг. Его взгляд был прищуренным, слишком изучающим, слишком... жарким. Он медленно водил глазами по линии декольте, затем поднимал их к моему лицу, и в его бирюзовых глазах бушевала странная смесь: одобрительное восхищение, тёмное удовольствие от того, что это он выбрал этот наряд, и... лёгкое, но явное раздражение. Раздражение от того, что я не делала ни малейшей попытки прикрыться, поправить бретельку или хотя бы сделать вид, что меня смущает этот вызывающий вид.

Наоборот, я откинулась ещё больше, позволяя солнцу играть на коже, и сделала ещё один глоток воды, наблюдая за его реакцией.

— Что? — наконец спросила я, снимая очки. — Платье не нравится? Ты же сам его выбрал.

— Платье безупречно, — ответил он, и его голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой. — Вопрос в том, нравится ли тебе внимание, которое оно привлекает.

— О, — я сладко улыбнулась. — А ты ревнуешь? К официанту, который боится, что я сейчас взорвусь от кофеина? Или к тем двоим за соседним столиком, которые пялятся на мою грудь, как будто никогда не видели ничего подобного?

Элайджа тихо кашлянул в кулак, но не вмешался, продолжая наблюдать за нашей дуэлью с видом учёного, изучающего особенно драматичный природный феномен.

Клаус медленно наклонился вперёд, положив локти на стол. Расстояние между нами сократилось до опасного. Или до интимного? Это с какой стороны посмотреть.

— Меня не волнует, куда они смотрят, Искорка, — прошептал он, и в его голосе зазвучала знакомая, хищная наглость. — Меня волнует, нравится ли тебе, что они смотрят. И нравится ли тебе, что я это вижу.

Я не отвела взгляд, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. И не от страха, а скорее от вызова.

— Может, и нравится, — парировала я, делая вид, что изучаю меню. — А может, мне просто всё равно. Может, я просто наслаждаюсь тем, что на мне что-то, во что не надо влезать, как в скафандр. Решай сам.

Его губы растянулись в медленной, безрадостной улыбке.

— О, я уже решил. И мне нравится твой выбор. Даже если он сводит меня с ума.

— Цель достигнута, — я снова надела очки, скрывая улыбку. — А теперь можно заказать ещё кофе? Или тебе снова есть что сказать о моей гидратации?

Клаус откинулся назад, и в его глазах вспыхнули знакомые озорные искры.

— Заказывай, дорогая. Но помни — за всё в этой жизни рано или поздно приходится платить.

— Я всегда плачу наличными. Или твоей картой, — фыркнула я, поманив официанта.

А Элайджа лишь вздохнул, но в его вздохе читалось не раздражение, а что-то вроде усталого принятия. Принятия того, что этот странный, ядовитый, полный вызовов флирт — и есть наша с Клаусом версия отношений. И, возможно, в этом безумии был свой, извращённый смысл.

Официант снова подошёл к нашему столику, его взгляд скользнул по мне, затем по моим спутникам, и в его глазах читалась смесь профессиональной вежливости и внутренней паники. Он увидел, как я уже допила свою шестую чашку доппио, и, кажется, его здравый смысл восстал против заказа седьмой. Вместо того чтобы обратиться ко мне, он перевёл тревожный взгляд на Клауса, а потом на Элайджу, словно ища поддержки у более... трезвомыслящих членов компании.

Мол, «Умоляю, остановите её. Или хотя бы дайте мне знак, что это нормально и мне не придётся потом отмывать её внутренности от стен».

— Мисс, вы уверены? — осторожно спросил он, переводя взгляд на меня. Его голос дрогнул. — Это будет уже седьмой двойной эспрессо... за последние сорок минут.

В повисшей тишине раздался звонок телефона с соседнего столика. Я медленно повернула голову к официанту, сняла солнцезащитные очки и уставилась на него своим лучшим «я-тебя-сейчас-разорву-в-клочья» взглядом, который, впрочем, из-за похмелья и общего состояния, вероятно, выглядел скорее как «я-тебя-сейчас-вырву».

Клаус, напротив, откинулся на спинку стула, и на его губах расплылась широкая, абсолютно безжалостная ухмылка. Он, казалось, ждал именно этого момента.

— Я бессмертная, — абсолютно серьёзно, без тени иронии, заявила я. — Кофеин на меня не действует. Если только я не выпью его в таком количестве, чтобы он действовал. А сейчас мне нужно протрезветь, а не уснуть. Так что — да, я уверена. И если можно, поживее.

Официант застыл с открытым ртом, его лицо выражало полную и безоговорочную капитуляцию перед лицом такой... уникальной логики. Он кивнул, словно автомат, и, пятясь, поспешил к стойке, на ходу что-то бормоча себе под нос.

Клаус, наблюдавший за этой сценой, издал короткий, сдавленный смешок.

— Бессмертная? — переспросил он, и в его голосе звучало явное наслаждение от моей дерзости. — Я думал, ты предпочитаешь термин «аномалия».

— Сегодня мне нравится «бессмертная», — парировала я, снова надевая очки. — Звучит весомее. И, кажется, впечатляет обслуживающий персонал.

Элайджа тихо вздохнул, но в уголках его глаз собрались те самые морщинки, что выдавали сдержанную улыбку.

— Ты могла бы просто сказать, что у тебя высокий метаболизм, — мягко заметил он.

— А где в этом веселье? — я пожала плечами, и движение заставило бретельку платья съехать ещё на миллиметр. Я даже не стала её поправлять. — Кроме того, это почти правда. Ну, если не считать деталей про вампиров, оборотней и древних проклятий.

Клаус проследил взглядом за скользящей бретелькой, и его взгляд стал ещё более пристальным, ещё более... собственническим.

— Детали — это всё, что имеет значение, Искорка, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та самая опасная и соблазнительная нота. — Именно детали делают картину завершённой. И невыносимо желанной.

Новая чашка кофе возникла передо мной, паря в воздухе в твёрдой руке Элайджи. Он перехватил её у официанта прежде, чем тот успел поставить её на стол. Элайджа аккуратно опустил её передо мной, его пальцы на мгновение коснулись моей руки. Скорее всего, это был быстрый, проверочный жест, чтобы убедиться, что я не дрожу от переизбытка кофеина или скрытой паники.

— Спасибо, — прошептала я, и на этот раз в моём голосе не было вызова, только признательность.

— Не за что, — так же тихо ответил он, и в его взгляде мелькнуло что-то мягкое, почти отеческое, прежде чем он снова откинулся на спинку стула, возвращаясь к роли невозмутимого наблюдателя.

Клаус наблюдал за этим коротким обменом, и в его глазах вспыхнула не ревность в чистом виде, а скорее... принятие. Принятие того странного треугольника заботы, в котором мы все оказались. Он протянул руку и взял мою ладонь. Но не для того, чтобы удержать или продемонстрировать власть, а просто, чтобы его пальцы переплелись с моими на столе, поверх белой скатерти.

Я вздохнула, но не стала отнимать руку. Его прикосновение было привычным, странно успокаивающим и... моим.

— Ладно, — сказала я, ставя чашку на блюдце с более уверенным звуком. — Я почти жива. Что в программе на сегодня? Помимо дальнейшего исследования кофейной культуры Нового Орлеана?

Клаус обменялся взглядом с Элайджей, и между ними промелькнуло то самое, беззвучное братское понимание. Он отпустил мою руку, снова откинувшись на спинку стула.

— У меня есть несколько... деловых встреч, — сказал Клаус, и в его голосе снова появились деловые нотки. — Марсель хочет обсудить новые границы с оборотнями. Скучно, но необходимо.

— А я планировал посетить несколько антикварных магазинов, — добавил Элайджа. — В поисках одной определённой книги. Она, возможно, прольёт свет на некоторые аспекты местной истории магии. И, косвенно, на твою собственную природу.

Я кивнула, все прекрасно понимая. Их планы были важными и серьёзными. И, что немаловажно, не включали меня в качестве активного участника. Что, в моём текущем состоянии, было скорее благословением, чем обидой.

— А я? — спросила я, делая ещё один глоток кофе. — Меня снова оставят на попечение Кэтрин и её запасов скотча?

Клаус фыркнул.

— Нет. Я поручаю тебе более... безопасное занятие.

Я приподняла бровь.

— Безопасное? С твоей-то фантазией? Теперь мне страшно.

— Ты будешь сопровождать Элайджу, — объявил он, и в его голосе не было места для возражений. — Поможешь ему с поисками. А заодно... присмотришь за ним. Чтобы он не увлёкся какой-нибудь тысячелетней вещью и не забыл про обед.

Элайджа слегка улыбнулся, но не стал спорить. Возможно, он даже был рад компании. Или, по крайней мере, не видел в ней угрозы для своей миссии.

Я подумала об этом. Провести день, роясь в старых книгах и пыльных лавках с Элайджей? Это звучало... спокойно. Интеллектуально. И чертовски привлекательно по сравнению с альтернативой — быть втянутой в политические игры Клауса или, не дай бог, снова оказаться на попойке с Кэтрин.

— Ладно, — согласилась я. — Но только если по пути мы найдём место, где подают эти ваши бенье. Я всё ещё чувствую себя обманутой. Я ведь так и не попробовала их тёпленькими и свеженькими.

— Договорились, — кивнул Элайджа, и в его глазах промелькнула искорка.

Клаус смотрел на нас с тем странным, нечитаемым выражением, которое иногда появлялось на его лице, когда он наблюдал за нами с Элайджей вместе.

— Прекрасно, — сказал он, поднимаясь. — Значит, планы ясны. Встретимся здесь же за ужином. И, — он бросил на меня пронзительный взгляд, — к тому времени я ожидаю, что ты будешь в полном сознании и без намёка на головную боль. Иначе лекция о вреде алкоголя будет наименьшей из твоих проблем.

— Угрозы, угрозы, — вздохнула я, но улыбнулась. — Ладно, постараюсь.

Он кивнул, бросил на стол несколько купюр, покрывающих счёт с огромным запасом, и, не прощаясь, развернулся и ушёл, растворившись в утренней толпе. Его уход оставил после себя странную пустоту, но и лёгкость.

Элайджа дождался, пока я допью кофе, а затем поднялся.

— Готова? — спросил он, протягивая руку, чтобы помочь мне встать.

Я посмотрела на его ладонь, затем на своё платье, на остатки кофе в чашке... и кивнула, принимая его помощь.

— Готова, — сказала я, чувствуя, как последние клочья похмелья отступают под натиском кофеина, солнца и предвкушения нового дня. Дня, который я проведу не в политических интригах и не в пьяных дебатах, а в тишине старых книг, в компании человека, который понимал меня без слов. И с обещанием десерта в конце пути.

Это был не такой уж плохой план. На самом деле, он был почти идеальным.

Мы вышли на улицу, и Новый Орлеан снова обнял нас своим пряным дыханием. Впереди был новый день. А пока... пока можно было просто идти. Под руку с Элайджей. На поиски старых книг, древних тайн и идеальных бенье.

***

— Так, — сорвалось с моих губ, когда я с недоумением изучала список покупок на своём телефоне. Как нормальная старшая сестра (ну, почти нормальная), которая ехала в новое, полное опасностей путешествие, я была морально обязана привезти пару сувениров своей семье. Но вот мой список каким-то магическим, а возможно, и вампирским образом, разросся до абсурдных масштабов.

Сначала там были Елена, Дженна, Джереми и Давина. Логично. Потом, в порыве какого-то необъяснимого великодушия (или под влиянием очередной порции скотча), я добавила Ребекку, Кола и Финна. Ладно, с ними всё было хоть как-то понятно. Пусть они считают это платой за терпение или взяткой за будущую помощь.

Но затем, спустя полчаса, список пополнился Бонни, Кэролайн, Стефаном и Деймоном. Деймоном, Карл! Я буду покупать сувенир Деймону Сальваторе! Мироздание явно смеялось надо мной. А ещё через пару минут внизу всплыли новые строки. Они тоже были напечатаны моей рукой, но явно под диктовку какого-то внутреннего демона-угодника: «Аларик» и «Энзо». И, как вишенка на этом безумном торте, где-то сбоку мелким почерком маячило: «Амаре и Сайласу?»

— Что за чёрт? — прошептала я, уставившись на экран. — Я что, открываю благотворительный фонд «Подарок каждому знакомому психопату»?

— Кажется, ты единственный в мире человек, который покупает сувениры практически незнакомым людям, и тому, кого, мягко говоря, недолюбливаешь, — с тихим смешком проговорил Элайджа, стоя за моей спиной и бесстыдно читая мой список через плечо. Мы находились в том самом пыльном антикварном магазине, куда он стремился, и парочка древних фолиантов уже лежала в его пакете.

Он был прав, чёрт бы его побрал. Помимо действительно близких людей, в списке красовались имена моих личных антигероев. Бонни и Кэролайн, с которыми у меня были... скажем так, сложные отношения, построенные больше на взаимной терпимости, чем на дружбе. Амара и Энзо, которых я видела от силы пару раз. Аларик — бывший учитель, муж моей биологической матери и бывший парень тёти, с которым всё было запутаннее, чем в мыльной опере. А уж Сайлас... Сайлас был моим временным учителем по части манипуляций, и мысль о том, чтобы купить ему безделушку, вызывала приступ тошноты. Хотя бы потому, что он наверняка воспринял бы это как знак слабости или, что хуже, симпатии.

— Ты прав, — с поражением согласилась я, разворачиваясь к нему. — Это какой-то болезненный порыв быть хорошей для всех. Поможешь выбрать подарки? А то я, судя по всему, в этом состоянии готова купить Деймону позолоченный кинжал с гравировкой «Самому милому вампирчику».

Элайджа прикрыл глаза, но его плечи слегка задрожали.

— О, я бы с удовольствием посмотрел на его лицо, — проговорил он, открывая глаза, в которых плескалось чистое, неподдельное веселье. — Но, думаю, для начала стоит разделить список на категории. «Тем, кого любишь», «тем, кого терпишь» и «тем, кого хочется отравить этим же подарком».

Я фыркнула, но мысль показалась здравой.

— Ладно, — я ткнула пальцем в экран. — Елена, Дженна, Джереми, Давина — первая категория. Ребекка, Кол, Финн — вторая, с припиской на важность. Они уже семья, в каком-то извращённом смысле. Бонни и Кэролайн... тоже вторая, но с пометкой «осторожно, могут счесть за намёк». Стефан... куда его? Он как пустое место, честно говоря.

— Вторую, — решил Элайджа. — Из вежливости. Деймона...

— В третью, — без колебаний вынесла я вердикт. — С пометкой «желательно, чтобы подарок взорвался у него в руках».

Элайджа снова рассмеялся, на этот раз громче.

— Аларик и Энзо... — я задумалась. — Не знаю. Может, просто проигнорировать? Слишком сложно. А Сайласу... — я скривилась. — Лучший подарок для него — это моё вечное отсутствие в радиусе ста миль.

— Звучит разумно, — кивнул Элайджа, беря меня под руку и направляя к полкам с безделушками. — Начнём с лёгкого. Для Елены. Что-то элегантное, но не вычурное. Она это оценит.

Мы с Элайджей провели в антикварной лавке почти два часа, и это было одно из самых странно-умиротворяющих занятий в моей новой жизни. Запах старой бумаги, пыли и воска, тихий шелест страниц под его пальцами, моя собственная привычка трогать каждую диковинку на полках... Эти простые действия создавали ощущение покоя.

Я наконец остановила свой выбор на изящной серебряной подвеске с крошечным аметистом для Елены, кожаном ежедневнике ручной работы для Дженны (с намёком на то, что пора записывать все эти безумные семейные тайны, пока не свихнулась), крутом скейтборде с принтом какого-то местного художника для Джереми и старинной книге заклинаний на французском для Давины (пусть поломает голову над переводом).

Элайджа, как я уже знала, оказался не только терпеливым советчиком, но и настоящим мастером выбора. Для Ребекки он предложил флакон ароматических масел в стиле ар-деко. Для Кола — механическую головоломку девятнадцатого века, такую сложную, что, надеюсь, он сломает её и свои пальцы, пытаясь её решить. А для Финна — старинный глобус звёздного неба.

— Он любил наблюдать за звездами, когда был ещё смертным, — тихо пояснил Элайджа, аккуратно упаковывая глобус в бумагу. — Мало что могло увлечь его так сильно.

Я посмотрела на него, чувствуя странный укол. Иногда я забывала, что за этими тысячелетиями, силой и вечными семейными разборками стояли когда-то просто люди. Со своими мечтами, увлечениями и страхами.

Подарки для остальных дались сложнее. Для Бонни я, под давлением Элайджи, выбрала набор редких сушёных трав и кристалл кварца. Для Кэролайн — шёлковый шарф невероятного голубого оттенка, точно под цвет её будущих модных нарядов. Для Стефана... мы купили дорогую ручку. Безлико, нейтрально, можно трактовать как угодно. Пусть продолжает писать свои мемуары.

А вот для Амары, как ни странно, я выбрала картину с намёком. Она называлась «Вечная любовь» и изображала на холсте пару, а точнее, их тени, отражавшиеся в водной глади при лунном свете. Сайлас при виде этой картины точно сойдёт с ума.

— А теперь главный вопрос, — я сцепила руки на груди, уставившись на оставшиеся в списке имена: Деймон, Аларик, Энзо. И та самая строчка про Сайласа, которую я так и не вычеркнула, словно надеясь, что она сама испарится. — Что дарить тем, кого хочется просто вычеркнуть из памяти?

Элайджа вздохнул и поставив пакет с покупками на прилавок.

— Деймону — хороший бурбон. Он оценит намёк на то, что тебе не всё равно, но и особых иллюзий не построит. Аларику... может, редкое издание по истории? Он это ценит. Энзо... — он пожал плечами. — У меня с ним не было чести близко общаться. Однако, если судить по первому впечатлению, он ценит изысканность и намёки. Дорогой табак, может быть.

Я кивнула, чувствуя облегчение. Его решения были просты, элегантны и не обязывали ни к чему, кроме минимальной вежливости.

— А Сайлас? — спросила я почти шёпотом, тыча пальцем в злополучную строку.

Элайджа замолчал. Его лицо стало каменным, и в глазах появилась та самая холодная тень, которая напоминала о его истинном возрасте и пережитых кошмарах.

— Ему, — произнёс он наконец, и каждый слог был отчеканен из льда, — ничего. Ни слова, ни взгляда, ни намёка на то, что он существует в твоём мире. Это лучший подарок. И для него, и для тебя. Любое внимание с твоей стороны он воспримет как интерес. А интерес Сайласа — это последнее, чего тебе нужно.

Я сглотнула, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Он был прав. Сто раз прав.

Несмотря на хрупкое перемирие между нами и уроки, оказавшиеся чертовски полезными, я всё ещё не верила ему. Верить, что он просто хочет проводить время с нерождённой дочерью, которую узнал лишь пару месяцев назад, не хотелось. Даже если Елена, Джереми и Дженна постоянно мне на это намекают.

— Ладно, — я решительно удалила строчку из списка, а затем и вовсе очистила экран. — Всё. Миссия выполнена. Теперь можно и про десерт вспомнить? Ты же обещал.

Его лицо снова смягчилось, и он кивнул.

— Обещал. И знаю идеальное место. Пойдём.

Мы вышли из лавки, нагруженные пакетами, и снова окунулись в пестроту и шум Нового Орлеана. Я шла рядом с Элайджей, и странное чувство лёгкости наполняло меня. Несмотря на абсурдность всей этой ситуации с подарками и на Клауса где-то там, решающего свои тёмные дела... в этот момент всё было хорошо. Просто хорошо.

До тех пор, пока мои глаза не наткнулись на магазин часов. Прямо за стеклом, на бархатной синей подушке, покоилась пара. Женские часы украшал чёрный кожаный ремешок и тонкий серебристый циферблат, усыпанный крошечными бриллиантами рядом с римскими штрихами под сапфировым стеклом. Мужские же были выполнены из тёмного матового металла, с кожаным ремешком и сложным, но сдержанным циферблатом, где вместо цифр виднелись лишь намёки на римские штрихи.

Я краем глаза взглянула на руку Элайджи, где красовались его привычные, дорогие, но суровые и функциональные часы. А затем перевела взгляд на витрину. Эти были совсем другими. Они словно кричали без слов: «Бери нас! Мы созданы для того, чтобы отсчитывать вечность, а не деловые встречи».

А что, если и мне начать носить часы? Не как аксессуар, а как символ. Чтобы, глядя на них, я понимала, что моё время теперь будет длиться вечно. Не для того, чтобы торопить его, а чтобы ценить каждый спокойный миг вроде этого.

Я мигом схватила Элайджу под руку и затащила его в этот магазин, прямо на пороге громко заявив продавцу, который поднял на нас удивлённый взгляд:

— Эти часы на витрине! Я хочу их посмотреть!

Элайджа, слегка ошеломлённый моей внезапной решительностью, позволил себя вести. Его брови взлетели вверх, но в глазах читалось скорее любопытство, чем протест.

— Часы? — тихо переспросил он, пока продавец с почтительным трепетом извлекал хрупкие шедевры из-за стекла. — Неожиданный выбор.

— Очень даже ожиданный, — парировала я, уже протягивая руку, чтобы примерить женскую модель. Кожа мягко обняло запястье, бриллианты сверкнули, поймав свет. Они сидели идеально. Как будто были созданы для меня. — Если уж жить вечно, то стоит завести что-то, что будет напоминать, что время — это не враг, а... союзник. Которому теперь можно не подчиняться.

Я повернулась к нему, демонстрируя часы на руке.

— Ну как?

Элайджа смотрел не на часы, а на моё лицо. Его взгляд был мягким и задумчивым.

— Они прекрасны, — наконец сказал он. — И... да, подходят тебе. В них есть лёгкость, которой иногда не хватает в вечности.

— А эти, — я ткнула пальцем в мужские часы, которые продавец уже почтительно протягивал Элайдже, — будут тебе. На смену твоему суровому армейскому хронометру. Пора и тебе вспомнить, что время можно не только контролировать, но и... наслаждаться им.

Он замер, глядя на темный металл с кожаным ремнем. В его глазах мелькнула тень древней грусти, но я почувствовала как через нашу связь прошла волна тепла.

— Селеста, это слишком...

— Дорого? — перебила я. — Пожалуйста. Ты только что помог мне выбрать подарки для половины населения штата. Это моя благодарность. И, — я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — напоминание. Что у тебя есть кто-то, кто хочет дарить тебе красивые вещи. Просто так.

Элайджа замолчал. Он взял часы из рук продавца. Затем он медленно, почти ритуально, расстегнул свою старую модель и снял её. Новые часы он застегнул на запястье одним точным движением. Они выглядели на нём... иначе. Не как украшение, а как часть его. Элегантное продолжение изящной линии руки.

— Что скажешь? — спросил я, затаив дыхание.

Он поднял руку, повертел её, наблюдая, как свет играет на гранях.

— Они... лёгкие, — произнёс он наконец. — Неожиданно лёгкие.

— Вот и славно, — я удовлетворённо кивнула и развернулась к продавцу. — Упаковывайте те, что были на нём, пожалуйста. А эти мы носить будем. Сразу.

Пока продавец, слегка ошеломлённый, но безумно довольный, суетился с бумагами и коробками, Элайджа снова посмотрел на свои новые часы, а потом на мои.

— Парные, — заметил он тихо. — Люди могут подумать...

— Пусть думают что хотят, — махнула я рукой. — Главное, что мы знаем правду. Это не парные часы. Это... часы напоминания. О том, что у нас теперь есть время. И что мы можем тратить его на что-то хорошее. Например, на бенье.

Уголки его губ дрогнули в улыбке, и он кивнул.

— На бенье, — согласился он. — Это достойная цель для первого отсчитанного ими часа.

Мы вышли из магазина, и теперь на моём запястье тихо тикало что-то новое и вечное одновременно.

— Кстати, надо и Клаусу что-нибудь купить, — задумчиво проговорила я, разглядывая витрину соседнего магазина. Мысль о том, что я буду покупать ему подарок на его же деньги, казалась верхом наглости. Но, с другой стороны, разве это не идеальная ирония? Он обожает дорогие вещи и контроль. А я подарю ему что-то, купленное на его же счёт, тем самым поставив его в положение, где он не сможет ни отказаться, ни проконтролировать процесс выбора. Гениально и дерзко. Совершенно в моём стиле.

Элайджа тихо хмыкнул, а затем развернулся ко мне.

— Стоило об этом подумать до того, как покупать мне часы, — произнёс он.

И я тут же уловила по нашей связи лёгкую, тёплую волну смеха, скрывавшуюся за серьёзным тоном.

— Возможно, ты прав, — согласилась я, прекрасно понимая, что как только Клаус увидит эти часы, начнётся очередная сцена. — Я лучше спрошу у него, что он хочет. Вместо того чтобы бегать по всему Новому Орлеану и искать ему подарок. Не могу же я купить что-то банальное.

Банальность в подарке для Клауса была бы хуже прямого оскорбления. Он воспринял бы дешёвую безделушку как намёк на то, что я его недооцениваю. А что-то по-настоящему дорогое и вычурное... Ну, во-первых, у него всего этого и так было в избытке. А во-вторых, это выглядело бы как попытка купить его расположение. Что, впрочем, было бы недалеко от истины — если бы я вдруг решила это сделать.

Элайджа кивнул, его пальцы непроизвольно коснулись новых часов на запястье.

— Это мудрое решение. Спросить напрямую. Хотя будь готова, ведь он, скорее всего, ответит что-то вроде «Твоё вечное послушание» или «Голову моего врага на серебряном блюде».

Я фыркнула.

— Он уже получает первое в дозированных количествах. А второе... — я пожала плечами, — не в моём стиле. Я предпочитаю оставлять головы на плечах. Исключительно из эстетических соображений.

Мы шли дальше по улице, и я чувствовала, как лёгкость от нашего маленького шопинга медленно растворяется, уступая место более привычному, напряжённому ожиданию. Вечер неумолимо приближался, а с ним ужин и неизбежная встреча с Клаусом. И мои новые часы на руке внезапно стали казаться не символом вечности, а скорее бомбой замедленного действия.

— Ты волнуешься, — констатировал Элайджа, не глядя на меня. Его голос был тихим, но в нём не было осуждения. Просто факт.

— Он устроит сцену, — простонала я, потирая виски. Головная боль от похмелья давно прошла, но на смену ей пришла другая. Иллюзорная боль перед новой драмой. — Он увидит часы, поймёт, что они парные... или почти парные... и начнёт. С вопросами. С подозрениями. С этой своей ядовитой ревностью, которую он пытается выдать за заботу.

— Он не устроит сцену, — мягко, но твёрдо сказал Элайджа. Он остановился и повернулся ко мне, заставляя и меня остановиться. — Никлаус многое понял за последние месяцы. Он знает о нашей связи. Он знает, что я — твой якорь. И он принял это. Часы... они не изменят этого факта. Они лишь подчеркнут его.

— Подчеркнут? — я недоверчиво подняла бровь. — Элайджа, это Клаус. Для него любая деталь — это повод для битвы. Особенно если эта деталь связывает меня с кем-то ещё.

— Связывает? — Элайджа прищурился, и в его глазах промелькнула редкая для него хитрая искорка. — Часы не связывают, Селеста. Они всего лишь показывают время. Наше время. И его время. Они не создают союзов, которые уже существуют. Они лишь... отмечают их. Для нас самих.

Я задумалась над его словами. Он был прав, конечно. Часы были просто вещью. Символом, который мы сами в них вложили. Для Клауса же они могли стать флагом на поле боя, который он непременно захочет захватить.

— Ладно, — вздохнула я, снова трогаясь с места. — Что будет, то будет. По крайней мере, бенье мы ещё не нашли. У нас есть оправдание для бегства, если всё пойдёт наперекосяк.

Элайджа усмехнулся, снова взяв меня под руку.

— Я знаю, где они будут идеальными. Прямо по пути к месту ужина.

Это звучало как обещание. И как напоминание: что бы ни случилось дальше, сегодня уже был хороший день. С книгами, с подарками, с тикающими на запястье напоминаниями о времени, которое теперь было нашим. А десерт... десерт был просто сладким бонусом.

Но в глубине души я знала, что Элайджа лукавил. Или, может быть, просто старался меня успокоить. Потому что, когда мы наконец добрались до того самого кафе, где я утром боролась с кофе и чуть не угробила официанта, Клаус уже заказал столик.

Пока мы подходили к столику, и я чувствовала, как с каждым шагом нарастает напряжение. Клаус уже сидел там, развалившись на стуле с видом хозяина мира, попивая что-то тёмное из бокала. Его глаза скользнули по Элайдже, по пакетам в наших руках, а затем остановились на моей руке. На тонком браслете из кожи и сверкающего металла.

Время замерло. Или, может, это просто мои новые часы решили сделать паузу, чтобы я успела оценить всю глубину надвигающейся катастрофы.

Клаус медленно опустил бокал на стол. Звук был тихим, но в неожиданно воцарившейся тишине, будто весь мир затаил дыхание, он прозвучал оглушительно громко.

— Ну что, — произнёс он сладким голосом, в котором, однако, явственно чувствовалась угроза. — Похоже, ваш культурный поход оказался... продуктивным.

Я собрала всё своё мужество, подняла подбородок и села на свободный стул напротив него.

— Очень, — парировала я, стараясь звучать непринуждённо. — Нашли книги, подарки для всех и каждого... и часы. Посмотри, — я протянула руку, демонстрируя их. — Разве не прекрасны? Теперь я буду точно знать, когда ты начинаешь опаздывать на наши свидания.

Клаус не отвёл взгляда от моего запястья. Его глаза сузились, и в них вспыхнул тот самый, изучающий и опасный огонёк.

— Часы, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — И, если я не ошибаюсь, — его взгляд медленно переполз на запястье Элайджи, где красовалась мужская модель, — не одни.

Элайджа спокойно занял своё место рядом со мной, положив пакеты на свободный стул.

— Селеста посчитала, что нам обоим требуется обновить наши представления о времени, — сказал он, и его голос, не смотря на ситуацию, был ровным. — И выбрала достойный инструмент для этого.

— «Нам обоим», — Клаус повторил эти слова с особой, ядовитой интонацией. Его пальцы сжали ножку бокала так, что костяшки побелели. — Как мило. И, надо полагать, за мой счёт?

— Твоя карта действительно оказалась кстати, — кивнула я, не моргнув глазом. — Но не волнуйся, я оставила на ней достаточно для оплаты ужина. И, возможно, даже для десерта.

Я видела, как по его челюсти пробежала судорога. Он боролся с собой. С ревностью, с гневом, с этим древним, животным желанием заявить права на всё, что считал своим. Но он сдерживался. Потому что это был не дикарский ринг, а ресторан. Потому что рядом был Элайджа. Потому что... потому что за эти месяцы он научился хоть немного контролировать свои порывы. Когда дело касалось меня.

— Часы, — сказал он наконец, отрывая взгляд от моего запястья и переводя его на моё лицо. В его глазах уже не было ярости. Была лишь смесь обиды, досады и... понимания? — Они тебе идут, Искорка. Выглядишь... как будто наконец-то обрела что-то своё. Даже если это «своё» тикает в унисон с часами моего брата.

Это было неожиданно. Не взрыв, не сцена, а почти... принятие. Горькое, неохотное, но принятие.

— Спасибо, — тихо сказала я, чувствуя, как что-то сжимается у меня в груди. — И... не делай из этого трагедию. Это просто часы. Красивые, дорогие, но просто часы. Они не меняют того, что есть между нами.

Он посмотрел на меня, и в его бирюзовых глазах на секунду мелькнула уязвимость, которую он так редко позволял себе показывать.

— А что есть между нами, Искорка? — спросил он, и его голос прозвучал тише.

Я замерла. Это был вопрос, на который у меня не было простого ответа. Любовь? Слишком просто и слишком сложно одновременно. Страсть? Да, но не только. Привязанность? Ненависть? Вечная игра в кошки и мыши, где роли постоянно менялись?

— Запутанность, — наконец выдохнула я, и это было самое честное, что я могла сказать. — Глубокая, безумная, иногда мучительная запутанность. Которая, почему-то, делает меня... живой.

Клаус смотрел на меня, и черты его лица постепенно смягчились. Уголки его губ дрогнули в чём-то, что могло бы стать улыбкой, если бы это не выглядело так печально.

— Запутанность, — повторил он. — Да, это подходящее слово, — он отпил из бокала, затем поставил его на стол с твёрдым стуком. — Ладно. Часы — часами. А где мои бенье?

Я почувствовала, как огромная тяжесть спадает с плеч. Буря миновала. По крайней мере, на сейчас.

— В пакете, — сказала я, указывая на один из свёртков. — Самые свежие, самые лучшие в городе.

Элайджа, всё это время молча наблюдавший за нашей дуэлью, тихо вздохнул с облегчением.

— И, кажется, пора заказывать ужин, — добавил он, ловя взгляд официанта. — Пока пончики не остыли.

Клаус кивнул, и его поза снова стала расслабленной и уверенной. Маска снова была на месте. Но что-то изменилось. Какая-то грань была сглажена. Какое-то понимание достигнуто.

Мы заказали еду, разговаривали о пустяках, смеялись над какими-то глупостями. И я смотрела то на свои часы, то на часы Элайджи, то на лицо Клауса, и думала о том, как странно устроена жизнь. И вечность. Особенно когда её приходится делить с кем-то. С двумя кем-то.

Бенье, как и обещали Клаус и Элайджа, оказались идеальными: сладкими, воздушными, тающими во рту. Совсем не похожими на те, что я попробовала в прошлый раз, даже не успев распробовать вкус.

Я быстро достала телефон, сфотографировала наш стол и, отправив фото Дженне с подписью «Я ещё жива». Затем засунула аппарат в сумку, даже не дожидаясь ответа. Надеюсь, если случится что-то важное, она позвонит.

***

Когда сумерки уже во всю спустились на Новый Орлеан, Клаус после очередного телефонного разговора остался стоять на улице. Он смотрел через большие, как аквариум, окна кафе-ресторана на Селесту, которая методично уминала десерт за десертом. Казалось, она решила испытать на прочность и свой бессмертный метаболизм, и терпение местных кондитеров, стремясь, как она сама сказала с набитым ртом, «Запомнить в этой поездке хоть что-то, кроме твоих бесконечных игр в солдатики с Марселем». Её способ бунтовать был таким... сладким. Буквально.

«Запутанность», — мысленно повторил он её слово, переводя взгляд на пустой стул напротив. Тот самый стул, где должен был сидеть его брат, деливший с ней стол ещё пару минут назад. Теперь его не было. Осталась только изящная фарфоровая чашка с недопитым эспрессо. Пустота на том месте была красноречивее любых слов.

— Никлаус, — раздался за его спиной голос брата. Его появление, впрочем, не стало неожиданностью.

Скорее всего, Элайджа вышел за ним, чтобы ещё раз, с присущим ему стоическим спокойствием, объяснить про эти чертовы часы. Чтобы Клаус не сплетал из ничего очередную паутину подозрений, когда на него накатит особенно острый приступ паранойи.

Клаус отлично понимал, что Искорка, скорее всего, действовала по своему обычному, импульсивному принципу «Увидела — понравилось — взяла». Она вряд ли вкладывала в этот жест какой-то тайный, двойной смысл или какую-то скрытую демонстрацию связи с Элайджей, которая была иной, нежели с ним. Она просто хотела сделать приятно. И, возможно, немного подразнить его.

Честно говоря, злиться было глупо. Он и сам жил по такому принципу, захватывая желаемое без долгих раздумий. Но... Но всё равно эта первобытная, животная искра ревности вспыхнула в груди сразу, как только он увидел эти два новых блестящих аксессуара на их запястьях. Элегантный символ времени, который они теперь делили. Без него.

Тогда, краем глаза, он скользнул взглядом по своей собственной, абсолютно пустой руке. Часы? Он их не носил. Зачем ему механизм, отсчитывающий то, что он считал неважным? Но в следующий миг в голове ярко, почти болезненно, вспыхнула мысль: «А что, если купить не часы? А что-то другое? Нечто такое, что с первого взгляда говорило бы — она моя. Без вариантов. Без двояких толкований». Что-то, что заставило бы его внутреннего зверя успокоиться. Лечь у её ног, зная, что его право отмечено на всеобщее обозрение.

— У неё хороший вкус, — не поворачивая головы, ответил Клаус, его взгляд всё ещё был прикован к фигуре Селесты за стеклом. Она сейчас заказывала ещё один десерт, энергично жестикулируя официанту. Судя по всему, меню «всего и побольше» ещё не было исчерпано.

Он услышал тихий смешок у себя за спиной, а затем слова брата:

— Я и сам не ожидал. Это было слишком... быстро. У неё в голове даже мысли не промелькнуло, что она вообще хочет их взять. Она увидела, оценила и... приняла решение. За доли секунды.

— Импульсивность — это то, что ею отчасти управляет, — парировал Клаус, наконец медленно поворачиваясь к Элайдже. Он встретился с ним взглядом. В тёмных глазах брата не было ни триумфа, ни вызова. Только это вечное, спокойное понимание, которое было хуже любой насмешки. — И даже ты, брат, зная её внутренний мир как свои пять пальцев, не можешь её до конца просчитать. В этом её прелесть. И её проклятие. Для всех нас.

Элайджа кивнул, его пальцы почти незаметно коснулись новых часов на запястье.

— Да. И в этом её сила, и её слабость. Она действует по наитию, а не по плану. Часы — не намёк, Никлаус. Это просто... красивый предмет, который привлёк её внимание и который она захотела разделить. Не более того.

Клаус молчал, его бирюзовые глаза изучали лицо брата, а затем снова скользнули к окну. «Разделить». Это слово резануло. Она хотела разделить что-то с Элайджей. Даже если это что-то — всего лишь тикающая дорогая безделушка.

— Я знаю, — наконец сказал он, и его голос звучал устало, почти смиренно. — Не надо читать мне лекцию о несуществующих тайных смыслах. Я вижу её. Вижу, как она ест этот чёртов торт, будто от него зависит исход войны. В её голове сейчас нет места для сложных интриг. Там только сахар, сливки и, возможно, мысль о том, чтобы стащить со стола вилку на память.

Уголки губ Элайджи дрогнули.

— Вполне возможно. Но я этого тебе не говорил.

Наступила пауза. Вечерний воздух был тёплым и влажным, пахнущим рекой, жасмином и далёкой музыкой. Клаус снова посмотрел на свою пустую руку. На отсутствие там чего-либо, что могло бы составить пару тем часам на запястье его брата. И на её запястье.

Эта первобытная, глупая ревность жгла его изнутри, как плохо погашенный уголёк. Он ненавидел это чувство. Ненавидел ту уязвимость, которую оно в нём открывало. Но ещё больше он ненавидел мысль о том, что у неё и Элайджи теперь есть что-то общее, осязаемое. Какая-то маленькая, тихая тайна, в которую он не посвящён.

— Что, если купить не часы... — начал вдруг он, не сводя взгляда с окна, — а что-то другое? То, что бы сразу говорило, что она — моя.

Он произнёс это скорее в пространство, чем брату, почти не ожидая ответа. Это была собственническая, звериная мысль, вырвавшаяся наружу.

Элайджа не ответил сразу. Он сделал шаг вперёд, встал рядом с братом, тоже глядя на Селесту. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась сложная гамма эмоций: понимание, легкая грусть и что-то вроде... предостережения.

— И что это будет говорить, Никлаус? — спросил он наконец. — Что ты метишь свою территорию? Как животное? Она не вещь. И любая попытка надеть на неё «клеймо» вызовет только её яростное, абсолютное сопротивление. Ты же её знаешь.

— Знаю, — сквозь зубы процедил Клаус. — Но знать и терпеть, это разные вещи.

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти едва не прорезали кожу ладоней.

— Она носит твои часы. С тобой у неё есть эта... тихая связь. А со мной? Со мной только драки, ссоры и эта чёртова «запутанность»!

В его голосе прозвучала неприкрытая боль. Та самая, которую он так тщательно прятал под слоями сарказма, ярости и показного высокомерия.

Элайджа повернулся к нему, и в его взгляде не было осуждения. Было лишь усталое понимание того, через что проходит его брат.

— У тебя есть с ней нечто большее, чем часы или какая-то связь, — сказал он мягко. — У тебя с ней есть огонь. Та самая искра, из-за которой ты и дал ей это прозвище. Она борется с тобой, спорит, бросает вызов. Она не боится тебя. И она позволяет себе быть уязвимой с тобой. И в гневе, в страсти, в тех немых минутах, когда вы просто молчите рядом. Разве этого мало?

Клаус зажмурился. Нет, этого было не мало. Это было всё. Но это было так... неосязаемо. Его природа требовала доказательств. Требовала знаков, символов, вещей, которые можно увидеть и потрогать.

— Я просто хочу... — он не закончил, потому что не мог подобрать слова. Хотел чего? Гарантии? Уверенности? От женщины, которая сама была воплощённой неопределённостью?

— Ты хочешь, чтобы у вас тоже было что-то своё, — закончил за него Элайджа. — Не общее со мной или с кем-либо ещё. А только ваше. Это нормально.

Клаус открыл глаза и посмотрел на брата.

— И что ты предлагаешь? Купить ей ошейник с гравировкой «Собственность Клауса»?

Элайджа на этот раз позволил себе лёгкую улыбку.

— Думаю, она предпочтёт ошейник надеть на тебя. И поводок. И выгуливать по Бурбон-стрит по воскресеньям.

Клаус неожиданно рассмеялся. Картина была настолько абсурдной и в то же время... до ужаса вероятной, что напряжение внутри него чуть ослабло.

— Это было бы зрелищно, — проворчал он, чувствуя, как уголки его губ против воли тянутся вверх. — Я на поводке. (Ты и так уже на поводке. Просто он невидимый)

— А она бы с удовольствием держала его в руках, — парировал Элайджа, и в его тоне звучала уверенность. — Потому что с тобой она может позволить себе быть той, кем является на самом деле — неудержимой, дерзкой и не признающей авторитетов. И ты, хоть и рычишь, принимаешь это. Это и есть ваше «общее». Не предмет, а... пространство. Пространство, где вы оба можете быть собой, не боясь быть уничтоженными.

Клаус задумался над этими словами. Пространство. Да, пожалуй, это было точное определение. Между ними всегда висела эта заряженная, опасная территория, словно поле боя, которое могло в любую секунду превратиться в брачное ложе. И на этой территории не было места для посторонних. И даже для Элайджи с его тихой, ментальной близостью.

Он снова посмотрел на Селесту. Она только что закончила очередной десерт и, облизывая ложку с видом абсолютного, детского блаженства, поймала его взгляд через стекло. И, о чудо, подмигнула ему. Этот простой, глупый жест разрядил остатки напряжения в его груди лучше любых слов.

Он ответил ей едва заметным кивком, и в уголках его глаз собрались привычные, насмешливые морщинки.

— Ладно, — сказал он, поворачиваясь к Элайдже. — Часы — её прихоть. Пусть носит. Но... — он прищурился, и в его взгляде вспыхнул знакомый опасный блеск, — если у неё когда-нибудь возникнет привычка дарить тебе что-то ещё... что-то более личное... Наше следующее «пространство» с ней будет значительно теснее. И в нём будем только мы двое. Несмотря на ваше родство душ.

Элайджа встретил его взгляд с невозмутимым спокойствием, но в глубине его глаз промелькнуло что-то... твердое.

— Я понимаю. И, поверь, у меня нет никакого желания расширять границы того, что у нас уже есть. Ей нужен я как... стабильность. Как тихая гавань. А тебе она позволяет быть бурей. И то, и другое, это части её. Бороться за то, какая часть важнее — бессмысленно. Они обе делают её целой.

Это было настолько мудро и настолько... чертовски раздражающе справедливо, что Клаусу снова захотелось зарычать. («Зарычать» не как зверь. А в смысле устроить скандал, напасть с обвинениями и всё в таком духе) Но он сдержался. Потому что брат, как всегда, был прав.

Он просто фыркнул, не в силах подобрать достойный ответ на такую убийственную логику. Вместо этого он снова посмотрел на Селесту. Она уже расплачивалась, отчаянно копаясь в сумочке, видимо в поисках его карты, которую он, к слову, уже давно считал частично её собственностью. Уголки его губ дрогнули.

— Похоже, наш дегустатор кондитерского искусства завершает свой набег, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучала привычная, слегка насмешливая нежность. — Пора возвращать её в отель. Пока она не решила купить это здание.

Элайджа кивнул, его взгляд тоже был прикован к ней. В его позе читалась та же самая, странно сочетающаяся смесь: восхищение её ненасытным аппетитом к жизни и тихая готовность в любой момент подхватить, если эта самая жизнь решит с ней сыграть злую шутку.

— Она оставила тебе чек за шоппинг? — с лёгкой иронией поинтересовался Элайджа.

Клаус лишь ухмыльнулся в ответ. Ответ был очевиден.

Дверь кафе распахнулась, выпуская наружу волну сладкого воздуха, смешанного с запахом кофе и её духов. Селеста вышла на улицу, слегка пошатываясь, то ли от тяжести съеденного, то ли от лёгкого головокружения после сахарной комы. Увидев их, стоящих в стороне, она приостановилась, её глаза внимательно изучила их лица, словно пытаясь прочитать результат их тихого совещания.

— Ну что, мальчики, — ее голос звучал чуть хрипловато от избытка сладкого, но с привычной дерзкой ноткой. — Договорились, кто будет нести пакеты? А то у меня руки заняты, — она потрясла увесистой кондитерской коробкой, перевязанной золотой лентой. — Трофеями.

Клаус перевёл взгляд с неё на Элайджу, затем обратно. В его глазах вспыхнул тот самый, игриво-опасный огонёк.

— Думаю, я могу помочь твоим рукам, — сказал он, делая шаг вперёд и забирая у неё не только коробку, но и её сумочку, которую он ловко перекинул через плечо с непринуждённостью, граничащей с наглостью. — Ты и так сегодня неплохо потрудилась, опустошая запасы города. Давай хоть что-то оставим будущим поколениям.

— Очень смешно, — она скривилась, но позволила ему это. Её взгляд скользнул по его руке, держащей коробку, затем по его лицу. — А что насчёт пакетов с подарками?

— Их понесёт Элайджа, — Клаус кивнул в сторону брата. — В наказание за соучастие в твоём сахарном безумии.

Элайджа, не проронив ни слова, отправился обратно за пакетами. Его лицо оставалось невозмутимым, но в его глазах читалось молчаливое согласие с этой странной, установившейся между ними троими иерархией.

Позже они пошли по направлению к отелю, погружаясь в густеющие сумерки. Селеста шла между ними, и её плечо время от времени слегка касалось то одного, то другого. Город вокруг них жил ночной жизнью, зажигая огни и наполняя воздух музыкой. Но в их маленьком трио царило своё, странное затишье после бури.

Клаус шёл, чувствуя вес коробки в руке и лёгкость от того, что ей не пришлось её нести. Он смотрел на её профиль, освещённый неоновыми вывесками, на новые часы, сверкавшие на её запястье при каждом движении руки. Ирония была в том, что теперь, после разговора с братом, эти часы больше не жгли его. Они стали просто частью её. Как её колючий характер, ненасытная любовь тратить его деньги и умение находить, а точнее создавать, проблемы даже в самом мирном уголке мира.

«Пространство», — мысленно повторил он слово Элайджи. Да. У них было своё пространство. Оно было завалено обломками ссор, усыпано искрами страсти и пахло дорогим бурбоном, ее духами и... сахарной пудрой. Но оно было их. И никакие часы, никакие связи или ментальные нити не могли отнять этого у него.

Селеста вдруг остановилась, уставившись на витрину ювелирного магазина, уже закрытого на ночь. За стеклом, в свете дежурной лампы, сверкало какое-то колье. Оно было, сложным и, должно быть, тяжёлым, но крупный камень цвета запёкшейся крови неотразимо притягивал взгляд.

— Смотри, — прошептала она, не отрывая взгляда. — Похоже на осколок ночного неба, упавший в лаву.

Клаус посмотрел на украшение, затем на её лицо, отражавшееся в стекле. В её глазах горел не жадный блеск, а чистое, почти детское любопытство и восхищение красотой вещи.

— Нравится? — спросил он, и его голос прозвучал тише обычного.

Она пожала плечами, наконец отрывая взгляд от витрины.

— Оно красивое. Но на мне смотрелось бы... как ошейник на диком звере. Слишком вычурно. Слишком... пытается быть главным. Но цвет камня... интересный.

«Интересный?» — мысленно спросил себя Клаус, снова присматриваясь к украшению. Камень был тёмным, почти чёрным, но отливал кровавым багрянцем. При детальном рассмотрении он заметил, что под определённым углом цвет камня меняется, становясь то чёрным, то алым, то тёмно-бордовым.

Элайджа, стоявший чуть поодаль, тихо рассмеялся.

— Точное наблюдение. Ты предпочитаешь украшения, которые дополняют, а не доминируют.

— Как и людей, — парировала она, бросая на Клауса быстрый, искрящийся взгляд. — В теории, конечно.

Клаус прищурился, но внутри разлилось тёплое удовлетворение. Она сравнила его с украшением. С тем, что «дополняет». Это был комплимент. В её стиле. Завуалированный, колкий, но комплимент.

— В теории, — повторил он, делая шаг ближе. — А на практике?

— На практике, — она повернулась к нему, подняв подбородок, — на практике ты больше похож на этот камень. Яркий, опасный и притягивающий взгляд, даже когда этого не хочешь. И, — она сделала паузу для драматизма, — тебя так же сложно игнорировать.

Он замер, глядя на неё. В сумерках её глаза казались ещё глубже и темнее.

Она улыбнулась, но не своей обычной дерзкой усмешкой, а чем-то более мягким и настоящим. Затем развернулась и пошла дальше, как будто ничего не произошло.

Они дошли до отеля в почти полной тишине, но это молчание было уже не напряжённым, а наполненным невысказанными мыслями и странным умиротворением.

В лифте Селеста прислонилась к стенке, закрыв глаза.

— Я, кажется, переборщила с эклерами, — простонала она. — Мой бессмертный метаболизм подаёт сигналы SOS.

— Значит, завтрашнее утро мы начнём с пробежки, — заявил Клаус, нажимая кнопку их этажа. — По набережной. В пять утра.

Она открыла один глаз, полный смертельной ненависти.

— Ты чудовище, — повторила она свои утренние слова.

— Это взаимно, — парировал он, но его рука уже тянулась, чтобы поправить выбившуюся прядь волос у её виска.

Элайджа наблюдал за ними, стоя в углу лифта. На его лице была та самая, лёгкая, почти незаметная улыбка человека, который видит картину, наконец-то сложившуюся в целое. Сложное, колючее, полное противоречий и скандалов, но целое.

Лифт остановился. Элайджа вышел первым, кивнув им на прощание.

— Спокойной ночи. Не сожгите отель ночью.

— Не даём обещаний, — буркнула Селеста, выходя вслед за ним, но её рука уже тянулась к руке Клауса, ища опоры.

Дверь в номер Элайджи закрылась. Они остались вдвоём в пустом коридоре. Клаус открыл дверь в их номер, пропуская её вперёд.

Внутри было тихо и темно. Только свет с улицы падал на пол слабыми прямоугольниками. Селеста сбросила туфли и направилась к мини-бару.

— Нет, — его голос прозвучал твёрдо, но без злости. Он выхватил у неё из рук миниатюрную бутылку виски, которую она уже успела схватить. — Сегодня достаточно впечатлений. И сахара, и... всего остального.

Она скривилась, но не стала спорить. Вместо этого она просто подошла к окну и уставилась на огни города.

Клаус подошёл к ней сзади, обняв за талию. Его подбородок коснулся её плеча.

— Часы тебе идут, — тихо сказал он прямо ей в ухо. — Но знай, что если они когда-нибудь остановятся... я подарю тебе новые. Какие захочешь. Только скажи.

Она обернулась в его объятиях, её лицо в полумраке комнаты было серьёзным.

— Они не остановятся, — прошептала она. — Потому что я не позволю. Так же, как не позволю тебе превратить наше «пространство» в клетку.

Он посмотрел в её глаза и увидел в них ту самую сталь, которую он так ценил. И ту самую уязвимость, которую она доверяла только ему.

— Договорились, — сказал он, и это было больше, чем просто слово. Это было обещание. Новая граница в их вечной, запутанной войне.

Он наклонился и поцеловал её. Но без привычной ярости или вызова. Просто лёгкий, нежный поцелуй, который обычно приходил после очередной страстной близости между ними.

***

Я снова оказалась в доме у Марселя, а точнее, в бывшей резиденции Майклсонов, где каждая вензельная буква на колоннах напоминала, чья это собственность. В этом была своя горькая ирония: Марсель так уверенно обжился в том, что по праву никогда ему не принадлежало. И теперь, когда хозяева вернулись, он даже не моргнул глазом и не предложил отдать им их владения...

Хотя...

«Кто бы говорил», — мысленно пожурила я себя, вспоминая про карты, которые оба Майклсона мне вручили и которым я до сих пор пользовалась.

На этот раз вместо весёлой, развязной пьянки с Кэтрин, Хейли и Камиллой (которая, признаться, оставила в памяти приятный, хоть и туманный след) я решила последовать за Клаусом в самое логово его «игры в солдатики». Мне нужно было понять, что за демон гонит его в эти политические дебри с Марселем, заставляет часами обсуждать границы и пакты, словно он не тысячелетний гибрид, а какой-нибудь цепкий управляющий недвижимостью.

Комната была наполнена напряжённым гулом низких голосов. Кроме нас с Клаусом, здесь были Элайджа, Марсель, Хейли рядом с каким-то... Джексоном и, конечно, Кэтрин. Она восседала в кресле, как кошка на солнышке, наблюдая за разборками с видом знатока, оценивающего особенно изощрённый спектакль. Они решали очередные надуманные проблемы между ведьмами, вампирами и оборотнями.

Я понимала рациональную часть: эго Клауса было уязвлено. Его же протеже вырос и построил своё королевство на обломках его империи. Теперь Клаус, как раненый лев, помечал территорию, пытаясь вернуть хотя бы видимость контроля. Ему нужно было показать, кто здесь альфа, кто здесь настоящая «главная шишка».

Но за этим фасадом, за этой показной игрой в стратега, я чувствовала нечто более глубокое, более... человеческое. И это пугало. Я быстро перевела взгляд в сторону Элайджи, мысленно послав ему тонкий, вопросительный импульс, стараясь не нарушить хрупкую тишину нашей связи:

«Он хочет остаться тут? В Новом Орлеане? Поэтому и играет с Марселем в эти игры? Это, можно сказать, шахматная партия, в которой он хочет выйти королём, ведь так?»

Через нашу связь пришла мгновенная, тёплая волна понимания, а затем его мысленный голос:

«Отчасти да. Но не всё так просто, Селеста. Это не только вопрос власти. Это вопрос... наследия. Всё, что построил Никлаус, всё, чего он достиг за столетия, было отнято, забыто или присвоено другими. Этот дом, этот город... Для него это не просто недвижимость. Это доказательство того, что он существовал. Что он оставил след. Марсель, живя здесь, стирает этот след. И Никлаус не может с этим смириться. Это как если бы кто-то поселился в твоих воспоминаниях и начал переписывать их по-своему».

Я незаметно кивнула продолжая наблюдать за разговором. Клаус сидел в кресле, как на троне, его поза была расслабленной, но каждый мускул, кажется, был напряжён. Он вёл переговоры с Марселем о границах охотничьих угодий для оборотней, о нейтральных зонах для ведьм, о правилах, которые должны были «обеспечить мирное сосуществование». Его голос звучал логично, убедительно, даже дипломатично. Но я видела огонь в его глазах. Не ярость, а холодную, расчётливую решимость. Он не просто хотел порядка. Он хотел, чтобы порядок этот был установлен им. Чтобы каждый в этом городе, от самого древнего вампира до юного оборотня, знал: настоящая власть вернулась. И её имя — Клаус Майклсон.

Марсель парировал с той же уверенностью, но в его глазах читалась настороженность. Он не был дураком и понимал, что Клаус не просто даёт советы. Он выстраивает плацдарм.

«А что, если он действительно захочет остаться? — снова мысленно спросила я Элайджу, чувствуя странный холодок под ложечкой. — Здесь, в этом доме, в этом городе? Со своей... империей?»

Пауза была чуть дольше на этот раз.

«Это возможно, — наконец ответил Элайджа. — Но я сомневаюсь, что это его конечная цель. Скорее... ему нужно доказательство. Себе и другим. Что он может вернуть то, что было его. После этого... после этого он, возможно, уйдёт. Или останется, чтобы править издалека. Но всё это — игра. Сложная игра, где каждый шаг это и проверка силы, и напоминание о прошлом, и... возможно, попытка что-то исправить. С Марселем. С тем, что между ними было».

«Исправить?» — мысленно переспросила я, смотря, как Клаус делает очередной ход в переговорах, уступая в чём-то мелком, но чётко обозначая свою позицию в главном.

«Марсель был ему как сын, — тихо напомнил Элайджа. — Их разрыв — одна из многих незаживших ран Никлауса. Эта игра... она не только о власти. Она о том, чтобы снова найти точки соприкосновения. Или окончательно определить границы. Чтобы понять, кто они друг для друга теперь. Враги? Соперники? Или... семья, которая просто слишком долго шла разными дорогами?»

В этот момент Клаус обернулся и встретился со мной взглядом. Его бирюзовые глаза на мгновение смягчились. В них промелькнуло что-то вроде вопроса: «Ты всё ещё здесь? Ты смотришь? Понимаешь?»

Я едва заметно улыбнулась ему и мысленно, не через связь с Элайджей, а просто в пространство комнаты подумала: «Играй, гибрид. Но помни, у меня на руке уже тикает твой счётчик. И я не люблю, когда партии затягиваются».

Он уловил мой взгляд, и уголки его губ дрогнули в той самой довольной ухмылке. Он кивнул и снова повернулся к Марселю. Его голос вновь приобрёл деловые и властные нотки.

Но теперь я смотрела на него другими глазами. Это была не просто игра в солдатики. Это была попытка восстановить связь с прошлым. Переписать историю. И, возможно, найти в ней своё место заново.

И я сидела здесь, в этом доме с чужими инициалами, наблюдая за тем, как мой гибрид играет в шахматы за своё наследие, свою семью и своё будущее. И понимала, что как бы ни закончилась эта партия, я уже была в ней фигурой. И не пешкой. Возможно, даже ферзём. Или тем, перед кем в конце концов склоняют голову оба короля.

Быстро взглянув на экран телефона, я убедилась, что мне никто не писал и не звонил. Это было странно. Даже Дженна не ответила. Неужели она так занята?

Засунув телефон обратно в карман, я машинально зацепилась взглядом за Кэтрин. Я заметила, как она с ленивым интересом наблюдала за нашим немым обменом с Элайджей и переброской взглядов с Клаусом. Её взгляд скользил между нами, словно она читала строки невидимого сценария, в котором мы все были актёрами.

Я, кстати, узнала от Хейли, как Кэтрин вообще оказалась тут, в компании короля Нового Орлеана. История была до смешного банальна и в то же время совершенно в её стиле. Она просто зашла в бар, где по совпадению (или по зову скучающей вампирской души) тусовался Марсель. Тот, судя по намекам, в тот момент пытался закрутить роман с Камиллой, или хотя бы наладить что-то, отдалённо напоминающее неформальное общение. Новые лица в городе, да ещё такие яркие, как у Кэтрин, сразу бросались в глаза. А когда это лицо принадлежало вампиру с аурой опасности и тайны... Марсель, как ответственный правитель, тут же подошёл "наладить контакты". Или, точнее, провести разведку боем, бросив парочку изящных угроз в стиле «не устраивай здесь цирк, а то разберёмся».

Кэтрин не стала оправдываться или огрызаться. Она просто рассмеялась. Или, точнее, помаялась над ним.

— Угрозы от малолетних вампиров, — сказала она, поправляя локон, — я перестала воспринимать всерьёз ещё до того, как твой дед научился ходить.

Это, должно быть, задело Марселя, но и заинтриговало. Разговор перешёл на другую тему, и Кэтрин как бы невзначай обронила, что знакома с Клаусом Майклсоном. Лично. Очень лично. Алкоголь и взаимное любопытство сделали своё дело, и каким-то неведомым образом эти двое оказались в одной постели. Просто секс, казалось бы.

Вот только Кэтрин и Марсель вскоре поняли, что их связывает нечто большее, чем минутная страсть. В другом они увидели своё отражение. Такого же хищника, играющего в бесконечную игру за власть, выживание и контроль. Они понимали друг друга на примитивном, инстинктивном уровне, где слова были лишь ширмой. Они подходили друг к другу, как части одного пазла.

Конечно, идиллии это не сулило. Они постоянно конфликтовали, спорили, испытывали границы. Марсель, как король, естественно, не позволял ей слишком явно вмешиваться в дела города. Она же стала скорее... теневым советником. Спутницей, которая в нужный момент могла подсказать, как лучше запугать соперника, подкупить союзника или красиво разрушить чужие планы.

Ни Камилла, ни Хейли не были до конца уверены в природе их связи. Любовники? Пара? Союзники по расчёту? Враги, временно заключившие перемирие? А может, и всё сразу.

Одно было ясно: это был союз, построенный не на чувствах, а на взаимной выгоде и безоговорочном признании силы.

Как ни странно... это вполне соответствовало темпераменту Кэтрин. И, если подумать... мои собственные отношения с Клаусом иногда напоминали нечто подобное.

Кажется, я и Кэтрин были похожи ещё сильнее, чем я думала.

Но, ладно. Отбросив в сторону всю эту романтику и политику, меня сейчас волновало другое.

Смутно вспомнив наш разговор в баре, когда мы только встретили Кэтрин и Марселя, я уловила одну важную деталь. Тогда, в пылу первых впечатлений и напряжённого обмена колкостями, она показалась незначительной. Но сейчас, спустя время, в голове что-то щёлкнуло. Будто шестерёнка, долго крутившаяся вхолостую, наконец встала на своё место. А над моим внутренним взором зажглась яркая, мигающая лампочка, которая так и вопила: «Эврика, чёрт возьми! Эврика!»

«Элайджа, — я снова мысленно обратилась к нему. — Помнишь наш первый день в Новом Орлеане? Когда мы встретили Кэтрин и Марселя. Тебе ничего не показалось странным?»

«Странным?» — мгновенно отозвался он в моём сознании, но я тут же уловила лёгкую, едва уловимую волну настороженности. Не защиты, а скорее... готовности к неприятному открытию.

«Вы все знаете, что я иногда могу назвать Давину сестрой. В школе её все считали нашей кузиной, — продолжила я, мысленно выстраивая цепочку. — И тогда, в баре, я тоже на автомате ляпнула что-то про «вторую сестру», даже не заметив. Но Кэтрин... Кэтрин не переспросила, кого я имею в виду. Не удивилась. Не попросила уточнить. Она просто приняла это как факт. Будто уже знала, о ком речь».

В мысленной тишине между нами повисла тяжёлая пауза. Я чувствовала, как его внимание сфокусировалось.

«Ты подозреваешь, что она следит за нами? — его мысленный голос прозвучал ровно, но в нём уже не было вопросов, только констатация факта. — Что у неё есть глаза и уши в Мистик Фоллс?»

«Определённо, — мысленно кивнула я, чувствуя, как тревога сжимает мне горло. — Если бы она следила только за Стефаном, я бы не удивилась. Но судя по тому, как легко она поняла меня тогда и не задала ни одного вопроса... её слежка направлена не на него. А на меня. Возможно, даже на Елену. И меня это, — я сделала мысленную паузу, подбирая слово, — не просто настораживает. Это пугает. Потому что я не знаю, зачем. Что ей от нас нужно? Почему она интересуется именно нами?»

По нашей связи прошла волна чистой, неразбавленной угрозы. Это была защитная реакция хищника, почуявшего опасность рядом со своей стаей. С его стаей. Я почувствовала, как его тело в реальном мире слегка напряглось, хотя внешне он оставался таким же невозмутимым, каким был минуту назад, внимательно слушая спор Клауса и Марселя о квотах на кровь.

«Это логично, — медленно, взвешивая каждое слово, продолжил он. — Кэтрин выживает за счёт информации. За счёт знания слабостей других. Ты — новая переменная в уравнении, которое она знала вдоль и поперёк. Неудивительно, что она заинтересовалась. Тем более, если она видит в тебе... родственную душу. В своём роде».

«Родственную душу? — мысленно фыркнула я. — Ты про то, что мы обе связались с Майклсонами и не сошли с ума? Это слабое утешение. Меня больше беспокоит объём её знаний. Она не просто знает, кого я называю еще одной сестрой. Она знает, кого именно я имею в виду. Значит, она знает о Давине. О том, кто она. И это значит, что у неё есть каналы информации, о которых мы не подозреваем. Или...»

Я замерла, новая, ещё более неприятная мысль осенила меня.

«Или она не просто следила издалека. Она входила в контакт. С кем-то из наших. И этот кто-то... мог рассказать ей больше, чем следовало».

Элайджа мысленно вздохнул, и этот вздох был полон тысячелетней усталости.

«Это будут первые вопросы, которые мы зададим ей, когда закончится это совещание, — мысленно пообещал он, и в его «голосе» зазвучали стальные нотки. — Мы будем говорить спокойно, но очень, очень настойчиво. У неё не должно быть иллюзий, что слежка за тобой или Еленой останется без последствий».

Я кивнула про себя, чувствуя, как тревога внутри меня немного утихает, сменяясь решимостью. Хорошо. Раз так, то мы будем выяснять. Прямо, в лоб, как и положено в этом мире хищников.

И в этот самый момент Кэтрин, как будто почувствовав тяжесть наших мыслей, оторвала взгляд от своего маникюра и посмотрела прямо на меня. Её губы растянулись в той самой, хитрой, кошачьей улыбке, которая говорила: «Я знаю, что ты что-то поняла. И мне интересно, что ты будешь с этим делать».

Я ответила ей точно такой же, ледяной улыбкой, полной немого обещания: «Приготовься отвечать, бабушка. Игра в молчанку закончена».

Клаус, заметив наш беззвучный обмен взглядами, нахмурился. Его взгляд метнулся от меня к Кэтрин, а потом к Элайдже. Он что-то почуял. Что-то опасное в воздухе, чего не касались их переговоры о границах и квотах.

Похоже, наш тихий "девичник" с допросом придётся отложить ненадолго. Сначала нужно было закончить с солдатиками. Но я уже знала, что как только последнее слово в этом споре будет сказано, у нас с Кэтрин состоится свой, отдельный и очень откровенный разговор.

И на этот раз скотч будет не обязательным условием.

Спустя ещё двадцать минут разговоров и угроз, которые ни к чему не привели, Хейли с Джексоном ушли к своей стае, оставив нас разбираться с напряжением, повисшим в воздухе. Я сразу же перевела взгляд на Кэтрин, которая что-то шептала Марселю на ухо, и та, будто почувствовав мой взгляд, подняла на меня глаза.

— Нам нужно поговорить, — сразу же начала я без предисловий, скрестив руки на груди. Ходить вокруг да около? Нет. Говорить с ней один на один? Тоже нет. Если Кэтрин затеяла свою игру, то играть я буду только на своих условиях, при всех свидетелях, чтобы каждый её шаг был как на ладони.

Элайджа встал, выражая своим спокойствием явную угрозу. Клаус пока ничего не понимал, но тоже насторожился, так же как и Марсель.

Кэтрин же расслабленно откинула волосы назад, и по её губам скользнула игривая улыбка.

— И о чём же ты хочешь поговорить? — поинтересовалась она, делая вид, что абсолютно не понимает причины такой внезапной серьезности.

— О том, почему ты следишь за нами, — чётко ответила я. — Поначалу я подумала, что ты просто поддерживаешь связь с Деймоном и он тебе сливает все сплетни. Но тогда бы ты не стала скрывать это. Ты бы сразу козырнула этим, бросила бы мне в лицо: «Ах, Деймон мне всё рассказал». Ты любишь демонстрировать свою осведомлённость. А тут ты промолчала. Значит, источник информации — другой. И он тайный.

В комнате на мгновение повисла тишина. Клаус наклонил голову, осматривая Кэтрин с новым интересом. Его бирюзовые глаза сузились, улавливая подтекст. Марсель, стоявший рядом с ней, тоже слегка подался вперёд. Его поза из расслабленной мгновенно стала собранной, готовой к рывку.

Кэтрин же сделала пару небрежных шагов в сторону, останавливаясь у пустого стула. Но она не села на него. Она села на стол, закинув ногу на ногу, демонстрируя полное пренебрежение к нарастающему напряжению.

— Неужели, — протянула она с преувеличенной, театральной иронией, — мне, как дальней, дальней родственнице, нельзя интересоваться успехами своей... семьи? Следить за твоими триумфами, переживать за неудачи? Всё в таком духе?

Я наклонила голову вбок, рассматривая её. Она не скажет просто так, это же Кэтрин. Она любит игры, и сейчас будет играть до последнего, отлично зная, что Марсель, скорее всего, встанет на её защиту, если Клаус сорвётся. Она рассчитывала на этот щит. Пора было этот щит сломать.

— Сядь на стул, — проговорила я спокойно, тоном, не допускающим возражений, заранее уловив в воздухе её вибрацию и ту едва заметную дрожь, что выдавала намерение продолжить спектакль.

Пора применять мои силы на полную.

Сайлас говорил, что мне нужно больше практиковаться. Учиться не просто влиять, а владеть. Не просто просить, а приказывать. И сейчас был идеальный момент.

Кэтрин мгновенно села на стул, сама не понимая, почему это произошло. Её тело подчинилось приказу прежде, чем сознание успело обработать сопротивление. Она подняла на меня недоуменный, а затем быстро сменяющийся настороженный взгляд. Улыбка сползла с её лица.

Я же поднялась с кресла и направилась к столу, за которым теперь сидела она, в то время как рядом стоял Марсель. Я почувствовала, как Элайджа бесшумно двинулся следом, занимая позицию слева от меня, создавая немую, но ощутимую линию фронта. Клаус медленно поднялся со своего места и, скрестив руки на груди, встал справа, замыкая треугольник. Его взгляд был прикован к Кэтрин, и в нём не было ни капли прежней снисходительности, а только хищная оценка угрозы.

— Объясни, — сказал Клаус. — И лучше, чтобы объяснение меня удовлетворило. Я терпеть не могу, когда кто-то рыщет вокруг того, что я считаю своим.

Марсель, видя, как его... союзницу, любовницу (называй как хочешь) прижали к стене, сделал шаг вперёд, но Клаус лишь бросил на него короткий, угрожающий взгляд.

— Это не твоё дело, Марсель, — прошипел он. — Это семейный разговор. Между ними. Не вмешивайся, если не хочешь, чтобы он перестал быть разговором.

Я остановилась прямо перед Кэтрин, глядя на неё сверху вниз. Теперь, когда она сидела на стуле, а я стояла над ней, её неприступность словно куда-то испарилась.

— Ты знала, о какой сестре я говорила в баре, — повторила я, не отрывая от неё взгляда. — Не о Елене. О Давине. Ты не спросила, и даже не уточнила. Ты просто знала. Значит, ты в курсе, кто такая Давина Клэр и как она оказалась с нами, — я сделала короткую паузу, позволяя этому утверждению повиснуть в воздухе. — Кто твой информатор, Кэтрин? И главное — зачем? Разве ты не клялась, что оставила Елену, Стефана и весь этот цирк в Мистик Фоллс в прошлом?

На мгновение в комнате повисла тишина, я и продолжила:

— Ты можешь сказать добровольно, — продолжила я, и мой голос приобрёл ту самую низкую, вибрирующую ноту, которую я только начала осваивать. — Или я заставлю тебя сказать. Я знаю, что все вампиры в этом городе пьют вербену. Чтобы Клаус не мог внушить им свою волю. Но моё внушение, — я чуть наклонилась к ней, — как ты уже поняла, действует иначе. Оно обходит эту защиту. Я могу заставить тебя выложить всё. До последней мысли. Даже то, что не будет иметь смысла для меня. Нужен ли тебе такой конфликт, Кэтрин? Прямо здесь и прямо сейчас?

Кэтрин сжала край стола так сильно, что казалось, будто он вот-вот пойдёт трещинами. Марсель, не сводящий с неё пристального взгляда, резко положил свою руку поверх её, не столько успокаивая, сколько сдерживая, напоминая о хрупком статусе-кво и о том, чья здесь территория.

— Ладно, — выдохнула она сквозь зубы. Я чуть расслабила плечи, но не отступила ни на шаг. — Две недели назад... меня нашла одна девушка. Она уверяла, что она... моя дочь.

Я застыла. Сердце на миг замерло, а затем забилось с удвоенной силой. Эта ситуация, этот сценарий был чертовски знаком. А затем в голове вспыхнуло имя, которое, казалось, выплыло из того потайного сейфа со спойлерами.

— Надя, — произнесла я, и моё собственное утверждение заставило меня нахмуриться. Звучало оно слишком уверенно.

Кэтрин вздрогнула, будто её ударили током. Все её попытки сохранить маску рухнули в одно мгновение. Она подняла на меня взгляд, в котором смешались шок, паника и что-то похожее на суеверный ужас.

— Откуда... Откуда ты можешь это знать? — её голос сорвался на шёпот.

Я не ответила. Вместо этого я выставила руку вперёд, не угрожающе, а как бы отсекая все лишние вопросы, возвращая разговор в нужное русло. Этот жест говорил: «Неважно. Продолжай».

— И что Надя тебе сказала? — спросила я, и тон мой не оставлял места для возражений.

Кэтрин бросила короткий, почти умоляющий взгляд на Марселя. Тот смотрел на неё с непроницаемым хмурым взором. Кажется, даже он, со всей своей осведомлённостью, не подозревал о существовании ее дочери.

— Она рассказала мне о Странниках. О группе, которой... нужны двойники. Зачем? Я не знаю. Но факт остаётся фактом. А раз я сама двойник Петровой... я автоматически стала мишенью. Поэтому Надя... — она сделала паузу, подбирая слова, — отправилась в Мистик Фоллс. Чтобы, скажем так... найти замену. Убрать меня с их радара, предложив кого-то другого.

— Ты предлагаешь подсунуть им вместо себя Елену, — с ледяным смешком проговорил Клаус. — Как остроумно, Катерина. Ничего не меняется. Вечная игра в подмену. Ты готова пожертвовать ей, чтобы спасти свою шкуру. Классика.

Кэтрин хмыкнула, но в этом звуке не было уверенности или дерзости. Это был нервный, сдавленный выдох. Затем она повернулась ко мне, её взгляд стал пристальным, будто она пыталась донести что-то очень важное, минуя сарказм Клауса.

— Не её, — чётко сказала она. — Их. Им нужны двойники. Один — двойник Амары. А второй... второй — двойник Сайласа. Елена и Стефан.

Её слова будто ударили меня по голове. В сознании что-то громко щёлкнуло и сдвинулось с мёртвой точки. Казалось, эти слова были тем самым ключом, который я бессознательно искала. Тем ключом, открывающим ящик Пандоры.

«Чёрт возьми! Странники! — мысль пронеслась вихрем, собирая воедино разрозненные обрывки знаний. — Им нужна кровь двойников... чтобы отменить магию ведьм! Или чтобы... чтобы освободить кого-то ещё? Кого?»

Обрывки мыслей стали медленно ускользать, словно дверь сейфа снова захлопнулась. Но Элайджа, конечно же, уловил их. Он сразу повернулся ко мне. Он понял. Понял, куда вела эта нить, раньше, чем я успела озвучить её вслух.

Клаус, не связанный с нами ментальной связью, но заметив наши напряжённые позы, резко перевёл взгляд с Кэтрин на меня, потом на Элайджу. Его инстинкты первородного хищника уловили опасность, которую мы ещё даже не озвучили.

— Что? — вырвалось у него. — Что вы двое поняли?

Я не ответила сразу. Мой взгляд был прикован к Кэтрин, которая сидела, наблюдая за нами с тем же хищным, расчётливым интересом. Она знала не всё, но знала достаточно, чтобы запустить этот маховик. И теперь, когда карты были раскрыты, она ждала нашей реакции.

— Им нужна не просто Елена и Стефан, — медленно проговорила я. — Им нужна их кровь. Кровь двойников. Чтобы провести ритуал. Ритуал, который может... отменить магию ведьм. Вообще.

Марсель резко дёрнулся, с громким скрипом двигая стул с места.

— Что? — его голос прозвучал громко, полный неверия и нарастающей ярости. — Отменить магию? Это безумие! Этого не может быть!

— Может, — холодно парировал Элайджа. — В книгах были упоминания о подобных... теориях. О возможности «очистить» мир от колдовства, вернув его к первозданному, «чистому» состоянию. Но для этого требуется сила, сопоставимая с силой самой природы. Или... особая жертва. Кровь, несущая в себе отпечаток древней магии. Кровь двойников.

Клаус медленно подошёл к столу, опёрся на него ладонями. Его взгляд был прикован к Кэтрин.

— И ты, зная это, — произнёс он, и каждый слог был наполнен ледяной яростью, — решила предложить им Елену и Стефана? В обмен на что, Катерина? На свою безопасность? На обещание оставить тебя в покое?

Кэтрин не смутилась. Она встретила его взгляд с вызовом.

— В обмен на время, дорогой Клаус. В обмен на возможность исчезнуть так, чтобы меня не нашли даже вы. А что до них... — она пожала плечами, и в её жесте не было ни капли сожаления, — они всегда находились в центре бурь. Ещё одна буря... что изменится? Тем более, — её взгляд скользнул по мне, — у них теперь есть могучие защитники. Не так ли?

Я уставилась на Кэтрин как на дурочку. Нет, она серьёзно сейчас играет в неуязвимую и бесстрашную Кэтрин Пирс?

— Хватит фарса, Кэтрин. Ты же сказала, что не знаешь, зачем им двойники, — я повернулась к Клаусу, стремясь перехватить нарастающую в нём бурю. Моя рука легла на его предплечье, сжимающее край стола так сильно, что дерево начало трещать. — Она спасала свою шкуру и не знала о последствиях. В этом нельзя её винить. Мы все так делаем. Всегда. Это инстинкт.

Клаус замер, его пальцы всё ещё впивались в край стола. Он перевёл взгляд с Кэтрин на меня, и в его глазах была ярость, но и понимание. Да, он тоже тысячу раз выбирал себя. Но это не значило, что он прощал это другим. Особенно когда речь шла об угрозе для тех, кого он считал своими.

Кэтрин, воспользовавшись моментом, медленно поднялась со стула. Её поза больше не была вызывающей.

— Я не знала деталей, — призналась она, и в её голосе впервые за весь вечер не было ни сладости, ни игры. — Я не думала, что это зайдёт так далеко. Я просто хотела... исчезнуть. По-настоящему. Без преследований, без вечной беготни.

— И для этого ты готова была пожертвовать ими? — тихо спросил Элайджа. В его голосе не было осуждения, лишь безжалостный анализ.

— Я готова была пожертвовать кем угодно, — честно ответила Кэтрин, и в её глазах вспыхнула та самая, древняя, выжженная пустота, которую она так тщательно скрывала под маской цинизма. — Пятьсот лет бегства учат одному: выживает тот, кто бежит первым. И не оглядывается.

Марсель молча наблюдал за ней, и на его лице читалась сложная гамма чувств: разочарование, жалость, и то самое понимание, которое приходит к тем, кто тоже знает цену выживанию в жестоком мире.

Кэтрин была тем, кем была. Продуктом своего времени, своих страхов и своей вечной борьбы. Осудить её было легко. А вот понять сложнее.

— Твоя дочь, Надя, — я перевела взгляд обратно на Кэтрин, — она в Мистик Фоллс прямо сейчас?

Кэтрин кивнула, на этот раз без колебаний.

— Да. Она должна была... оценить обстановку. И, если представится шанс, действовать.

— Без твоего одобрения? — уточнил Марсель, его голос звучал хрипло. Видимо, новость о том, что у его любовницы (или кем она ему была) есть взрослая дочь, которая к тому же занимается похищением людей, оказалась для него сюрпризом.

Кэтрин скривила губы.

— Она взрослая девушка. Делает то, что считает нужным. Я не контролирую её. Так же, как и она не контролирует меня.

— Прекрасно, — сухо заметил Клаус. — Значит, прямо сейчас в нашем городе орудует очередная авантюристка с миссией похитить двойников. И никто об этом не знает.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Елена. Стефан. Даже Джереми, Дженна и Давина могли оказаться в опасности, если эти «Странники» решат, что они полезны или просто помеха.

— Нам нужно возвращаться, — сказала я, и мои слова прозвучали слишком тихо. — Сейчас же.

Клаус кивнул, его лицо стало маской холодной решимости. Все личные обиды, игры в кошки-мышки с Марселем мгновенно отошли на второй план перед лицом новой угрозы.

— Я покупаю билет, — отчеканил он, уже доставая телефон. — Мы вылетаем в течение часа.

Элайджа уже мысленно просчитывал варианты событий и возможные угрозы.

— Нам нужно предупредить их, — сказала я, глядя на Кэтрин. — Ты дашь нам способ связаться с Надей? Или хотя бы её описание?

Кэтрин медленно покачала головой, и в её глазах больше не было упрямства.

— У меня нет с ней связи. Она найдёт меня, когда захочет. А описание... — она пожала плечами, — молодая, темноволосая, красивая, глаза... мои. Очень умная. И очень опасная. Как и все мы.

— Прекрасная помощь, — ядовито бросил Клаус, не отрываясь от экрана телефона. — Спасибо, что сузила круг поисков до «половины женского населения планеты».

Я бросила последний взгляд на Кэтрин. Она сидела, глядя в пустоту, и впервые за все время нашего знакомства я увидела её не хищницей, соблазнительницей или вечной беглянкой. Я увидела просто уставшую, испуганную женщину.

— Прощай, бабуля, — тихо сказала я. — На этот раз, кажется, надолго.

Она не ответила. Не подняла глаз. Она просто сидела там, в центре комнаты, которую сама же превратила в арену для своей последней игры. И проиграла.

Мы вышли на улицу, где уже темнело. Дорога обратно пролетела в напряжённом молчании. Никаких шуток, никаких споров. Только тихий гул двигателя и наши собственные, тревожные мысли.

Мы влетели в аэропорт, даже не думая о вещах в отеле. Времени не было. Быстро и без слов, каждый занял своё место в самолете, ожидая отлета.

Клаус сидел, уставившись в окно на проплывающие внизу огни, его пальцы барабанили по подлокотнику. Элайджа с закрытыми глазами, казалось, медитировал, но я чувствовала, как его ум сканирует все возможные сценарии, строит планы защиты, анализирует каждое слово Кэтрин на предмет скрытых намёков.

А я... Я смотрела на свои новые часы. Тихий, размеренный тик-так напоминал мне о времени, которого у нас, возможно, было не так уж и много. О времени, которое мы потратили на игры, на побег, на попытку забыться, пока настоящая опасность подкрадывалась к нашему порогу.

«Странники». Кровь двойников. Ритуал против магии. Каждый элемент этой головоломки был ледяной иглой в мозгу. Зачем им отменять магию? Что они надеются получить? Бессмертие? Власть? Или нечто более тёмное, более древнее? Я не помнила.

И Надя... Дочь Кэтрин. Ещё один игрок на поле, о котором мы даже не подозревали.

Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Не от страха. От ярости. Ярости на себя, за то, что позволила расслабиться. На Кэтрин, за её вечные игры. На весь этот безумный мир, который не давал и минуты покоя.

Поверх мое ладони легла знакомая рука. Я открыла глаза. Клаус смотрел на меня, и в его взгляде не было обычной насмешки или собственничества. Было понимание. И та же самая, кипящая ярость.

— Мы разберёмся, Искорка, — тихо сказал он, и его пальцы сомкнулись вокруг моих. — Сожжём их всех (Какие пророческие слова!), если понадобится. Но сначала — доберёмся до дома.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Потому что он был прав. Дом. Семья. Вот что имело значение сейчас. Всё остальное: интриги Кэтрин, амбиции Марселя и даже наши собственные сложные отношения — могло подождать.

Самолёт нырнул в облака, направляясь к Мистик Фоллс. Обратно в самое пекло. Домой.