Первая фаза

Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801

Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7597139509414841612?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Если найдете ошибки — пишите в комментариях.

Глава 26

Где-то в Мистик Фоллс

Сайлас сидел в доме Сальваторе с очередным стаканом бурбона в руках. Или это был виски? Чёрт его знает! Камин припекал, создавая уютную, интимную атмосферу, которая, казалось, была в этой гостиной всегда. У Сальваторе была дурная привычка задергивать почти все шторы в доме и зажигать камин, несмотря на то, что на улице было лето. Иногда это бесило. Очень бесило. Тем более, когда хотелось просто сесть и подумать в тишине. Но сейчас... сейчас звук огня и горящих поленьев в камине успокаивал его помутнённое сознание.

Утром через него прошёл целый шабаш ведьм, который, судя по всему, погиб не очень мирной смертью. Ему, в общем, было всё равно, как умирают сверхъестественные сущности, когда это не касалось его самого.

Он открыл глаза, уставившись в потолок. Сегодня в доме было слишком людно. Казалось, население особняка Сальваторе росло в геометрической прогрессии.

— Только не говори, что реально согласился пойти на свидание с барби-Клаусом? — удивлённо спросил Деймон, посмотрев на Энзо как на диковинную зверушку.

— А почему нет? — невозмутимо парировал Энзо, стоя у зеркала и поправляя свою куртку. — Тем более, это не совсем свидание. Мы просто договорились выпить. У Ребекки, знаешь ли, есть чувство юмора, в отличие от некоторых.

Деймон фыркнул, развалившись на диване в позе монарха на троне, и, не меняя позы, сделал глоток бурбона, медленно переводя взгляд на Сайласа.

— Неужели тебе так скучно без твоей язвительной дочери? — со смешком спросил он. — Ты второй день ходишь как неприкаянный. Нет, сходил бы кого-нибудь убил. Внушил бы кому-то совершить самоубийство, или что ты там умеешь. А ты сидишь тут чахнешь. Ты же древнее зло, как никак! Так соответствуй!

— Если ты сейчас не замолчишь, то я заставлю тебя снять кольцо, открыть шторы и стоять под солнцем до тех пор, пока с тебя не начнёт слазить кожа, — спокойно проговорил Сайлас, не отрывая глаз от бокала с... всё-таки с бурбоном. Точно. Это был бурбон.

В комнате на мгновение повисла тишина. Деймон и Энзо переглянулись, а потом Сальваторе, натянув на себя привычную ухмылку, поднял стакан в немом тосте, сделал глоток и проговорил:

— Всё же, она твоя дочь. Даже несмотря на то, что в ней нет твоей крови. Какая ирония.

Сайлас ничего не ответил. Он просто смотрел на пламя в камине, и его взгляд снова стал пустым и далёким, словно он видел не огонь, а что-то глубоко внутри себя.

Деймон, кажется, задел какую-то струну, но не ту, на которую рассчитывал. Не злобу, и не раздражение, а что-то более глубокое и неприятное. Это было странное, почти патологическое любопытство, смешанное с досадой.

Он привык к тому, что Селеста была рядом. Вернее, не совсем рядом — она держала дистанцию, кололась шипами и язвительными замечаниями, но она была. Постоянный раздражитель. Вызов. Живое напоминание о том, что даже у такого, как он, может появиться что-то... отдалённо напоминающее привязанность. Не к ней самой, конечно. (Конечно... Конечно, конечно...) К её потенциалу. К тому хаосу, который она носила в себе и который он с таким удовольствием наблюдал.

А теперь она уехала. С Майклсонами. В Новый Орлеан. И оставила после себя вакуум, который почему-то заполнялся не долгожданным покоем, а какой-то глупой, необъяснимой скукой.

Энзо, закончив с курткой, повернулся к ним.

— Ладно, джентльмены, я удаляюсь. Не сожгите дом в моё отсутствие. Особенно ты, — он указал пальцем на Деймона. — Если опять начнёшь эксперименты с алкоголем и зажигалками, я убью тебя, а затем лично найду способ вернуть тебя к жизни, чтобы убить снова.

— Обещания, обещания, — фыркнул Деймон, но в его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. С Энзо он, как ни странно, снова находил общий язык. Старые друзья, как-никак. Оба циники с извращённым чувством юмора.

Дверь закрылась за Энзо, оставив в гостиной двоих. Деймон изучающе смотрел на Сайласа. Его взгляд стал более пристальным и менее насмешливым.

— Серьёзно, старина, — сказал он наконец, отставив бокал. — Что с тобой? Она же вернётся. Скорее всего, ещё более невыносимой, чем была. Уж я-то знаю — поездки с Клаусом имеют свойство... обострять характер.

— Меня не волнует, вернётся она или нет, — солгал Сайлас, и его голос прозвучал на удивление плоско, без привычной ядовитости. — Меня волнует то, что я сижу здесь, в этом душном, пахнущем страхом и глупостью доме, и мне не на что посмотреть. Никаких интересных драм. Никаких новых страхов, которые можно было бы ковырять. Только ты и твои вечные, мысленные стенания о Елене. Это начинает надоедать.

Деймон скривился, но не стал спорить. В какой-то степени Сайлас был прав. Мистик Фоллс без Селесты и Майклсонов, устраивающих очередной скандал, казался... пресным. Даже с учётом того, что Ребекка и Кол теперь были в городе и периодически что-нибудь взрывали. (Фигурально выражаясь) 

— Скучаешь по своему личному проекту, — констатировал Деймон, и в его голосе уже не было насмешки. Было скорее понимание. Он сам знал, что такое привыкнуть к чьему-то присутствию, даже самому раздражающему. — Признайся. Тебе нравилось, что она тебя ненавидела, но всё же слушалась. Что она была твоим... творением. В каком-то смысле.

Сайлас медленно повернул голову и посмотрел на Деймона. В его зеленых глазах не было ни злобы, ни усталости. Был лишь холодный, аналитический блеск.

— Она никогда мне не принадлежала, — тихо произнёс он. — В этом была её прелесть. И её ошибка. Она думала, что использует меня, чтобы научиться защищаться. А я... я просто наблюдал, как она учится выживать. Это было... занимательно. Как наблюдать за тем, как дикий зверь впервые выходит из клетки. Будет ли он бояться? Нападёт? Или просто убежит?

— И что же она сделала? — спросил Деймон, заинтригованный.

Сайлас на секунду задумался, его пальцы медленно провели по краю бокала.

— Она построила свою клетку. Из тех, кого считала своей семьёй. И заперлась в ней добровольно. Глупо. Предсказуемо. И... отчасти восхитительно. Потому что даже в этой клетке она умудряется царапать стены и рычать на тех, кто пытается в неё заглянуть.

Деймон язвительно рассмеялся.

— Да уж, это про неё. Так что расслабься. Она своё рычание ещё не раз здесь проявит. Тем более, если Клаус и Элайджа вернут её с какими-нибудь новыми идеями о переустройстве мира.

— Возможно, — согласился Сайлас, но в его тоне звучала лёгкая, едва уловимая нота сомнения. Что-то было не так. Он чувствовал это древним, отточенным веками инстинктом. Тишина в городе была слишком... густой. Даже для Мистик Фоллс.

Он отставил бокал и поднялся. Его движения, как всегда, были плавными и бесшумными. Он мастерски умел наводить ужас одним лишь своим присутствием.

— Я пойду прогуляюсь, — объявил он, не глядя на Деймона.

— Надеюсь, не за новыми впечатлениями за счёт местных жителей? — крикнул ему вслед Деймон, но в его голосе не было настоящей тревоги, только привычная язвительность.

Сайлас не ответил. Он вышел на крыльцо, и его обволок тёплый летний воздух, пахнущий скошенной травой, соснами и... чем-то ещё. Чем-то металлическим, далёким, едва уловимым. Запахом магии. Но не той, к которой он привык. Не грубой силы ведьм или вампиров. Это была другая магия. Старая. Целеустремлённая. И абсолютно безэмоциональная.

Он замер, прислушиваясь к ночи. Город спал. Или делал вид. Но под этой обманчивой спящей поверхностью что-то шевелилось. Что-то, что не принадлежало обычному круговороту драм и страстей Мистик Фоллс.

Его губы растянулись в медленной, безрадостной улыбке.

«Интересно, — подумал он, растворяясь в тени деревьев. — Неужели скуке пришёл конец?»

И куда бы он ни шёл, его шаги неосознанно вели его в сторону дома Гилбертов. Просто чтобы проверить. Просто чтобы посмотреть. Ничего личного, конечно. Просто... любопытство.

В конце концов, если в городе затевается что-то новое, его «язвительная дочь», пусть и отсутствующая, наверняка окажется в центре событий. Или, что более вероятно, уже оказалась.

«Дочь», — мысленно, с горькой иронией и странной тяжестью на душе, повторил Сайлас, останавливаясь посреди ночной дороги, чтобы поднять взгляд в звёздное небо Мистик Фоллс.

Когда его только освободили из двухтысячелетней гробницы, когда он впервые ступил на эту проклятую, пахнущую сыростью и страхом землю, то сразу ощутил её. Эту старую, невидимую нить, что тянула куда-то из самой глубины его бессмертной души. Она была тонкой, как паутина, но невероятно прочной, как струна.

И какого же было его изумление, когда конец этой нити привёл его к обычной, на первый взгляд, рыжеволосой девчонке. Она казалась простой, жила своей глупой, суетливой человеческой жизнью, водилась в компании опасных тварей, которые, по всем законам природы и сверхъестественного, давно должны были разорвать её в клочья... Но нет. Что-то незримое не только удерживало её на плаву, но и магнитом тянуло его, Сайласа, к этому эпицентру абсурда.

Он чувствовал это как далёкий, назойливый звон колокольчика на самой периферии сознания. Ты слышишь его, но не можешь понять, откуда исходит звук. Это бесило до белого каления, сводило с ума, но при этом невероятно интриговало, затягивая на свою орбиту.

Сайлас был телепатом. Он мог заглянуть в голову любого живого существа на земле, прочитать самые тёмные тайны и самые постыдные желания. Кроме её. Её сознание было для него гладким, непроницаемым шаром, отражающим его же собственное любопытство. Это бесило ещё сильнее, но и разжигало интерес, заставляя на время забыть об истинной цели, чтобы кружить вокруг этой девушки, как коршун. В то время как она, казалось, даже не замечала его, погружённая в свои мелкие, бесполезные драмы.

Позже он смог прощупать почву через ту самую связь, которую эта глупая девчонка, сама того не ведая, набросила на Первородного вампира. Пришлось замаскировать операцию под атаку, а не под разведку, чтобы детально изучить ее.

Это была не просто нить. Это была удавка. Двусторонняя, затягивающаяся с каждым днём всё туже, удавка. И этот гибрид, чьи мысли он читал как открытую книгу... О, это был захватывающий спектакль.

Её душа была прикована к одному мужчине, в то время как сердце и плоть рвались к другому. А та всепоглощающая, звериная страсть, что кипела в сознании этого «другого», заставляла даже Сайласа, повидавшего всякое, чувствовать, как по спине ползут ледяные мурашки.

А потом пришла новость, которая перевернула всё с ног на голову. Она была его дочерью. Не по крови, не по рождению, а по факту самого акта творения. По факту её удивительного, невозможного существования в этой реальности. Аномалия...

Но в отличие от Селесты, которая, казалось, не придавала этому факту никакого значения (твердя о том, что между ними нет общей крови), Сайлас придавал. И очень много придавал. Даже когда яростно отрицал это в глубине души.

Это было сложно. Чертовски запутанно, даже для древнего существа вроде него. Но... когда он увидел, как Амара смотрит на неё... Его Амара, его вечная любовь и вечное проклятие. Две тысячи лет она чувствовала её душу, удерживала её рядом с собой в той пустоте, где была заточена. Именно этот якорь, эта случайная, необъяснимая связь отчасти держала сознание Амары на плаву, не давая ей окончательно сойти с ума от одиночества и отчаяния. Её существование спасло его возлюбленную. Но сделало картину в тысячу раз сложнее.

Иногда, в редкие минуты слабости, он позволял себе представить, как было бы, если бы она действительно родилась тогда его дочерью. Как бы он держал на руках этого хрупкого младенца с глазами его Амары? Она бы тогда выглядела иначе, возможно, больше походила на него... Хотя...

Он вспомнил её взгляд. Эти карие, бездонные глаза, что с таким прищуром и вызовом смотрели на него. В них была глубина Амары. Та же мудрость, та же печаль, скрытая за искоркой озорства. И характер... Порой он безумно напоминал его собственный.

Хотя, если быть до конца честным, эта девчонка, казалось, вобрала в себя все самые раздражающие черты: дерзость Деймона, сарказм его, Сайласа, и ту бешеную, собственническую одержимость, что пылала в гибриде... который стал неимоверно раздражать Сайласа именно после того, как он узнал, что все эти жаркие, хаотичные мысли в голове Клауса были посвящены ей.

Стоп! Хватит. Сайлас никогда не позволял своим мыслям заходить так далеко. Он решил ей помочь вовсе не из-за внезапно проснувшихся родительских чувств. Конечно, нет. Поверить в это было бы слишком просто и глупо.

Сайлас не был дураком. Он хорошо понимал холодную логику: бессмертие её души делало уничтожение Другой стороны невозможным по определению. Разве только если он не найдёт способ уничтожить Другую сторону изнутри... Чего он, конечно, тайно надеялся однажды достичь. Ведь Амара, его прекрасная, хрупкая Амара, рано или поздно умрёт, прожив свою короткую человеческую жизнь. И он захочет уйти вслед за ней, встретить её там, в ином мире, где она будет помнить только его.

Но сейчас... сейчас можно было просто подождать. У него было достаточно времени. Целая вечность в запасе.

Можно было учить свою «дочь» той силе, которую Сайлас всегда жаждал получить, но которая, как злая ирония судьбы, досталась именно ей. Она была его частью и частью Амары, сплавом их бессмертия и его изначальной, колдовской природы. Пройти мимо такого неограненного алмаза было бы верхом глупости.

И только иногда, в определённые, тихие мгновения, когда он видел её расслабленное, улыбающееся лицо или ловил отголосок её беззаботного смеха, он позволял себе на миг задуматься... Как бы она росла? С ним.

Её первые шаги по холодному каменному полу древнего храма. Её первое слово — наверняка колдовское заклинание, а не «папа». Её первая магия, первое успешное внушение... В его эпоху, с его руководством, она стала бы божеством. Существом, перед которым склонялись бы короли и колдуны, потому что её сила была фундаментальна, как закон природы.

И когда эти мысли ненароком уводили его в сторону тысячелетнего гибрида, которого он так презирал, Сайлас... вовсе не злился из-за того, что она проводит с ним слишком много времени. И он совсем не раздражался, видя, как они смотрят друг на друга. Это было бы слишком глупо. Слишком... по-человечески. Слишком ревниво.

Ведь она была для него никем. Так?

Верно?

Он медленно опустил взгляд с неба на тёмную улицу, ведущую к дому Гилбертов. Да. Конечно, верно. Она была проектом. Интересным, многообещающим, но всего лишь проектом. Источником развлечения в эти скучные дни. И если сейчас в городе затевалось что-то, что могло угрожать этому проекту... что ж, это было бы просто неразумно. С его стороны.

Сайлас сделал шаг вперёд, и его тень слилась с другими тенями ночи. Он не спешил. У него было всё время в мире. Но в его глазах теперь горел едва уловимый, острый огонёк. Не любопытства. И уж точно не родительской заботы. А вызова.

Кто-то осмелился нарушить его спокойное наблюдение. Кто-то решил поиграть с тем, что он, пусть и неохотно, начал считать своей собственностью. И Сайлас терпеть не мог, когда кто-то трогал его вещи.

Даже если эта «вещь» была колючей, язвительной и совершенно не признавала его авторитета.

В конце концов, какой смысл в бессмертии, если нельзя время от времени позволять себе немного... деструктивной опеки?

***

Бар Мистик Гриль

— Ладно, признавайся, — Энзо сделал ленивый глоток мартини, его взгляд, полный озорства и тёплой насмешки, скользнул по лицу Ребекки — Ты пригласила меня в это уютное, темное убежище, чтобы позлить своего брата? Или просто для атмосферы?

Ребекка ухмыльнулась и повторила его жест. Она тоже поднесла к губам свой бокал, но уже с вином. Затем её брови медленно поползли вверх, изображая чистейшее, отточенное веками недоумение.

— Ну и где ты взял такую дикую идею? — её голос был сладким, но игривым. — Мы же просто два одиноких вампира, коротающих вечер за хорошим напитком. Разве нет?

— Просто ходит один слушок... — задумчиво протянул Энзо, вертя в длинных пальцах пустую рюмку. Его тон был лёгким, но в словах слышалась сталь. — Будто твой брат, этот великий и ужасный гибрид, имеет дурную привычку... устранять твоих кавалеров. Превращать их в кровавое пятно на истории.

Ребекка презрительно фыркнула. Она плавно закинула ногу на ногу, и шелк её платья зашуршал, когда она откинулась на бархатную спинку дивана, спрятанного в одной из уединённых ниш бара. Её поза была одновременно расслабленной и вызывающей.

— Кавалеров? — она повторила слово, растягивая его, будто пробуя на вкус. — А мы уже зашли так далеко? Я припоминаю, ты говорил что-то про «просто выпивку». Или у тебя в голове уже созрел какой-то план, мистер Лоренцо?

Энзо быстро подмигнул ей. И в его тёмных глазах вспыхнули те самые опасные искры, что она так часто видела у Кола и Деймона. Не отвечая, он осушил свою рюмку одним точным движением, поставил её на столик и налил себе новую порцию прозрачной жидкости. Жест был красноречивее любых слов.

— Расслабься, ты будешь жить, — Ребекка махнула рукой, и браслет на её запястье мягко брякнул. — Ник сейчас... слишком поглощён. Своими проблемами. Или, вернее сказать, одной конкретной, колючей, рыжеволосой проблемой, — она мысленно фыркнула, когда в голове всплыл образ Селесты. Раздражение было привычным, почти уютным, как старый свитер.

— Да, видел, — Энзо снова принялся вертеть полную рюмку, но теперь его взгляд стал прищуренным. Он смотрел не на неё, а куда-то в пространство, будто заново перебирая в памяти кадры того вечера. — Эти двое... Странная пара. Напряжённая, как струна. Кажется, вокруг них всегда пахнет озоном после грозы.

— Странная? — переспросила Ребекка, и в её голосе зазвучала лёгкая, язвительная нота. — Я бы сказала: до мозга костей раздражающая, потенциально взрывоопасная и напрочь лишённая понятия о личных границах. Они вторгаются в пространство друг друга так, будто оно принадлежит им по праву рождения.

— Но они любят друг друга, — неожиданно, тихо и очень уверенно произнёс Энзо.

Он перевёл взгляд на Ребекку, и это был уже не игривый, а пронзительный, понимающий до боли взгляд. Взгляд человека, который когда-то сам горел в подобном огне и знал вкус этого чувства.

Ребекка застыла. Бокал в её руке остановился на полпути ко рту. На мгновение маска светской, циничной вампирши сползла, обнажив что-то более сложное и усталое. Она быстро оправилась, но Энзо уже всё увидел.

— Да, — выдохнула она наконец, и слово прозвучало почти как признание. — Любят. Даже если они никогда в жизни не скажут этого друг другу и будут изводить один другого до скончания своих бесконечных дней. Иногда я думаю... — она замолчала, беря в пальцы ножку бокала, будто ища в ней опору, — что Селеста — это кармическое наказание для Никлауса. Что он встретил её только потому, что Вселенная наконец-то взглянула на его самодовольную, вечно всем недовольную физиономию и решила: «А знаешь что? Хватит». А потом... потом я вижу, как он на неё смотрит. В те редкие секунды, когда думает, что никто не видит. И...

Она не договорила, отхлебнув вина. В её глазах плескалась странная смесь: досада, усталость от всей этой драмы и... что-то, отдалённо напоминающее грусть.

— И это должно быть обидно, — мягко, но настойчиво продолжил Энзо, ловя её взгляд. — Что теперь всё его внимание, вся эта бешеная энергия, которую он раньше тратил на тебя, на месть, на построение империй, теперь принадлежит ей. Что он забыл про свою единственную сестру.

Ребекка снова фыркнула. Но на этот раз с её губ сорвался не презрительный звук, а короткий, почти искренний смешок. Она игриво откинула волосы за плечо, словно откидывая невидимые проблемы.

— Обидно? — повторила она, и её губы растянулись в широкой, по-настоящему весёлой ухмылке. — Да ни капли! Ты хоть представляешь, Энзо, сколько изощрённых, блестящих способов я могу теперь придумать, чтобы поиздеваться над Ником? — она наклонилась к нему через столик, и её глаза сверкали, как у хищницы, учуявшей слабину. — При этом прекрасно зная, что мне за это ничего не будет. Она — мой самый надёжный щит. Самый бесценный козырь. Потому что теперь, когда он так одержим, он будет закрывать глаза на очень многое. Лишь бы его маленькая Искорка была довольна и не решила, что его семья слишком токсична.

Энзо неожиданно рассмеялся. И этот смех показался Ребекке вполне... красивым.

— А ты коварна. Я это ценю.

— Это не коварство, — Ребекка покачала головой, но её глаза блестели озорством. — Это стратегическое планирование. Тысячелетия жизни учат, что лучший способ выжить — это найти точку опоры. И, как оказалось, этой точкой может стать рыжая, наглая, саркастичная стерва, которая почему-то видит в моём брате... ну, я не знаю что. Нечто стоящее.

— А ты? — Энзо наклонился чуть ближе, и его взгляд стал изучающим. — Ты видишь в нём что-то стоящее? Или он для тебя просто брат, которого нужно терпеть?

Ребекка задумалась на секунду, её палец медленно водил по краю бокала.

— Он мой брат. Со всеми его чудовищными поступками, его эго, его маниакальной потребностью всё контролировать... и с теми редкими моментами, спрятанными так глубоко, что он и сам о них забыл, когда он мог быть... почти человечным. Почти хорошим. Мы прошли через слишком многое, чтобы я могла просто «терпеть» его. Это сложнее. Это как... хроническая болезнь. Ты привыкаешь к боли, к рецидивам, но уже не представляешь жизни без неё. Потому что это часть тебя.

— Поэтично, — заметил Энзо, и в его голосе не было насмешки. — И печально.

— Не печально, — парировала Ребекка, и её голос снова приобрёл твёрдые нотки. — Это просто факт. И теперь, с Селестой... эта «болезнь» обрела смысл. Он не просто выживает и не просто сеет хаос. Он... живёт. По-настоящему. Даже если это выглядит как вечная драка с тем, кого он, чёрт побери, любит. И это, — она сделала ещё один глоток, — чертовски забавно наблюдать. Особенно когда у тебя есть бесплатные билеты в первый ряд и гарантия личной безопасности.

Энзо снова рассмеялся и поднял свой бокал.

— За бесплатные билеты в первый ряд к вечной драме. И за умных женщин, которые умеют превращать свои слабости в оружие.

— За умных женщин, — согласилась Ребекка, чокнувшись с ним. — И за глупых мужчин, которые достаточно умны, чтобы это ценить.

Они выпили, и на секунду между ними повисло лёгкое, понимающее молчание. Оба были продуктами разных эпох, оба знали цену выживанию, оба умели находить удовольствие в мелких отмщениях и сложных играх.

— А что насчёт тебя? — вдруг спросила Ребекка, её взгляд стал игриво-оценивающим. — Что заставило тебя остаться здесь, в Мистик Фоллс, а не уехать? Помимо желания выпить с очаровательной вампиршей?

Энзо улыбнулся своей загадочной и, что уж греха таить, обаятельной улыбкой. В ней смешались ирония и что-то почти неуловимое. Возможно тень старой боли или тоски по прошлому.

— О, это долгая история. Полная разочарований, предательств и... неожиданных открытий. Но, если вкратце, я искал тишины. А нашёл... — его взгляд скользнул по бару, а затем по ней, — нечто гораздо более интересное. Хаос имеет свойство притягивать, знаешь ли. Особенно когда ты уже достаточно долго прожил, чтобы скучать по нему.

Ребекка кивнула, полностью понимая его.

Они посидели в тишине ещё пару минут, пока в баре не заиграла медленная, интимная музыка. Энзо неожиданно встал, протянул ей руку и с театральным изяществом наклонился вперёд, заведя одну руку за спину.

— Миледи, — произнёс он, и его бархатный голос звучал чуть тише, подстраиваясь под музыку. — Осмелюсь ли я надеяться, что вы подарите мне эту честь? Танец с самой очаровательной и самой опасной женщиной в этом, да и, пожалуй, в любом другом заведении?

Ребекка фыркнула, но всё же приняла его руку, вставая.

— Как остроумно. И как предсказуемо. Ты что, эту фразу из какого-то романтического фильма позаимствовал?

— Ни в коем случае, — с лёгкой ухмылкой парировал Энзо, уже ведя её к небольшому свободному пространству между столиками. — Это чистая импровизация. Подсказанная... твоими глазами. В них столько веков огня, что просто сидеть и пить кажется преступлением.

— О, боже, — закатила глаза Ребекка, но не сопротивлялась, когда его рука обвила её талию. Его прикосновение было уверенным, но не давящим. — Ты уверен, что в прошлой жизни не сочинял оды при каком-нибудь дворе?

— Может, и сочинял, — отозвался Энзо, ловко начав вести её в такт музыке. Его движения были плавными и выверенными. За века жизни он, должно быть, освоил не один десяток танцевальных стилей. — Но тогда все мои оды были бы посвящены одной женщине. И, боюсь, они бы выглядели куда менее поэтично, чем сейчас.

— Почему? — поинтересовалась Ребекка, следуя за его шагами с лёгкостью, которую давали столетия практики и врождённая грация. Она не танцевала так... давно. По-настоящему. Не для соблазнения, не для игры, а просто... чтобы танцевать.

— Потому что, — он притянул её чуть ближе, и его голос понизился, — поэзия хороша для описания идеалов. А реальные женщины... они куда интереснее. В них есть шрамы, острые углы, колкости и тайны, за которыми хочется следить вечно. И восхищаться.

Ребекка на секунду замерла в его объятиях, глядя ему в лицо. В его глазах не было привычного для неё голодного блеска мужчин, которые видели в ней трофей или вызов. Там было что-то другое. Уважение? Признание в ней равного? Существа, которое тоже навидалось столько, что стихи кажутся детской болтовнёй?

— Ты странный, Энзо, — наконец сказала она, и её голос потерял привычную насмешливую нотку. — И, возможно, опасный. Потому что говоришь то, что хочется услышать.

— Я говорю то, что вижу, — поправил он, слегка разворачивая её под рукой. Её платье шелестело, ловя отблески тусклого света. — А вижу я женщину, которая устала от драм, но не боится их. Которая умеет смеяться над собой и над теми, кого любит, даже если эта любовь причиняет боль. Которая, несмотря на все свои «тысячелетия опыта», всё ещё может удивиться простому танцу в захолустном баре.

Он снова закружил её, и мир на мгновение сузился до этого тёмного угла.

— Ты делаешь это нарочно, — прошептала она, но уже не сопротивляясь, а просто констатируя факт. — Ты выстраиваешь слова, как ловушку. Но знаешь что? Мне это... нравится.

— Рад это слышать, — улыбнулся он, и в этот раз его улыбка была не загадочной, а почти... искренней. — Потому что мне нравится то, как ты танцуешь.

Музыка медленно затихала, переходя в ещё более тихую, меланхоличную мелодию. Они остановились, но Энзо не отпустил её. Они просто стояли, почти обнявшись, в центре почти пустого бара, и Ребекка вдруг осознала, что не чувствует привычного желания отстраниться, пошутить или уколоть. Она чувствовала... покой. Странный, хрупкий, но настоящий покой.

— Спасибо за танец, — тихо сказала она, наконец отступив на шаг. Её пальцы ещё секунду задержались на его руке, прежде чем отпустить её.

— Это была моя честь, — с лёгким поклоном ответил Энзо, но его глаза всё ещё были прикованы к её лицу. — И, надеюсь, не последняя.

Ребекка улыбнулась. Но на этот раз её улыбка стала мягче, почти задумчивой.

— Посмотрим, — сказала она и, повернувшись, пошла обратно к их столику. Но прежде чем сесть, обернулась и добавила. — Но если ты когда-нибудь назовёшь меня «миледи» снова, я оторву тебе язык. Поэтично или нет.

Энзо рассмеялся, снова занимая своё место напротив.

— Обещаю. Только «очаровательная вампирша».

— Это уже лучше, — кивнула Ребекка, поднимая свой бокал. — Значительно лучше.

И именно в этот момент дверь бара с грохотом распахнулась, впуская струю ночного воздуха и... Сайласа. Тот не стал долго осматриваться, а быстро направился в нишу прямо к их столику, как будто знал, где они находятся. Возможно, действительно знал — он же телепат.

— Прерву ваше... милое свидание, — Сайлас язвительно усмехнулся, замечая, как плечи Энзо и Ребекки почти одновременно напряглись. — Но, к сожалению, у нас проблемы. Настоящие.

— А когда у нас в этом проклятом городе бывают не проблемы? — так же язвительно бросила Ребекка, даже не поворачивая к нему головы. Её голос звучал устало, но в нём плескалась знакомая волна раздражения. Энзо же, напротив, казалось, заинтересовался. Он поставил свою рюмку на стол и, скрестив руки на груди, откинулся на спинку дивана.

— Что случилось? — заинтересованно спросил он. — Сомневаюсь, что ты, Сайлас, снизошёл бы до разговора с нами, просто чтобы поболтать о погоде. Значит, случилось нечто из ряда вон. Не пришёл же ты жаловаться, что интернет в вашей древней обители внезапно отключился?

С губ Ребекки сорвался лёгкий, искренний смешок. И спустя миг, она всё же повернула голову в сторону незваного гостя.

— Эти проблемы, — ядовито произнёс Сайлас, делая ещё пару шагов к их столику, — касаются всех вас. Каждого, кто дышит, пьёт кровь, колдует или просто бродит по этим улицам. Судя по всему, в вашем милом городке завелись крысы. И не простые.

— Крысы? — нахмурилась Ребекка. — Какие ещё крысы?

— Очень наглые и проворные крысы, — подтвердил Сайлас. — И если они уже приступили к первому этапу своего плана, то скоро вам всем будет не до танцев и не до... флирта в полумраке.

Энзо только приоткрыл рот, чтобы задать уточняющий вопрос, как дверь бара снова, с тем же оглушительным треском, распахнулась. На пороге материализовалась фигура Деймона. В своей неизменной, кожаной куртке и фирменной, дерзкой усмешкой на лице, которая на этот раз не достигала глаз.

— А вот вы где, чёрт бы вас побрал! — провозгласил он, не скрывая раздражения, и крупными шагами направился к их компании. — Отличное время для приватной вечеринки! У нас, между прочим, проблемы!

— Мы, как ни странно, уже в курсе, — почти хором, с одинаковой усталой интонацией отозвались Энзо и Ребекка. Они обменялись красноречивым взглядом и синхронно поднялись с мест.

— О, так вы, значит, в курсе, — Деймон ядовито растянул слова, — что моего братца и Елену похитили, выкачали из них кровь и кинули, как мусор, где-то в глуши? Вы об этом в курсе?

Он прищурился, с трудом веря, что они и правда могли знать об этом раньше него. Стефан же сам связался с ним от силы пять минут назад, чтобы поделиться этой... просто замечательной новостью, чёрт бы её побрал!

— О чём ты? — голос Ребекки не дрогнул, он сорвался, став чуть выше.

Елена. И Кол... О, Боже, Кол уже наверняка всё знает. Естественно он знает.

А это значит, что всем им, каждому, кто окажется на его пути, несдобровать. Он не станет разбираться, кто виноват. Он просто начнёт уничтожать всех, кого увидит.

— Первая фаза началась, — спокойно произнёс Сайлас, как будто зачитывал приговор на суде. — И молитесь всем богам, которых вы когда-либо знали, чтобы вы все дожили до последней. Если она вообще наступит.

***

Где-то за пределами Мистик Фоллс

Стефан тяжело выдохнул, когда его телефон издал предсмертный, пронзительный писк и экран погас, оставив лишь чёрное, потухшее стекло.

«Хорошо, что хоть Деймону успел дозвониться, — устало подумал он, а затем перевёл взгляд на Елену, сидевшую на корточках у края грязной просёлочной дороги. — Хотя, стоило бы, наверное, попытаться связаться и с Колом. Потому что я на сто процентов уверен: как только он узнает о её пропаже...»

Стефан не стал додумывать. Его воображение услужливо нарисовало кровавые сцены: крики, звуки ломающихся костей, пожары, озаряющие ночное небо над Мистик Фоллс, и безумные, полные ярости глаза Кола. Нет. Лучше сейчас об этом не думать. Иначе сойдёшь с ума.

— Ты как? — с трудом выдавил он, пряча бесполезный аппарат в карман штанов. Елена была бледна как полотно. Но в отличие от него, она не была вампиром. Потеря крови для неё была не просто досадным неудобством — это была прямая угроза ее жизни.

— В порядке, — тихо, но чётко произнесла она, усаживаясь на старое, гниющее полено, бесцельно валявшееся у обочины, словно какой-то абсурдный дорожный знак. Она обхватила колени руками, пытаясь согреться. — Разве что начинаю ностальгировать по тем временам, когда Клаус брал у меня кровь в больнице. Там хотя бы было стерильно, комфортно... и мне за это платили.

Стефан фыркнул, и с его губ сорвался короткий, хриплый смешок, больше похожий на стон. Он присел рядом с ней на корточки, пытаясь ее поддержать.

— И сейчас ты, надо же, состоишь в отношениях с его братом, — продолжил он, пытаясь удержать этот циничный тон. — Который, кажется, в сотню раз опаснее и непредсказуемее того Клауса, которым нас всех пугали.

— И не напоминай, — простонала Елена, опустив голову на колени. Она убрала руки, чтобы поправить волосы, и её взгляд случайно зацепился за браслет на запястье. Подарок Кола. Он выглядел как простое, изящное украшение, но внутри скрывался потайной отсек с вербеной. Она провела пальцем по холодному металлу. — Он наверняка уже рыщет по кампусу в поисках меня. Искренне соболезную всем, кто неосторожно встал у него на пути в этот прекрасный вечер.

Она говорила это с лёгкой, попыткой улыбнуться, но в её глазах, которые Стефан видел даже в полумраке, читалась неподдельная тревога. Но не за себя, как можно было подумать вначале, а за того, кто мог по незнанию или по глупости пострадать от сметающей всё на пути ярости Кола. И за него, Стефана, который сейчас был здесь.

Они посидели в тишине ещё несколько долгих минут. Дорога оставалась такой же пустынной, машин не было видно.

Стефан бросил на неё очередной осторожный взгляд, и слова сорвались с его губ раньше, чем он успел их обдумать или просто остановить.

— Ты с Колом... — он сделал паузу, боясь продолжить. — Ты... счастлива с ним?

Елена резко подняла голову. Её глаза, широко распахнулись, уставившись на него в немом недоумении, смешанном с лёгкой досадой.

— Стефан, — её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Я думала, что мы всё обсудили ещё тогда. Закрыли эту тему. Навсегда.

Ей было неловко. Этот разговор казался неуместным здесь, сейчас, когда они сидели на краю дороги, и не знали как скоро их найдут.

— Да, я знаю... — он потёр ладонью лицо, чувствуя усталость всех ста лет своей жизни. — Но иногда... иногда я задаюсь вопросом. Сложилось бы всё по-другому, если бы я тогда... не отпустил тебя? Или... С тех пор как в твоей жизни появился Кол, всё было уже предрешено? Будто он... расставил все точки над i, которые мы с Деймоном не могли расставить?

Елена фыркнула, но в этом звуке не было веселья. Затем, вновь коснувшись браслета, она села прямее, чтобы лучше видеть его лицо в лунном свете.

— Ты действительно думаешь, что дело в нем? Что это он всё изменил?

— Нет, — честно, почти с облегчением выдохнул Стефан. Он смотрел прямо на неё. — Я думаю, что всё дело было в Деймоне. И во мне. И в том, что мы... заставили тебя выбирать. С самого начала. Как будто твоё сердце было призом в соревновании, в котором мы оба были обречены проиграть.

Елена наклонила голову набок, с задумчивым прищуром смотря на Стефана. В её взгляде не было гнева, а только усталое понимание и легкая печаль из-за прошлого.

— Возможно... отчасти так и есть. Ты и Деймон... — она замолчала, подбирая слова, которые не ранили бы его. — Нет. Ты... Ты вошёл в мою жизнь, когда мне казалось, что я потеряла всё. Родители погибли. Сестра — в коме. Брат связался с дурной компанией... Я потеряла всё. И себя в том числе. А потом появился ты. И заставил меня снова... почувствовать. Ожить. Найти что-то хорошее в этом кошмаре. И я всегда буду тебе за это благодарна. Всегда.

Она снова замолчала, её пальцы продолжали бессознательно крутить браслет на запястье.

— А потом появился Деймон, и всё... осложнилось. Его чувства ко мне. Мои чувства к нему... — она вздохнула. — Да, я не хотела признаваться даже себе, но они были. И мне было стыдно за них. Потому что это казалось предательством. По отношению к тебе. По отношению к той стабильности, которую ты дарил... А потом... потом Селеста вернулась ко мне. Во всех смыслах этого слова. Она ворвалась, начала язвить, спорить, задирать... и заставила меня стать сильнее. Увереннее. И тогда казалось, что кроме неё и этой странной, собранной из обломков семьи, нет на свете ничего важнее... А затем она снова пропала. И я...

— Ты просила нас найти её, — мягко напомнил Стефан. — Потому что боялась за неё. Боялась, что Клаус может... причинить ей боль.

— Возможно, в этом была доля правды, — Елена покачала головой, и её голос прозвучал тише, чем она рассчитывала. — Но вторая часть правды была... эгоистичнее. Я просто боялась, что она бросит меня. Окончательно. Потому что я не справилась с ролью сестры. Потому что я была... слаба. Недостаточно сильна, чтобы удержать её рядом.

Внезапное признание обрушилось на Стефана, словно лавина. Он инстинктивно потянулся к ней, чтобы коснуться руки, обнять или утешить. Но также внезапно остановил себя на полпути. Нет. Не сейчас. Это не его право.

Он отвёл руку, сжимая её в кулак у себя на колене.

— После своего возращения Селеста... стала другой. Намного... сильнее. Твёрже. И её письмо, которое она мне оставила перед отъездом... Оно заставило меня бояться, что я действительно могу потерять её навсегда. Не потому что её убьют, а потому что она... перестанет во мне нуждаться.

Елена наклонилась вперёд, снова сжимая свои колени, словно пытаясь спрятаться, стать меньше или уйти от тяжести собственных слов.

— И тогда я наконец поняла. Что было эгоистично держать вас двоих на крючке моих сомнений. Что, что бы я ни сказала тебе или Деймону, я всегда буду чертой между вами. Разделяющей чертой. А потом, как ни странно, во время нашей... паузы, когда я искала Селесту, я поняла кое-что ещё. Что и я сама чего-то стою. Сама по себе. И что мне не нужно цепляться за кого-то лишь из страха потерять...

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не дала им скатиться.

— А вам с Деймоном... вам нужно держаться друг за друга. Вы братья. Вы — семья. А не враждовать из-за девушки, которая в итоге нашла свой путь... в стороне от вас обоих.

Она замолчала, переводя дух. Ночь вокруг была тихой, лишь ветер шелестел листьями деревьев где-то в темноте.

— А потом появился Кол, — тихо продолжила она, и её голос стал чуть теплее. — И он... Он не заставлял меня выбирать. Он не требовал, чтобы я была кем-то другим. Я до сих пор не знаю, почему он подошёл ко мне тогда, почему он вообще заинтересовался мной после встречи в спортзале. Возможно, я была интересна ему как очередной двойник Петровой. А возможно, он хотел понять, являюсь ли я такой же особенной, как Селеста... Не знаю...

Елена внезапно рассмеялась, будто вспоминая что-то забавное.

— Знаешь, как сильно я боялась его поначалу? Я не понимала, чего он хочет. Но он не давил, не пугал. Казалось, он нарочно злил меня или говорил какую-нибудь глупость, чтобы я расслабилась. Он смешил, иногда безумно раздражал, куда уж без этого... А потом... Потом я, прекрасно зная, кто он, стала смотреть на него не как на Первородного вампира или убийцу, а просто как на него. На Кола. Он заставлял меня чувствовать себя... собой. И чтобы я ни сделала, даже то, что казалось мне ужасным, он не осуждал. Напротив, он меня хвалил. Конечно, очень странным образом. Но... мне это нравилось.

Она замолчала, её пальцы снова затеребили браслет, но теперь движение было почти нежным.

— С ним я не чувствую себя сломанной, Стефан. Или хрупкой. Или той, за кого нужно постоянно держаться. Я чувствую себя... партнёром. Даже когда он ведёт себя как невыносимый, капризный ребёнок, что случается чаще, чем можно подумать, — её губы дрогнули в улыбке. — Но он и правда видит во мне силу. Тот самый стержень, который, как оказалось, у меня всегда был, просто я сама его не замечала. Он его разглядел. И для меня... этого оказалось достаточно.

Стефан слушал её, и внутри него что-то медленно, но верно умирало. Эта была не любовь. Уже нет... Та, как он теперь понимал, превратилась во что-то другое уже давно. А сейчас умирала последняя, упрямая надежда. Надежда, что всё ещё можно вернуть.

Но слушая её сейчас, он понимал: ничего уже не изменить.

Кол Майклсон не просто вошёл в её жизнь. Он дал ей то, чего не смогли дать ни он, ни Деймон: право быть слабой, сильной, глупой, злой и эгоистичной без осуждения. Без вечных взвешиваний на невидимых весах «хорошая девушка Елена» против «тёмной стороны». Для Кола, похоже, не существовало этих категорий. Была просто она. И этого ей хватало.

— Он любит тебя, — сказал Стефан, и это была не ревнивая констатация, а признание факта. Признание факта, от которого неприятно сосало под ложечкой.

— Да, — просто ответила Елена, и в её голосе не было ни сомнений, ни хвастовства. А была лишь тихая уверенность в своих словах. — А я... я люблю его. Настолько, что это даже пугает. Потому что он — это шторм. Непредсказуемый, хаотичный, иногда разрушительный, но мой шторм. И когда ты внутри этого шторма... ты чувствуешь себя живой. По-настоящему.

Стефан кивнул, глядя в темноту дороги. Где-то вдалеке наконец-то мелькнули фары. Спасение? Или новая угроза? Сейчас это уже не имело значения.

— Я рад за тебя, — произнёс он и к собственному удивлению понял, что говорит искренне. — И... прости меня. За всё. За то, что не смог быть тем, кто тебе был нужен.

— Не извиняйся, — Елена протянула руку и на секунду коснулась его запястья. Её пальцы были холодными. — Мы оба были не теми, кем должны были быть. Мы оба пытались впихнуть друг друга в рамки, которые нам не подходили. Но сейчас... сейчас всё на своих местах. Ты — мой друг, Стефан. Мой первый... практически во всём. И это навсегда.

Фары приближались, превращаясь в два ярких слепящих круга. Стефан напрягся, вставая и заслоняя Елену собой. Но когда машины, резко тормозя, выбросили на обочину гравий, из первой выскочил не враг.

Это был Кол.

Он вылетел из машины прежде, чем та полностью остановилась, его движения были размытым пятном даже для вампирского зрения Стефана. В следующий миг он уже был перед ними, и Стефан инстинктивно отпрянул, готовясь к удару, к проклятиям, или к той ярости, которую должен был испытывать тысячелетний вампир, обнаружив свою девушку в компании бывшего возлюбленного на пустынной дороге посреди ночи.

Но ничего этого не произошло.

Кол даже не взглянул на Стефана. Его внимание всецело принадлежало Елене. Он аккуратно взял её за плечи и начал внимательно её рассматривать, будто ища малейшую царапину, которая могла бы причинить ей боль.

— Ты ранена? — его голос был странно хриплым, лишённым привычной игривости. Стефан впервые видел его таким. — Они тебя тронули? Сказали что-нибудь?

Елена, ошеломлённая его внезапным появлением и этой странной, почти животной тревогой, смогла только покачать головой.

— Нет... нет, я... мы просто...

— Кровь, — перебил он, его взгляд скользнул по её шее, по рукам, ища признаки уколов или порезов. — Они взяли твою кровь.

Только сейчас Стефан заметил, что за Колом из других машин уже выскакивали другие. Среди них была Ребекка, с нескрываемой тревогой наблюдавшая за Еленой. Рядом стояли Энзо и Деймон — последний смотрел на Стефана с немым вопросом во взгляде. Из тени второй машины вышел даже Сайлас. Его лицо, как всегда, оставалось спокойным, но глаза внимательно оценивали обстановку.

— Это была молодая девушка, — быстро начал объяснять Стефан, понимая, что каждая секунда промедления может разжечь и без того тлеющую ярость Кола. — Я не знаю её имени. Она действовала слишком быстро, свернула мне шею прежде, чем я что-либо понял. Но она была вампиром. И судя по силе... довольно старым.

— Надя, — тихо, но чётко произнесла Ребекка, уже доставая из кармана платья телефон.

— Надя? — переспросила Елена, ещё сильнее прижимаясь к Колу, будто ища в его близости не только защиту, но и тепло. Он, не отрывая от неё взгляда, мгновенно снял свою куртку и бережно закутал её в неё, как в тёплый кокон.

— Ах да, наследница бессмертной стервы Кэтрин, — Деймон фыркнул, набирая номер. — Сюрприз-сюрприз. Яблочко от яблони, как говорится, недалеко падает.

— Её дочь... жива? — удивлённо спросил Стефан. Они все знали эту историю, которую когда-то, в порыве откровенности или манипуляции, рассказала сама Кэтрин. Но все они были уверены, что у Кэтрин не осталось никого. Что Клаус позаботился об этом, вычеркнув всю её прошлую жизнь в порыве мести.

— Как неожиданно оказалось — да, — подтвердила Ребекка, прислушиваясь к гудкам в трубке. На том конце наконец раздался щелчок, и её голос стал официально-деловым, но в нём слышалось напряжение. — Селеста, слушай. С Еленой и Стефаном всё в порядке. Живы, целы, если не считать стандартного вампирского кровопускания. Да, мы уже в процессе. Уже занимаемся поисками Нади.

Ребекка перевела взгляд на Деймона, который уже говорил с кем-то по телефону, мобилизуя, по-видимому, остальную часть их разношёрстной, но на редкость слаженной в кризисах компании. Ту самую, что снова стянули в Мистик Фоллс после тревожных звонков от Селесты (и не только). Теперь все они были на низком старте: Бонни, Кэролайн, Давина, Джереми, Дженна, Финн и, как ни странно, Тайлер с Мэттом.

Затем Майклсон неожиданно замолчала. Её взгляд ещё мгновение задержался на Деймоне, а затем медленно перешёл на Сайласа, стоящего поодаль. Без лишних слов она протянула ему трубку.

— Это тебя, — спокойно произнесла она.

Сайлас язвительно приподнял одну бровь, но, после секундной паузы, всё же принял аппарат. Он не сразу приложил его к уху, а на мгновение замер, словно настраиваясь на предстоящий разговор, и лишь затем поднёс трубку к виску.

— Говори.

Все присутствующие вампиры с их обострённым слухом могли с почти кристальной чёткостью расслышать голос Селесты на том конце линии.

— Мне удалось выяснить немного, — голос Селесты прозвучал резко. — Странникам нужна кровь двойников для какого-то ритуала. Я мало что помню из того... круговорота, но уловила суть: «Другая сторона», «освобождение» и... что-то вроде ритуала отмены. Отмены магии ведьм.

Она резко замолчала, и в наступившей тишине донёсся приглушённый, но яростный грохот чего-то металлического. Все вампиры тут же представили, как Селеста в порыве злости пинает мусорный бак. Или швыряет его телекинезом.

— Но в этом их гениальном плане есть один ма-а-а-ленький... Ладно, громадный изъян...

Сайлас, слушая ее, лишь усмехнулся уголком губ. Его взгляд скользнул по собравшимся, будто мысленно ставя на них невидимые метки.

— Им нужна кровь последних двойников, — спокойно, как будто объявляя прогноз погоды, произнёс он в трубку, но его слова явственно долетели и до всех остальных. — А в этом проклятом городке их, к несчастью, развелось слишком много.

На другом конце провода воцарилась мгновенная тишина, даже грохот прекратился. Затем Селеста просто выдохнула, и в этом выдохе Салас уловил всё: и ярость, и усталость, и понимание масштаба надвигающейся беды. Он, казалось, знал её гораздо лучше, чем готов был это признать.

— Нашли! — с широкой, почти радостной ухмылкой провозгласил Деймон, отключая свой телефон. — Бон-Бон её команда юных волшебниц захлопнули магическую ловушку, заточив её внутри. Она в той самой гробнице, где мы когда-то заперли Кэтрин. Что и говорить, яблонька от яблони, как я и говорил, недалеко падает.

***

Селеста

Когда мы прибыли в Мистик Фоллс, воздух встретил нас знакомой, тяжёлой сыростью и запахом сосен. Первым делом мы отправились в дом Майклсонов, чтобы мобилизовать там свою маленькую, но чрезвычайно опасную "армию".

Клаус, едва переступив порог, кивнул Элайдже и что-то прошептал тому на ухо, наклонившись так близко, что их виски почти соприкоснулись. Элайджа лишь слегка прикрыл глаза в знак понимания, а затем, достав телефон из внутреннего кармана, бесшумно вышел из дома. Клаус же плотно закрыл дверь в гостиную, словно отсекая нас от внешнего мира.

Я даже не заметила всех этих манипуляций, погружённая в свои дела, и в попытки пробиться сквозь туман в голове. Елена и Стефан были спасены и живы, это да. Но я всё ещё пыталась достать из памяти обрывки важной информации. Информации о Странниках, об их планах и об их слабых местах.

Но один факт действительно утешал меня: если им нужны были последние двойники, то Странники жестоко облажались... Идиоты. Они не учли, что в Мистик Фоллс двойников оказалось больше, чем грибов после дождя. Сайласа они убить не могли — он был бессмертен. Но Амара и Кэтрин... Вот о ком ещё предстояло подумать.

И в этот самый момент чья-то ладонь аккуратно легла мне на спину, выдёргивая меня из мыслей. Я вздрогнула от неожиданного прикосновения и недовольно, почти раздражённо, подняла на него взгляд.

— Селеста, — сказал Клаус, и в его интонации не было ни привычной насмешки, ни командных нот. — Нам надо поговорить.

«Селеста», — мысленно повторила я, ощущая, как что-то болезненное сжимается внутри от этого... отстранённо-официального тона.

Он называл меня «Селестой» только в двух случаях: когда был в бешенстве, готовом снести всё на своём пути, или когда речь заходила о чём-то настолько важном, что игры, маски и привычные роли были неуместны. Когда нужно было говорить начистоту. А разговоры начистоту с Клаусом Майклсоном никогда не сулили ничего хорошего. Особенно сейчас, когда за стенами этого дома сгущалась настоящая буря.

Я медленно, будто в замедленной съёмке, сделала рваный вздох, как будто пытаясь вдохнуть в себя больше воздуха перед прыжком в ледяную воду.

— Слушаю? — наклонив голову вбок, поинтересовалась я, стараясь вложить в голос только любопытство, а не тот ком тревоги, что застрял у меня в горле и мешал дышать.

Клаус не ответил сразу. Он сел на диван так близко, что между ними не осталось места ни для дистанции, ни для мысли о побеге, и этим движением заставил меня инстинктивно развернуться к нему всем телом.

— Мне нужно... поговорить. О нас, — он произнёс это с трудом, будто слова застревали в горле. — Точнее, о том, что между нами происходит.

Я замерла, сердце снова болезненно сжалось, предчувствуя неприятный разговор... Это было настолько неожиданно и так выбивалось из контекста текущей опасности, что я внутренне содрогнулась.

«Я ему надоела? Он что, решил поставить точку именно сейчас, когда всё рушится и нужна каждая пара рук? Или... он нашёл кого-то в Новом Орлеане? Не поэтому ли он затеял этот разговор именно сейчас? Чтобы закончить всё и вернуться обратно?»

Возможно, мои мысли были совершенно беспочвенны, и Элайджа от души бы посмеялся, услышав их. Но... Но другой причины, по которой он затеял этот разговор именно сейчас, я не видела. Или я просто не могла ее увидеть, слишком растерянная внезапным нашествием Странников. А теперь ещё и этим дурацким разговором «по душам».

Отлично, Селеста, просто замечательно! Включай свои лучшие механизмы саботажа именно тогда, когда нужна собранность!

Я вцепилась ногтями в мягкую кожу дивана, заставляя лицо оставаться спокойным, хотя внутри всё кричало.

— О нас? — я пыталась держать голос ровным, почти скучающим. — В самый разгар кризиса с похищениями и таинственными маньяками, которые, возможно, уже точат ножи? Ты выбрал чертовски романтичный момент для разбора полётов. Надо отдать должное.

Он не улыбнулся в ответ на мою язву. Не сверкнул глазами и не парировал колкостью. Его бирюзовые глаза, обычно такие яркие и насмешливые, сейчас были слишком серьёзными. Слишком... уязвимыми? Нет, не то слово. Открытыми. Как будто он на секунду снял все свои доспехи и все свои маски, ради этого разговора со мной.

— Этот «кризис» как раз и заставил меня кое-что понять, — сказал он, не отрывая от меня взгляда. Его пальцы беспокойно постукивали по собственному колену. — Когда я понял, что они взяли Елену... когда я представил на секунду, что это снова могла быть ты... — он сжал челюсти, и мускул на скуле дёрнулся. — Потому что если не сейчас, если не сказать это сейчас, то я, возможно, никогда не решусь поговорить с тобой об этом. И тогда... тогда это так и останется между нами. Невысказанным. Как заноза.

Я замерла. Странная тошнота подкатила к горлу, словно моё тело уже знало то, чего ещё не осознал разум.

— Когда я увидел на вас с Элайджей те часы, — продолжил он, и его голос стал тише. — Которые вроде как не планировались как парные, которые ты купила просто потому, что «понравились». Но всё равно... их наличие на вас вместе, этот немой, блестящий знак чего-то общего... это заставило меня задуматься.

Я застыла, чувствуя, как по спине пробежала ледяная волна. Не из страха. А из чистого изумления. Часы? Он завёл этот разговор из-за часов?

— О господи, — вырвалось у меня, и я закатила глаза так сильно, что на секунду мир потемнел. — Серьёзно? Мы на пороге войны со Странниками, Елену только что выкачали как апельсин, а ты устраиваешь сцену ревности из-за аксессуаров? Ты что, сошёл с ума окончательно?

— Это не ревность! — его голос прозвучал резко, с той самой опасной хрипотцой, что предшествовала урагану. Но он тут же взял себя в руки, сделал глубокий, явно ненужный вампиру вдох и продолжил уже тише. — Это не ревность, Селеста. Это... осознание. Символ.

— Символ чего? — фыркнула я, скрестив руки на груди. Внутри всё кипело. Я тут чуть не расплакалась, когда подумала, что он... А, неважно. Забудем. — Символ того, что у меня хороший вкус? Новость! У тебя тоже неплохой вкус, если забыть про твою тягу к барокко и позолоте.

— Символ связи, — перебил он меня, и в его глазах вспыхнуло что-то настолько яростное, что мне захотелось отодвинуться. — Видимой, осязаемой связи. Которая существует между вами. И которой... между нами нет.

Тишина в комнате стала настолько вязкой, что я услышала звон в ушах.

— Между нами нет связи? — повторила я, и мой голос прозвучал слишком тихо даже для меня.

«А как же все эти ссоры? Как же взгляды, от которых кровь стынет в жилах? Как же это странное, тягостное спокойствие, которое наступает, когда ты рядом, даже если мы молчим? Разве это не связь? Или... или это что-то другое? Что-то, чего он стыдится?»

Клаус, кажется, услышал этот вихрь мыслей (что было невозможно). Его губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но в ней не было ни капли веселья.

— Между нами есть драка, Селеста. Есть вызов. И есть эта твоя... «запутанность», которая вчера ещё устраивала меня. Есть желание довести друг друга до белого каления, а потом... — он замолчал, и его взгляд на секунду соскользнул на мои губы, прежде чем снова встретиться с моими глазами. — А потом собрать осколки и начать сначала. Это страсть. Это огонь. Но это не... не то спокойное понимание, которое видно со стороны, когда вы с Элайджей просто находитесь в одной комнате. Вам не нужны слова. Вам даже не нужны взгляды. Вы просто... знаете. А мы с тобой — нет. Мы гадаем. Мы предполагаем. Мы бьёмся головой о стену.

Я слушала его, и внутри что-то надрывно сжималось. Он говорил правду. Произносил вслух то, о чём я сама боялась думать. С Элайджей было легко. Слишком легко. Как дышать. А с Клаусом... с Клаусом было как ходить босиком по раскалённым углям. Болезненно и опасно. Но, чёрт побери... так, будто ты по-настоящему жив.

Я облажалась. Полностью облажалась. И как я не заметила этого раньше?

В нашей ярости и страсти, в этой вечной схватке слов, я забыла главное. Забыла о его чувствах. Я думала, ему достаточно наших скандалов, мнимых драк и примирений — этой странной, бурлящей смеси, что мы называли отношениями. Но это же Клаус. Клаус, который измеряет ценность всего в категориях вечного, неоспоримого владения. Клаус, которому нужно постоянно подтверждать свои чувства и намерения.

А что я ему дала? Колкости, сопротивление и редкие моменты уязвимости, которые тут же прятала за новой шуткой.

Я вспомнила его, сидящего на полу в гостиной, после того как Сайлас в моём облике вонзил ему в спину иллюзорный кол из Белого дуба. Я вспомнила пустоту в его глазах. Не ярость. Не боль от раны. А леденящий ужас от самой мысли, что он может потерять то, что уже считал своим. То, что и я уже считала своим, хоть и боялась в этом признаться.

«Прости, — мысленно прошептала я, ощущая, как в горле встаёт ком. — Прости, что забыла, как твоя любовь граничит с одержимостью. И как ты, никогда не говоря о ней прямо, демонстрируешь её каждым жестом, каждым взглядом, каждой своей тирадой о «собственности».»

Но я ведь тоже молчала. Несмотря на все мои рассуждения о прошлом мире, о терапии и самопознании, я так и не смогла до конца оставить в прошлом ту старую, испуганную Селесту, которая боялась. Боялась привязываться и боялась произнести вслух самое важное.

Ведь слова делают чувства реальными. А реальное можно потерять. Особенно когда твоя реальность, твои слова и чувства никому не нужны.

Клаус всё ещё сидел неподвижно, не отрывая от меня взгляда. Его спина была напряжена, будто он ждал удара. Ждал очередной колкости, насмешки или отторжения. А возможно, и слов о том, что это глупость, что он опять всё придумал, выдумал то, чего нет...

Но... я больше не могла так поступать. Не с ним. Не с тем, кто терпеливо, шаг за шагом, завоёвывал моё доверие. И не с тем, кого я сама... сама того не понимая, отталкивала прочь.

Я не стала просить прощения, не стала придумывать оправданий своему эгоизму. Я просто сделала шаг (не буквально) вперёд, и в следующий миг обняла его. Так сильно, как, наверное, не обнимала никого. Не для утешения. Не для того, чтобы что-то доказать. А потому что слова закончились, и осталась только необходимость стереть это расстояние, эту неуверенность, которая внезапно встала между нами, как ледяная стена.

Он застыл. Казалось, что даже его дыхание остановилось, хотя ему и не нужно было дышать. Затем его тело медленно, нерешительно расслабилось. Одна его рука осторожно легла мне на спину, а другая поднялась, коснулась моей головы и прижала меня ближе.

— Я не буду повторять твои пафосные слова про наш огонь, страсть и мнимые драки, — прошептала я ему прямо в грудь. — Тебе тысяча лет, ты и так всё прекрасно понимаешь. Просто я... всегда мечтала только брать. И получив в этом мире всё в полном объёме, я совсем забыла, что нужно ещё и отдавать.

Кажется, мой внутренний эгоист оказался слишком непреклонен.

Я медленно оторвалась от него, но не отпустила, а лишь откинулась назад, чтобы видеть его лицо. Мои ладони всё ещё лежали на его груди, будто пытаясь удержать там бьющееся с бешеной силой сердце, которое, я знала, у него вообще не должно биться.

— Я только беру, — тихо сказала я, и слова выходили рвано, будто я произносила их впервые в жизни. Что, конечно, так и было. — Беру твоё время. Твоё внимание. Твои деньги. Твою ярость. Твою... нежность, которую ты прячешь так, будто это контрабанда. Беру и даже не думаю, что, возможно, ты тоже чего-то ждёшь взамен. Не подарков, не часов... а...

Я замялась, не находя подходящего слова. Признания? Гарантий? Слов, которых я боялась произнести, потому что они делали всё настоящим. А в настоящем можно было получить по-настоящему больно.

— А? — хрипло подсказал он, и его руки легли поверх моих, удерживая их на месте.

— Знака, — выдохнула я. — Какого-то... знака, что этот огонь не просто догорающий костёр. Что за ним есть что-то ещё. Что-то, ради чего стоит обжигаться снова и снова.

Клаус смотрел на меня, и в его бирюзовых глазах бушевала буря. Буря облегчения, боли, гнева и чего-то такого тёплого и хрупкого, что у меня перехватило дыхание.

— Я тысячу лет не просил у людей знаков, — прошептал он. — Я брал то, что хотел. И если кто-то пытался не отдать — уничтожал. Но с тобой... — он покачал головой, и его губы искривились в горькой, почти невесёлой усмешке. — С тобой это не работает. Ты не отдаёшься. Ты сражаешься за каждый дюйм. И я не могу уничтожить то, что стало частью моего собственного... существования.

Он сделал паузу, его большой палец начал медленно, почти неосознанно водить по моим костяшкам.

— Эти часы... Они не сводят меня с ума потому, что они у Элайджи. Они сводят меня с ума потому, что их нет у меня (Тут речь вовсе не часах, а о их связи). Потому что у тебя с ним есть что-то тихое и нерушимое. А у нас... у нас только этот вечный шторм. И иногда, — он замолчал, и его взгляд стал отстранённым, будто он заглядывал куда-то глубоко в себя, — иногда я боюсь, что шторма недостаточно. Что однажды ты проснёшься и поймёшь, что устала от битв. И предпочтёшь... тишину.

В его голосе прозвучала та самая, древняя, затаённая неуверенность, которую он так тщательно скрывал под броней высокомерия и силы. Это было признание. Большее, чем любое «я люблю тебя». Это было «я боюсь тебя потерять».

Я не знала, что сказать. Все мои привычные колкости, все саркастичные отмашки казались сейчас не просто неуместными — они были бы предательством. Предательством этой странной, нагой честности, на которую он решился.

Вместо слов я подняла руку и коснулась его щеки. Он замер, его глаза расширились от неожиданности. Я редко касалась его так первой. Почти никогда.

— Ты идиот, — прошептала я, и в моём голосе не было злости. Была только усталость и что-то очень близкое к нежности. — Тысячу лет прожил, а так и не понял, что тишина бывает разной. У нас есть наша тишина, Клаус. Не спокойная. Не безопасная. Но наша. И её ни с чем не перепутать.

Он закрыл глаза, прижавшись щекой к моей ладони.

— Я не хочу терять тебя, — сказал он так тихо, что я скорее прочитала это по движению губ. — Ни в этой войне, ни в любой другой. Ни в шторме, ни в тишине.

— Тогда не теряй, — ответила я просто. — И перестань считать очки. Неважно, у кого какие часы. Важно, кто в чьей голове постоянно крутится, как назойливая мелодия. А я, — я слабо улыбнулась, — уже который месяц не могу избавиться от одной конкретной, очень наглой и очень опасной мелодии. И, кажется, мне это даже... нравится.

Он открыл глаза. И в них не было больше бури. Был просто... свет. Тот самый, опасный, хищный, но безоговорочно принадлежащий мне свет.

— Искорка, — прошептал он, и в этом слове снова было всё: и насмешка, и вызов, и та самая, редко произносимая нежность.

Снова не Селеста.

Он наклонился и поцеловал меня. И, несмотря на только что повисшую между нами тишину, его поцелуй был таким же властным и нетерпеливым, как всегда. Одна ладонь скользнула по спине, а вторая впилась в бедро, сжимая ткань джинсов и кожу под ней.

Через мгновение он сменил позицию, усадив меня на себя. Я не сопротивлялась, позволив сильным рукам переместить меня туда, где я чувствовала твёрдость его тела под собой. Его пальцы коснулись позвоночника, чуть ниже шеи, слегка надавливая. Я прогнулась ему навстречу, прекрасно зная, чего он ждёт.

Затем он оторвался от моих губ и прикоснулся своими губами к тонкой коже прямо под ухом.

— Сейчас не время, — прерывисто выдохнула я, осознавая сквозь туман наслаждения, что не против сейчас все бросить и просто остаться здесь, с ним, пока внешний мир не вторгнется снова.

— Они могут начать без нас, — прошептал он, его губы скользнули по линии челюсти к углу рта. — Думаю, часик без твоего вечного надзора они продержатся. Элайджа способен командовать парадом.

— Клаус, я думала, мы вроде как решили строить здоровые отношения, разве нет? — я попыталась отстраниться, и он, как ни странно, позволил мне это. Но его руки по-прежнему не отпускали мою талию, не давая далеко отдалиться, в то время как большие пальцы лениво выводили круги у меня на боках.

Он насмешливо фыркнул, а затем с неизменной хищной ухмылкой произнёс:

— Искорка, здоровые отношения с тобой невозможны, — шутливо начал он.

Я прищурилась и резко стукнула его по плечу.

— Но и со мной тоже, — он перехватил мою руку и прижал ладонь к своей груди. — Поэтому... иногда мы будем ругаться так громко, что стены в доме будут дрожать, а потом так же страстно мириться, что соседи будут вызывать пожарных, думая, что мы горим. А иногда... иногда мы будем вот так. Просто быть. Без шторма. Без ссор. Без необходимости что-то доказывать, — его голос стал тише. — И я предупреждаю заранее: я не собираюсь меняться. И не позволю тебе измениться до неузнаваемости. Ты останешься такой же колючей, саркастичной, непредсказуемой и безумно раздражающей. Потому что именно такой я тебя всегда хочу. Всю. Даже со всеми твоими демонами и шипами.

Я молча смотрела на него, чувствуя, как внутри что-то переворачивается и встаёт на свои места. Никаких обещаний вечной любви. Никаких клятв верности. Только суровая, честная правда: мы оба нездоровы. И наши отношения никогда не будут идеальными или правильными.

— Это жестоко, — наконец выдохнула я, но улыбка уже тянула уголки моих губ. — Приговаривать меня к вечности с тобой. Без права на условно-досрочное. Я подавала апелляцию?

— Отклонена, — мгновенно парировал он, его глаза сверкнули. — Коллегия судей в лице меня, самого себя и моего эго единогласно постановила: приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Теперь ты моя проблема. И я твоя. До скончания наших, весьма растянутых, веков.

Я рассмеялась. Это был смех облегчения. Смех от того, что наконец-то исчезла эта невидимая стена недоговорённостей.

— Ладно, — сдалась я, опуская голову ему на плечо. — Но если через сто лет я начну жаловаться, что ты ходишь по дому в одних носках и оставляешь чашки везде, ты сам будешь виноват. Ты был предупреждён.

Он рассмеялся в ответ, и звук его смеха вибрировал у меня под щекой.

— Через сто лет, Искорка, ты будешь жаловаться, что я слишком тихо хожу и пугаю тебя, когда появляюсь из ниоткуда. И что я слишком часто прячу пульт от телевизора, чтобы ты уделяла мне больше внимания.

— Подлец, — пробормотала я, но обняла его крепче.

Мы сидели так ещё несколько минут, пока реальность не начала медленно, но верно стучаться в нашу дверь. Шторм за стенами этого дома никуда не делся. Елена, Странники, кровь двойников... Всё это ждало.

Клаус первым нарушил тишину, его голос снова приобрёл деловые, командные нотки, но теперь в нём не было прежней отстраненности.

— Теперь, когда мы выяснили, что наша «запутанность» — это пожизненный приговор, — сказал он, осторожно отстраняя меня, чтобы посмотреть мне в лицо, — давай займёмся спасением твоей сестры и предотвращением очередного апокалипсиса. У нас есть война, которую нужно выиграть. И чтобы её выиграть, мне нужна ты. Со всеми твоими колючками, с твоей силой и с твоей... удивительной способностью сводить меня с ума в самый неподходящий момент.

Я фыркнула, но встала, чувствуя, как по телу разливается странная, почти эйфорическая лёгкость.

— Тогда пошли, — сказала я, протягивая ему руку. — Покажем этим Странникам, что бывает, когда трогают наше. И начнём, пожалуй, с того, чтобы найти эту Надю и объяснить ей, что забирать чужое без спроса — дурной тон. Особенно в нашем городе.

Он взял мою руку, его пальцы крепко сомкнулись вокруг моих. И в его улыбке было столько хищного предвкушения, что по спине пробежали мурашки.

— О, с превеликим удовольствием.

Дверь в гостиную распахнулась. На пороге стоял Элайджа. Его взгляд скользнул по нашим сплетённым рукам, затем поднялся к нашим лицам. И в его глазах я прочитала не ревность, не вопрос, а... понимание. И что-то вроде тихого, почти незаметного облегчения.

«Наконец-то», — донеслось до меня по нашей связи.

«Что, наконец-то?» — мысленно пробурчала я, чувствуя, как сквозь нашу связь прокатывается почти осязаемое облегчение. — «Не мог, что ли, намекнуть? Или сказать что-то вроде: «Дорогая Селеста, будь добра, приласкай моего брата, а то он скоро или начнёт выть на луну, или снесёт полквартала. Спасибо за внимание» Прям как в инструкции по уходу за капризным хищником».

По нашей связи прошла волна тёплого, беззвучного смеха. Внешне Элайджа лишь слегка приподнял бровь, и в уголках его глаз собрались знакомые морщинки.

«Если бы это сработало, я бы уже давно оставил тебе памятку под дверью с расписанием. Но с Никлаусом прямые просьбы имеют обратный эффект. Он начинает подозревать заговор, — мысленно парировал он, и в его голосе слышалась лёгкая снисходительность. — Иногда ему просто нужно... наткнуться на ответ самому. Даже если для этого потребуется довести себя до состояния раскалённой докрасна пружины».

— Я вижу, вы... всё обсудили, — вслух произнёс Элайджа, его бархатный голос был абсолютно нейтральным, но я уловила в нём едва заметную нотку одобрения.

Клаус фыркнул, но не отпустил мою руку. Наоборот, его пальцы сжались чуть крепче.

— Обсудили. Выяснили, что некоторые персоны склонны к излишней драматизации и самокопанию в самый неподходящий момент, — бросил он в сторону брата, но в его тоне не было прежней язвительности. Было скорее... смущённое признание.

— Это семейная черта, — сухо заметил Элайджа, поправляя манжеты. — К счастью, не все ей подвержены в одинаковой степени.

— О, заткнись, — беззлобно пробурчал Клаус, наконец отпуская мою руку, чтобы провести своей по моей спине. Я сразу распознала этот быстрый, почти незаметный жест. Жест, который говорил красноречивее любых слов: «Моя. Не тронь».

Я мысленно закатила глаза, но внешне осталась спокойной.

Элайджа, конечно, всё прекрасно понял. Он лишь слегка склонил голову, как бы говоря: «Как скажешь».

— Итак, — Клаус перевёл взгляд на брата, и в его глазах снова вспыхнул привычный, опасный блеск стратега. — Что удалось выяснить за время нашего... выяснения отношений?

Элайджа достал телефон, быстро пролистал что-то на экране.

— Надю заперли в той самом гробнице, где когда-то была заперта КатеринаОбожаю иронию.. Бонни и остальные уже на месте, но Надя молчит. Она не одна. Кол говорит, что рядом кто-то рыщет. И непонятно, друг это или враг.

— Отлично, — губы Клауса растянулись в той самой, хищной улыбке, которая обещала боль и разрушение. — Значит, у нас есть возможность устроить... почти семейную встречу Петровых. С элементами воспитательной беседы.

Я вздохнула, ощущая, как привычное адреналиновое возбуждение начинает смешиваться с тяжестью предстоящей драки, в которой мне, по сути, не было места. А значит, и волноваться не о чем.

— И что, планируем просто вломиться и оторвать всем головы? — поинтересовалась я.

— О, нет, — Клаус покачал головой, и в его глазах вспыхнули знакомые озорные искорки. — Сначала — разговор. Вежливый и культурный разговор. Мы же цивилизованные люди. Или почти. А уже потом... потом посмотрим.

Элайджа встретился со мной взглядом, и я уловила в его тёмных глазах ту же самую мысль: «Он врёт. Он планирует устроить бойню с первой же секунды».

Но я лишь пожала плечами. Иногда бойня была самым эффективным способом общения.

— Ладно, — сказала я, поправляя воображаемые доспехи (в моём случае это были просто джинсы, футболка и новая, странно успокаивающая тяжесть часов на запястье). — Тогда пошли вести культурный диалог. Только, чур, я начинаю. У меня для этой Нади особые слова нашлись.

Клаус ухмыльнулся, обхватив мою талию и притянув к себе.

— С превеликим удовольствием, Искорка. Покажи им, как мы разговариваем с непрошеными гостями в нашем городе.

***

Гробница, пещера или как это там называлось, была забита под завязку. Казалось, все сверхъестественные твари и их несчастные знакомые из Мистик Фоллс вдруг решили посетить увлекательное представление под названием «Разборки с дочкой-неудачницей Кэтрин Пирс». Ей-богу. Даже на самые громкие скандалы Майклсонов не собиралось такое количество зрителей.

Двое Сальваторе (Деймон, едва сдерживающий саркастическую ухмылку; Стефан с лицом, кричащим «я слишком стар для этого дерьма»), Кэролайн, ёрзающая от нетерпения, Тайлер, Бонни с сосредоточенным видом, Давина с Джереми, Энзо с Ребеккой (последняя смотрела на Надю так, будто та была особенно надоедливым насекомым). Елена, прижавшаяся к Колу, чьё выражение лица обещало медленную и болезненную смерть. Сайлас, прислонившийся к стене с видом зрителя на особенно заурядной пьесе. И даже, чёрт возьми, Финн с Дженной, которые сейчас столпились напротив невидимой стены, установленной кем-то из ведьм и не дающей Наде выбраться.

Пещера в присутствии такой компании внезапно стала теснее вагона метро в час пик. Воздух был густым от смеси самых различных запахов. И мне лучше не знать, из чего именно она состоит.

— Нет, серьёзно, зачем вы все тут собрались? — не выдержала я, разводя руками. Голос эхом отозвался от каменных сводов. — У вас других дел нет? Это что, экскурсия «Достопримечательности идиотских поступков» с гидом-ведьмой и угощением от вампиров?

Картина была настолько сюрреалистичной, что казалась почти нереальной. Как будто кто-то собрал всех ключевых персонажей плохого фэнтези-сериала в одной локации для грандиозного финала (Ха-ха-ха). Только финала пока не было. Была лишь Надя, зажатая в углу за магическим барьером, с той самой вызывающей ухмылкой, что когда-то была визитной карточкой её матери — Кэтрин.

— Атмосферу поддержать, — небрежно бросил Деймон. — Да и скучно стало. Твой ежедневный спектакль с гибридом закончился, нужны новые развлечения. А тут и декорации готичные, и персонаж новый. Почти как старая добрая Кэтрин, только свежее. Ностальгия, понимаешь ли.

Кол, стоявший рядом с Еленой и буквально излучавший волны ледяной ярости, метнул в его сторону убийственный взгляд. Деймон лишь ухмыльнулся в ответ, явно наслаждаясь моментом и тем, что может безнаказанно провоцировать кого угодно в этой тесноте.

— Это не спектакль, это операция по спасению, — фыркнула Кэролайн, скрестив руки на груди. — И некоторые из нас здесь, чтобы убедиться, что вы не убьете невинных. Опять.

— Ой, да ладно тебе, Кэр, — вздохнул Тайлер. — Ты же сама говорила, что скучаешь по драме. Вот тебе драма — в полный рост, с древними вампирами и разборками.

Бонни стояла чуть в стороне, сосредоточенно разглядывая барьер.

— На самом деле, — сказала она, не отрывая взгляда от невидимой стены, — я тут, чтобы гарантировать, что если кто-то всё же решит снести полгорода, то хотя бы не повредит исторические памятники. У меня на кладбище рядом предки похоронены.

— Приоритеты, я смотрю, у всех разные, — саркастично заметила Ребекка, прислонившись к стене рядом с Энзо.

— Я просто за компанию, — пожал плечами Джереми, стоя плечом к плечу с Давиной. Та внимательно изучала барьер Бонни, шепча что-то себе под нос — вероятно, анализируя заклинание. — И за попкорн, если кто-то вдруг предложит. Хотя, учитывая обстановку, вряд ли.

Сайлас, стоявший в самом темном углу, тихо рассмеялся.

— Идиллия. Просто загляденье. Одна большая, счастливая, дисфункциональная семья. Прямо хочется всех обнять и... задушить от умиления.

Финн, стоявший рядом с Дженной и державший её за руку с такой осторожностью, будто она была хрустальной, брезгливо сморщился, будто уловил запах, недоступный другим.

— Я здесь только для того, чтобы гарантировать, что моя жена не пострадает от последствий чьей-либо... излишней экспрессивности, — с ледяной невозмутимостью произнёс он. — И чтобы напомнить, что неконтролируемое насилие редко приводит к желаемым дипломатическим результатам.

Дженна потянулась и накрыла своей ладонью его руку, сжимающую её пальцы, а затем перевела взгляд на меня, Елену, Давину и Джереми.

— А я — чтобы убедиться, что мои племянники и племянницы не устроят тут таких разрушений, за которые потом придётся платить из моего кармана. Или, что хуже, объясняться с Лиз. Опять.

Я стояла, переводя взгляд с одного знакомого лица на другое, и чувствовала, как усталость от всей этой ситуации медленно сменяется странным, почти истерическим весельем.

— Боже правый, — прошептала я, закрывая глаза. — Это как съёмочная площадка самого дурацкого ситкома в истории. Только вместо смеха — вампиры, оборотни и угроза неминуемого кровопролития.

Клаус, стоявший рядом со мной и до этого молча наблюдавший за этим цирком, наконец не выдержал и фыркнул. Его рука легла мне на плечо.

— Знаешь, Искорка, — сказал он, и в его голосе звучала смесь раздражения и того самого редкого, почти человеческого недоумения. — Порой мне кажется, твоё главное сверхъестественное умение — не бессмертие и не сила. А умение собирать вокруг себя самое пёстрое, безумное и абсолютно несовместимое сборище существ, какое только можно вообразить. Это дар. Или проклятие. Я ещё не решил.

— Спасибо, что заметил, — пробормотала я, чувствуя, как от его прикосновения по спине пробегают приятные мурашки. В голове вспыхнуло воспоминание о нашем разговоре, или точнее, о его окончании, когда я сидела у него на коленях. — Но, может, всё-таки сосредоточимся на том, что за стеной? А то Надя, наверное, уже думает, что мы тут чаепитие с печеньем устроили.

Как будто в ответ на мои слова, из-за невидимого барьера донёсся приглушённый смешок. Надя перевела на нас взгляд, отделя каждому положенные секунды, и произнесла:

— Кэтрин была права, тут за двойника начнётся настоящая битва, — её голос был, как ни странно, довольным, словно она вовсе не переживала из-за толпы вокруг.

Я скривилась от этого тона, как от зубной боли, и перед глазами на мгновение промелькнуло воспоминание: та же гробница, тот же запах сырости и страха, и Кэтрин, такая же уверенная, за невидимой стеной. Дежавю в самом неприятном его проявлении.

— Ладно, ладно, оставим лирику, — я сделала пару шагов вперёд, к самому краю барьера, а затем, развернувшись к толпе, прошептала так, чтобы слышали все, — Кто вообще додумался запереть её именно тут? В этой проклятой гробнице? Это что, такая традиция? «Всех проблемных женщин семьи Пирс — в одну гробницу»?

Джереми, стоявший с Давиной, игриво поднял руку, как будто он был учеником на уроке, поймавшим внимание учителя:

— Я. Это была моя идея. Подумал, что это будет... иронично. По-символичному. Если мы запрём её там, где когда-то была заперта сама Кэтрин. Полный круг, так сказать. Поэзия мести. Или что-то в этом духе.

Я фыркнула. Кто-то из толпы, кажется, Тайлер, коротко рассмеялся. Деймон одобрительно кивнул, как старший товарищ, похваливший младшего за смекалку.

— Неплохо, младший Гилберт. Чувство стиля просыпается. Прямо как у меня.

Джереми лишь презрительно фыркнул, но в его глазах мелькнула искорка того самого, вечного подросткового противостояния. Они с Деймоном, кажется, никогда не поладят.

Я достала телефон, на экране которого горело единственное непрочитанное сообщение. Ответ на моё смс, которое я написала Кэтрин по пути сюда, почти не надеясь на ответ.

«Я скоро буду. Не трогайте её».

Коротко, по делу и без лишних вопросов, в духе: «Что вы, собственно, собираетесь делать с моей дочерью?»

— Ладно, хватит этого спектакля, — сказала я, поднимая голову и глядя прямо на Надю. — Мне кажется, ты действительно ничего не знаешь, — я сделала паузу, подбирая слова. — Ты пошла на это ради матери. Потому что знала или догадывалась, что Странникам нужен двойник. И хоть я до сих пор зла, что ты похитила мою сестру и подвергла её опасности, я вынуждена признать: вместо тебя это сделал бы кто-то другой. Более жестокий. Более слепой. Но ответь мне на один вопрос...

Я замолчала, пытаясь сложить все обрывки мыслей, догадок и того странного, интуитивного знания, что иногда всплывало из глубин памяти, в единую картину. Но сейф снова был закрыт. Наглухо. Никаких ярких воспоминаний, никаких чётких образов. Только смутное чувство понимания. И от этого чувства беспомощности внутри всё сжималось в острый, болезненный ком.

— Ты точно не знаешь, зачем им двойники? — наконец выдохнула я. — Конкретно. Что они планируют? Ритуал? Жертвоприношение? Что?

Вопрос был отчасти риторическим и даже глупым. Ведь если бы она действительно знала всю подноготную, весь масштаб их планов, то самолично подписала бы смертный приговор не только себе, но и своей матери. Никакая Кэтрин не стоила бы этого.

Но... я должна была спросить. Я должна была услышать это от неё. Потому что я почему-то знала Надю. Так же, как каким-то неведомым, смутным образом знала и Энзо, будто видела их где-то, в другой жизни, в другом цикле этой бесконечной истории. И я думала... нет, не думала. Чувствовала. Что-то внутри меня нашептывало, что Надя сделала это только ради матери. Из той самой, болезненной, слепой преданности, которая заставляет совершать немыслимое. И сделала бы всё что угодно, лишь бы Кэтрин была рядом. Жива и в безопасности.

— Нет, — спокойно, без колебаний ответила она. Её взгляд был прямым. — Я не знаю их планов. Не знаю деталей. Я знала лишь то, что им нужны двойники для чего-то важного. Большого. И я присоединилась к ним, чтобы найти свою мать. Кэтрин. А затем... когда узнала, что она им для чего-то нужна... что она в опасности... я решила...

Она замолчала, сжав губы. Но всем и так было ясно. Она решила просто заменить Кэтрин на Елену — и всё. Чистая, простая арифметика: один двойник вместо другого. Не было тут личной ненависти к Гилбертам, не было желания навредить именно Елене. Это реально было только одно: желание защитить свою мать. Даже если эта мать была Кэтрин Пирс.

Я засунула телефон обратно в карман и, собрав остатки решимости, громко хлопнула в ладоши. Звук громко прокатился по пещере, заставив некоторых вздрогнуть.

— Окей, внимание! — объявила я, привлекая всеобщие взгляды, которые снова блуждали или были прикованы к Наде. — Я хочу её отпустить.

В пещере повисло ошеломленное молчание. Даже Деймон перестал ёрзать.

— Я написала Кэтрин, и она скоро приедет за... — продолжила я, но меня перебили.

— Она не вернётся, — чуть громче, чем, видимо, рассчитывала, произнесла Надя, снова приковывая к себе моё внимание. В её голосе прозвучала не насмешка, а что-то похожее на усталую уверенность. — Она не приедет сюда. Пока тут он.

Её взгляд скользнул к Клаусу. Но тот лишь усмехнулся в ответ, уголки его рта дрогнули в холодной, безрадостной улыбке.

О, чёрт. Иногда я забываю самые мрачные детали этой истории. Клаус вырезал всю семью Кэтрин, тем самым убив и семью Нади тоже... Хотя, были ли они семьёй в нормальном смысле? Если, испугавшись позора, они отдали внучку, плод греха, другим? Или они не отдавали, а просто... избавились от нее? Я не знала. И, честно говоря, не хотела в это сейчас углубляться.

— Вернётся она или нет — это уже не твоя проблема, — спокойно, но твёрдо произнесла Бонни, встревая в наш странный, почти интимный разговор.

— Продолжим, — сказала я, переводя дух. — Я предлагаю отпустить её. Добровольно. Не думаю, что она снова нападёт на Елену и Стефана. Она уже получила своё, — я видела, как Стефан невольно коснулся шеи. — Да, знаю, это звучит наивно и глупо. По-детски. После всего, что было. Но... — я развернулась, мой взгляд нашёл Елену, стоящую в объятиях Кола, который смотрел на меня с немым, но красноречивым вопросом во взгляде, — предлагаю дать голос тем, кого она похитила. То есть Елене и Стефану. Их слово будет решающим. Все остальные ставки, — я обвела взглядом остальных, — типа «убьём её, потому что она дочь стервы, которая разбила мне сердце и вообще испортила мне столетие», не принимаются, Деймон!

Деймон, который как раз открывал рот, явно готовый высказать что-то в этом духе, притворно оскорблённо положил руку на грудь. В его глазах, однако, заплясали знакомые, озорные искорки.

— Я? Я даже слова не сказал! Я — образец сдержанности и благородства! Но раз уж ты настаиваешь и проводишь тут демократические выборы... — он театрально перевёл взгляд на Стефана. — Что скажешь, братец? Готов простить и отпустить? Или всё же есть желание вырвать ей сердце за сломанную шею? Я, например, за второй вариант. Для поддержания семейной традиции.

Все взгляды устремились на Стефана. Он смотрел не на Надю, а на Елену, как будто ища ответа, подсказки или разрешения в её глазах.

— Я... — начал он, и его голос прозвучал тихо, но чётко, пробивая тишину. — Я не вижу смысла в её смерти. Она была пешкой. Как и многие из нас. Но... — он перевёл взгляд на Надю, и в его глазах вспыхнула старая, знакомая искра Потрошителя, — если она снова попробует... Я не буду столь милосерден.

Елена вышла из объятий Кола и сделала шаг вперёд. Её лицо было серьёзным, но без ненависти.

— Я отпускаю её, — просто сказала она. — Я тоже не вижу смысла в её смерти. Нам не нужна ещё одна смерть, которой мы могли бы избежать.

Кол напрягся, как тигр, готовый к прыжку. Его глаза, прикованные к Наде, горели холодным и опасным огнём. Но под спокойным, твёрдым взглядом Елены, под её рукой, которая легла ему на предплечье, эта ярость словно отступила, превратившись в глухое, недовольное бормотание, которое он прошипел себе под нос.

— Это очень трогательно, — снова раздался голос Сайласа из его тёмного угла. — Все прощают. Все отпускают. Все учатся и растут. А как же драма? А как же кровь? А как же сладкий вкус справедливого возмездия? Скучно стало, однако. Деградирует жанр.

— Заткнись, — почти синхронно, с одинаковым выражением раздражения, бросили ему Клаус и Деймон, а затем, поймав себя на этом, с недовольными, почти оскорблёнными гримасами переглянулись друг с другом, будто обнаружив неприятное сходство.

Сайлас странным образом замолк, бросил взгляд в сторону выхода, нахмурился и направился к нему. Никто даже не пошевелился, чтобы его остановить.

Я посмотрела на Бонни. Она встретилась со мной взглядом. В её глазах я прочитала вопрос и... понимание. Она медленно кивнула мне.

— Ладно. Решено. Бонни, отпусти её.

Бонни вздохнула, провела рукой по воздуху, прошептав что-то, и невидимая стена с тихим шелестом растворилась.

Надя на мгновение замерла, как бы не веря, что её действительно отпустили. Затем она медленно выпрямилась, её взгляд скользнул по всем присутствующим, задержавшись на мне.

— Спасибо, — прошептала она, и это слово прозвучало на удивление тихо, почти неслышно, но в нём впервые не было насмешки или яда. Была какая-то странная, сломленная искренность. — Но... Кэтрин не придёт. Она боится его, — она снова посмотрела на Клауса. — И она права.

И прежде чем кто-либо успел среагировать, сказать что-то ещё, остановить или просто моргнуть, она резко развернулась и растворилась в проходе, ведущем из гробницы наружу.

Тишина, повисшая после её ухода, была оглушительной. Мы стояли, глядя в пустоту, которую она оставила после себя, и каждый, наверное, думал о своём.

Первым нарушил молчание, как всегда, Деймон.

— Ну что ж, — сказал он с преувеличенной бодростью. — Представление окончено. Финал оказался каким-то... слащавым. Ни крови, ни криков, ни эффектных взрывов. Разочаровала, Гилберт, разочаровала, — он кивнул в мою сторону, но в его ухмылке не было злобы. — Кто за выпивку в моём особняке?

И, как ни странно, это прозвучало как самое разумное предложение за весь вечер. От которого я не смогла бы отказаться, если бы внезапно мы все не услышали взрыв.

Он был далеко, земля над нами даже не вздрогнула, но мы поняли всё сразу. Взрыв прогремел в Мистик Фоллс. Не в лесу, не на окраине. А прямо в сердце города.

Звук донёсся приглушённо, словно из другого измерения, но его характерный, рокочущий грохот и последовавшая за ним звенящая тишина были безошибочны.

Но не успела я и слова сказать, как в груди протяжно заныло. Но не как при панической атаке.

Это была глухая, тупая боль, будто кто-то внутри меня дёрнул за старую, почти забытую нить. Не ту, что связывала меня с Элайджей — её я чувствовала всегда. Это было другое. Что-то грубее, древнее и больнее.

Сайлас.

«Нет...» — мысленный стон вырвался прежде, чем я успела его осознать.

В тот же миг в ушах пронзительно зазвенело. Звон перешёл в гул, а затем в какофонию чужих голосов. Не слова, а обрывки мыслей, крики, стоны, ворвавшиеся в сознание как через прорванную плотину. Я услышала их. Но не ушами, а изнутри. Голоса Странников? Их последний, отчаянный вопль эхом отозвался во мне, в той части, что была связана с Другой стороной и с самим Сайласом.

«Нет... не сейчас...» — успела подумать я, но голос уже не слушался.

Мир поплыл перед глазами, окрашиваясь в чёрные и багровые пятна. Пол ушёл из-под ног. Я услышала, как Клаус резко крикнул моё имя, но звук был будто из-под воды. Его руки схватили меня, не давая рухнуть на пол, но их крепкая хватка не могла удержать меня в этом мире.

Тьма накрыла меня с головой, унося прочь от взрыва, от тревоги в голосе Клауса, от всего. Оставив только леденящий холод и далёкий, торжествующий смех.

Комментарий после части: В моём фанфике ни Сайлас, ни Надя не знают, что Странники умеют занимать чужие тела. Сайлас узнал об этом уже после встречи с Мэттом, когда не смог проникнуть в его сознание (чего в моем фанфике не было). Надю же в этот секрет и вовсе не посвящали. Кэтрин тоже пока не в курсе.