Грани близости

Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801

Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7579620628446121228

Если найдете ошибки — пишите в комментариях.

Глава 20

Когда все вопросы, связанные с Сайласом и нашим хитрым планом по его обману, были обсуждены, компания постепенно разошлась. Над моей головой больше не висела непосредственная угроза вечного заточения в роли якоря, и это позволяло мне хоть немного выдохнуть. Даже если у нас ничего не выйдет, никто не сможет сказать, что мы не пытались.

Элайджа, с присущей ему прозорливостью, уже снял для Дженны и Финна уютный домик на окраине Мистик Фоллс. Конечно, у них должно было быть и настоящее свадебное путешествие, которое мы с Ребеккой и Кэролайн уже вовсю распланировали, но молодожены решили отложить его до окончания всей этой истории с Сайласом. Тем не менее, отдельное гнездышко, хотя бы на первое время, было прекрасным подарком. Поймав легкий мысленный образ уютного гнездышка от Элайджи, я поняла, что он всё уже устроил. Отлично! Пусть у них будет своё подобие свадебного уикенда.

Елена и Джереми отправились домой, а Кол, Бонни и Давина — в логово Кетсии. Или, точнее, в тот самый дом, где я когда-то очнулась вместе со Стефаном. Они надеялись отыскать оригинальное заклинание для создания якоря или, на худой конец, создать нечто подобное. Я мысленно пожелала им удачи, зная, что такая работа может занять дни, если не недели.

Ребекка же умчалась на свидание — то ли со Стефаном, то ли с Мэттом. Я до сих пор не могла понять, с кем из них у неё сейчас более серьёзные отношения. А может, она и вовсе решила не выбирать и встречается сразу с двумя? Что ж, хоть кто-то следует моему совету «выбирать себя» в самом буквальном смысле.

Мередит, изучив результаты моих анализов, с изумлением констатировала, что в меня ввели такую дозу седативного, которой хватило бы усыпить не одного слона, а целый табун. А я не только стояла на ногах, но и была жива. Но больше всего её шокировало то, что моя кровь оказалась... вполне обычной. Совершенно человеческой. Было бы наивно ожидать, что магия как-то проявится в лабораторных исследованиях, но всё же... небольшой след или аномалия? Но ничего. Только человеческая кровь.

И вот, когда все покинули особняк, в гостиной остались только мы трое — я, Элайджа и Клаус. Ночь за окном была густой и тёмной, а в камине уютно потрескивали поленья, отбрасывая на стены танцующие тени. Воздух был наполнен звенящей тишиной, которую нарушал лишь треск огня.

Мы с Элайджей молча обменялись взглядами, и в тот же миг между нами пробежала короткая, чёткая мысленная нить: «Пора». Мы договорились сказать Клаусу о нашей новой связи. Я мысленно приготовилась к буре, которая непременно должна была разразиться. Приготовилась увидеть ту самую знаменитую ярость Майклсона, что могла сравниться разве что с ураганом.

Я сделала глубокий вдох, глядя на Клауса, который, откинувшись в кресле, смотрел на огонь с мрачной задумчивостью, попивая бурбон. Сейчас всё изменится.

— У нас есть новости, — произнесла я, стараясь сохранить голос максимально ровным, в то время как пальцы нервно теребили складки на диване.

— Новости из разряда «хуже некуда» или вполне приемлемые? — невозмутимо осведомился Клаус, переводя на меня свой пронзительный взгляд.

«А это к какому разряду относится?» — мысленно спросила я у Элайджи.

«Для Никлауса это определённо разряд, который может побудить его сравнять наш особняк с землёй в приступе ярости», — столь же спокойно, как если бы речь шла о прогнозе погоды, ответил Элайджа.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Отлично. Просто прекрасно. Значит, сейчас мы либо станем свидетелями исторического взрыва, либо... Нет, скорее всего, это будет именно взрыв.

Я сглотнула, внезапно осознав всю глубину возможных последствий. Но отступать было уже поздно.

— Ну... — я замялась, переводя взгляд с Клауса на Элайджу и обратно. — Это где-то посередине. Наверное.

Клаус медленно поднялся с кресла. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая энергия, словно тигр, готовящийся к прыжку.

— Посередине, — повторил он, и его голос приобрёл опасную мягкость. — Интересно. И что же это за «середина», которая заставляет тебя ёрзать, как школьницу, а моего брата смотреть на меня с тем выражением лица, которое обычно предшествует объявлению войны?

Элайджа слегка наклонил голову.

— Никлаус, возможно, тебе стоит присесть.

Это прозвучало как последнее предупреждение перед взрывом. Воздух в гостиной стал густым и тяжёлым, словно перед ударом грома. Я поняла, что наша «середина» для Клауса, скорее всего, окажется той самой точкой, где сходятся все его худшие опасения.

— Если говорить откровенно, то наша связь с Элайджей не оборвалась, а... эволюционировала, — произнесла я, чувствуя волну спокойствия, которую намеренно излучал Элайджа.

— Что значит «эволюционировала»? — слишком спокойно переспросил Клаус, откидываясь в кресле. В его голосе, несмотря на внешнее равнодушие, сквозила отточенная угроза.

— Скажем так, — так же невозмутимо вступил Элайджа, словно сообщал о смене погоды, а не закладывал бомбу замедленного действия. — Теперь не только я слышу мысли Селесты, но и она — мои.

В гостиной снова повисла уже зловещая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и моим собственным, внезапно участившимся дыханием.

— Что ты только что сказал? — тихо произнес Клаус, и в его голосе проступила та самая опасность, что всегда предшествовала тотальному разрушению.

— Ну, теперь я тоже слышу его мысли, — повторила я, постукивая пальцами по подлокотнику дивана.

— Я прекрасно услышал и с первого раза, Искорка. Это был риторический вопрос, — он произнёс это почти нежно, но в тот же миг стакан в его руке с тихим хрустом рассыпался на пол.

«Вот гад, бьёт меня моим же оружием», — мысленно возмутилась я, живо представив, как душу его.

В ответ в моём сознании тут же всплыла картинка от Элайджи: он с невозмутимым видом запихивает брата в гроб, с щелчком закрывает крышку и с лёгкостью швыряет его в открытое море.

Я едва сдержала смешок, который тут же превратился в нервный вздох. Ситуация была слишком абсурдной: я сидела между двумя тысячелетними вампирами, один из которых только что мысленно похоронил другого, а второй в этот момент медленно стирал осколки хрусталя со своей ладони, не сводя с нас тяжёлого взгляда.

— Позволь мне прояснить, — наконец проговорил Клаус. Его голос был все еще тихим, но от этого ещё более опасным. Он поднялся, и его тень, отражённая пламенем камина, накрыла меня с головой. — Вы не только восстановили эту... ментальную аномалию, но и усугубили её. Теперь вы оба можете рыться в головах друг у друга.

— Это не «рыться», Никлаус, — мягко поправил Элайджа, всё так же сохраняя невозмутимость. — Это осознанный обмен. Мы контролируем его.

— О, прекрасно! — Клаус рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья. — Вы контролируете это. Значит, теперь вы можете обмениваться планами и секретами, даже не открывая рта. Идеально. Просто идеально.

Он сделал шаг вперёд, и его взгляд приковался ко мне.

— И ты. Ты согласилась на это? Добровольно?

В его вопросе звучало нечто большее, чем гнев. Была капля... раненого недоверия.

— Это было необходимо, — тихо сказала я, встречая его взгляд. — Чтобы защитить себя. Чтобы мы могли защитить друг друга.

— Защитить? — его губы исказила безрадостная, хищная ухмылка. — Искорка, ты только что снова подарила моему брату ключ от каждой своей мысли. Какой уж тут может быть разговор о защите?

«Он боится, что я заменю его, — прозвучал в моей голове голос Элайджи. — Он всегда боялся быть на вторых ролях».

Я смотрела на Клауса, на его сжатую челюсть и горящие глаза, и понимала, что Элайджа прав. Это был не просто гнев. Это был страх. Страх потерять контроль. Страх оказаться лишним.

— Клаус, — я встала, чтобы быть с ним на одном уровне. — Это ничего не меняет между нами.

— Ничего не меняет? — он фыркнул, но в его взгляде мелькнула тень неуверенности. — Милая, ты только что сама перешла последнюю границу между собой и моим братом.

— Нет, — я покачала головой. — Я всего лишь провела ещё один мост. А какие границы переходить, а какие — нет, мы решаем сами.

Он замер, изучая моё лицо, словно ища в нём обман. Но я не отводила взгляд. Гнев в его глазах понемногу начал уступать место усталому принятию и той самой первобытной ревности, которая, казалось, была вписана в саму суть Майклсонов.

— Прекрасно, — наконец выдохнул он, разворачиваясь к камину. — Значит, теперь в этом доме будет ещё тише. Поздравляю вас обоих с вашим... ментальным симбиозом.

Он не стал больше ничего говорить, просто уставился на огонь. Буря миновала, оставив после себя тяжёлую тишину. Я понимала, что нам всем предстоит привыкать к этой новой, ещё более хрупкой динамике.

«Элайджа, оставь нас пожалуйста», — мысленно попросила я.

«Как пожелаешь», — прозвучал в голове его мгновенный ответ, наполненный пониманием и лёгкой тревогой.

— Я оставлю вас, — спокойно произнёс Элайджа вслух, направляясь к выходу. На пороге он обернулся, и его взгляд скользнул сначала по мне, а затем по спине Клауса, застывшей в напряжённой неподвижности. — Никлаус.

Это было не предупреждение и не просьба. Просто констатация — он здесь, он уходит, и ситуация остаётся на нас.

Дверь закрылась с тихим щелчком, и в гостиной остались только мы двое, треск камина и густая, тяжёлая тишина. Клаус не двигался, стоя спиной ко мне у самого камина. Его плечи были неестественно прямыми, а пальцы, сжатые в кулаки, выдавали внутреннее напряжение.

— Клаус, — тихо позвала я, останавливаясь в паре шагов от него.

Он не обернулся.

— Осталась добить? — его голос прозвучал глухо, без привычной язвительности. — Или, может, хочешь похвастаться, как удобно теперь стало шептаться с моим братом за моей спиной?

— Я осталась поговорить.

Он наконец повернулся. Его лицо явно выражало недовольство. Сжатые губы, глаза, в которых бушевала смесь гнева и чего-то ещё, более уязвимого.

— О чём нам говорить, Селеста? — недовольно бросил он. — О том, как вы с Элайджей снова стали... единым целым? Поздравляю. Вы получили то, чего хотели. Идеальная гармония.

— Это не то, чего я хотела! — вырвалось у меня, и голос предательски дрогнул, выдав всю накопленную усталость и отчаяние. — Это случилось. Так же, как случилось со мной всё остальное! Наша связь... она всегда была. И всегда будет. И то, что она приобрела новый вид... Я думаю, это был лишь вопрос времени после всего, через что мы прошли.

— Но ты ведь сама не хочешь от нее избавляться, — парировал он, и его слова прозвучали как обвинение. — Ты приняла это. Так же, как приняла его с самого начала.

В его голосе прозвучала та самая, тщательно скрываемая боль, которую я уловила ранее. И вдруг всё встало на свои места.

— Ты... действительно ревнуешь, — прошептала я, не веря собственным словам.

Он резко фыркнул и отвернулся.

— Не будь наивной.

— Но это так. Ты ревнуешь не потому, что я могу слышать его мысли. Ты ревнуешь, потому что он был первым. Потому что у нас с ним была связь, которой у нас с тобой не было.

Он замер. Его плечи напряглись ещё сильнее.

— Мы с тобой... — он резко оборвал себя, снова повернувшись ко мне. Теперь я видела в его глазах не только гнев, но и усталость. Тысячелетнюю усталость. — Мы с тобой всегда были огнём и сталью, Селеста. Вспышки, искры, ожоги. Мы царапали друг друга до крови, потому что не знали другого способа быть рядом. А он... — Клаус сдавленно рассмеялся. — Он всегда умел просто... быть. Без требований, без борьбы. И да, чёрт возьми, иногда я смотрю на вас и вижу то, чего у нас никогда не было и, возможно, никогда не будет.

От такого признания у меня перехватило дыхание. Оно было настолько искренним и беззащитным, что я оказалась к этому совершенно не готова. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, ощущая, как что-то тёплое сжимается у меня в груди.

— У нас есть нечто другое, — наконец прошептала я. — И мне это нравится. Эти искры, эти ожоги... Эта борьба. Потому что это значит, что нам не всё равно. Что мы не прошли мимо друг друга, как корабли в ночи.

Я сделала шаг вперёд, закрывая расстояние между нами.

— И если ты думаешь, что я променяю наши «вспышки и ожоги» на любое спокойствие в мире, то ты меня совсем не знаешь, Никлаус Майклсон.

Он смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось. Гнев медленно отступал, уступая место чему-то более сложному, более глубокому.

— Ты невыносима, — прошептал он, но в его голосе не было прежней ярости.

— Знаю, — я улыбнулась. — Но я твоя невыносимая катастрофа. И, кажется, тебе придётся с этим смириться.

Он не ответил. Просто протянул руку и прикоснулся к моей щеке. Его пальцы были прохладными, но прикосновение обжигало куда сильнее любого пламени.

И в тот момент я поняла, что, возможно, наша связь с Элайджей была якорем, что удерживал меня в этом мире. Но то, что было между мной и Клаусом... это был шторм, что не давал мне в этом мире заскучать. И мне было нужно и то, и другое.

— А теперь, — я мягко толкнула его в сторону кресла, и он, как ни странно, подался, позволив мне нагло устроиться у него на коленях, заняв всё его внимание уже не яростью, а собой.

Клаус замер на мгновение, его руки инстинктивно обхватили мои бёдра, чтобы удержать равновесие. Гнев в его глазах сменился шокированным недоумением, а затем чем-то более тёмным и сосредоточенным.

— Это что, новая тактика успокоения? — его голос прозвучал низко и немного хрипло. — Отвлечь меня, устроившись на моих коленях, как кошка?

— Это мой способ напомнить тебе, — я провела пальцами по его щеке, чувствуя, как под кожей напряглись мышцы, — что между нами есть не только борьба. Что я никуда не собираюсь деваться. Даже если ты будешь дуться, как обиженный подросток, из-за того, что у меня появился... мысленный канал к твоему брату.

Он фыркнул, но его руки сомкнулись на моей талии чуть крепче.

— «Мысленный канал», — он с отвращением повторил эти слова. — Звучит до неприличия... по-девичьи.

— О, прости, что наша сверхъестественная связь не соответствует твоим суровым стандартам, — я притворно надула губы. — Может, тебе больше понравится, если я назову это «тактическим телепатическим интерфейсом»?

Его губы дрогнули в сдержанной улыбке.

— Лучше. Хотя и не намного.

Он замолчал, его пальцы принялись вырисовывать невидимые узоры на моей спине через тонкую ткань платья.

— Я не хочу делить тебя с ним, — наконец выдохнул он, и в этих словах не было ни каприза, ни требования. Это была простая, неприкрытая правда.

— Ты и не делишь, — я наклонилась ближе, пока наши лбы почти не соприкоснулись. — То, что между мной и Элайджей... это другое. А то, что между нами...

Я замолчала, позволяя незаконченной фразе повиснуть в воздухе.

Он посмотрел на меня, и в его бирюзовых глазах я увидела отражение всего, что мы не решались произнести вслух. Годы одиночества. Страх вновь оказаться покинутым. И то странное, необъяснимое влечение, что возникло между нами с самой первой встречи и которое я так долго отказывалась признавать.

— Ты уверена, что хочешь связываться с гибридом-психопатом, чьё понятие о собственности граничит с одержимостью? — его шёпот обжёг мне кожу.

— О, я думаю, мы идеально подходим друг другу, — я улыбнулась, чувствуя, как что-то тёплое и опасное разливается по всему телу. — В конце концов, я же «ходячая катастрофа». А кто, как не ты, сможет с этим справиться?

Он тихо рассмеялся.

— Тогда, мисс Катастрофа, — он притянул меня ближе, и его губы оказались в сантиметре от моих, — приготовься. Потому что если ты думаешь, что я позволю тебе или кому-либо ещё забыть, кому ты принадлежишь... ты сильно ошибаешься.

Я резко уперлась ладонью в его губы, преграждая путь и не давая ему того, чего он так явно добивался. Ни поцелуя, ни капитуляции. Он нахмурился, но не отстранился, его взгляд, полный бурлящего негодования, был прикован ко мне. Я приподняла бровь в немом, вызывающем вопросе.

— Если ты забыл, то я напомню: я не чья-то собственность. Я — своя.

Клаус медленно, с преувеличенным театральным вздохом отклонился назад, высвобождаясь из моего захвата. В его глазах, однако, не было покорности, а лишь холодная, хищная усмешка.

— В последнее время ты стала слишком... активной в своих возражениях.

— Я всегда была активной. Или ты думал, что я буду пассивно наблюдать, как ты «обладаешь» мной?

— Нет, конечно, — его губы искривились в язвительной усмешке. — Ты довольно активно игнорировала мои знаки внимания, когда все вокруг видели мой явный интерес к тебе. Неужели забыла, как предложила моему брату сбежать с ним в Париж, прямо в баре у Глории?

Я застыла, пытаясь вспомнить тот момент, когда я в шутку предложила Элайдже сбежать вместе, ещё не до конца понимая ту связь, которая образовалась между нами. Но это было...

— Ты что, до сих пор... Подожди, но ведь это было во время нашего путешествия. Я же тебя тогда раздражала, разве нет?

— Раздражала? — он рассмеялся, но в смехе не было и тени веселья. — О, да. Ты сводила меня с ума. Каждым своим язвительным комментарием, каждым брошенным в сторону Элайджи взглядом... Да, это раздражало. Потому что даже тогда, когда я сам ещё не решался себе в этом признаться, я уже знал — ты другая. А мысль о том, что ты можешь предпочесть кого-то... даже моего собственного брата...

Он не закончил, но мне не нужно было догадываться. В его глазах читалось всё: то самое первобытное, иррациональное чувство собственности, смешанное с чем-то, что было куда глубже простого желания обладать.

— Ты ревновал, — прошептала я, наконец осознавая. — Ещё тогда. Даже когда делал вид, что я всего лишь раздражающая тебя помеха.

— Ревновал? — он усмехнулся. — Дорогая, я планировал, как запру тебя в самом отдалённом из своих поместий, просто чтобы ни у кого не возникло и мысли подойти к тебе. Это немного больше, чем ревность.

Его признание повисло в воздухе, одновременно пугающее и пьянящее. В нём не было ни капли раскаяния, лишь холодная, неприкрытая правда о его природе. А ведь если бы он тогда действительно запер меня где-нибудь в глуши, я не только разнесла бы его дом вместе с его гордостью, но и возненавидела бы его навеки. Но сейчас, думая об этом... внутри вспыхивает не злость, а нечто более сокровенное. Что-то более тёплое.

— Но ты не сделал этого, — заметила я, изучая его лицо.

— Нет, — его взгляд стал пристальным. — Потому что каким-то необъяснимым образом я понял, что запереть тебя — всё равно что пытаться удержать ураган в банке. Бесполезно и... лишило бы всего смысла. Вся прелесть в том, чтобы наблюдать, как ты буйствуешь.

Я позволила себе улыбнуться.

— Как романтично. Ты сравниваешь меня с природным катаклизмом.

— А разве это не так? — он снова притянул меня ближе, и на этот раз я не сопротивлялась. — Ты ворвалась в мою жизнь, как торнадо, перевернув всё с ног на голову. И, к моему вечному удивлению... мне это начало нравиться.

— Твоя жизнь и без того представляла собой совершенный хаос, — парировала я. — Родственники в гробах, брат, жаждущий твоей смерти, охота на двойника и сопротивление группы детей. И ты считаешь, что я что-то перевернула?

Не говоря ни слова, я перекинула вторую ногу через его бёдра, упираясь коленями в сиденье, чтобы сесть прямо напротив. Теперь между нами не было ни сантиметра лишнего пространства. Новая поза была настолько интимной, что его тело мгновенно напряглось подо мной.

— О, это была просто... семейная рутина, — его руки скользнули с моих бёдер на талию, прижимая ближе. — Предсказуемый хаос. А ты... — его губы коснулись моей шеи, — принесла с собой совершенно новый вид безумия.

— И ты всё ещё пытаешься это контролировать, — прошептала я, запрокидывая голову и позволяя ему продолжить.

— Всегда, — его ответ прозвучал приглушённо у самого горла. — Но с тобой... это всё равно что пытаться приручить молнию. Безнадёжно... и чертовски увлекательно.

Я рассмеялась, запустив пальцы в его волосы.

— Знаешь, для парня, который жалуется на мою «активность», ты как-то очень охотно участвуешь в этом безумии.

Он оторвался от моей шеи, чтобы встретиться со мной взглядом. В его бирюзовых глазах плясали опасные искорки.

— Я никогда не жаловался на саму активность, — его губы снова искривились в той хищной ухмылке, что сводила меня с ума. — Лишь на её направление. И сейчас, — его руки еще сильнее сжали мою талию, — я намерен это направление... скорректировать.

Он перевернул нас так быстро, что я едва успела понять, что происходит. Теперь я оказалась прижатой к спинке кресла, а он нависал надо мной, зажимая между своим телом и мягкой тканью.

— Вот так-то лучше, — прошептал он, наклоняясь. — Теперь ты никуда не денешься, мисс Катастрофа.

Я лишь ухмыльнулась в ответ, не пытаясь вырваться.

— Кто сказал, что я хочу сбегать?

Я сидела в кресле, глядя на него снизу вверх, пока он нависал надо мной, уперев руки в подлокотники — явный намёк, что мне не стоит и думать о побеге. Его ладонь скользнула к моему лицу, отведя прядь волос за ухо, а потом медленно опустилась вниз, едва касаясь кончиками пальцев щеки, подбородка, а затем и шеи.

Каждое прикосновение было намеренно медленным, почти невесомым, но оставляло за собой след из мурашек. Воздух вокруг сгустился, наполнившись невысказанными словами и напряжённым ожиданием. Я непроизвольно замерла, будто боясь пошевелиться и испортить этот хрупкий момент. Дыхание застряло в горле, а пульс учащался каждый раз, когда его пальцы касались моей кожи.

— Знаешь, что я ненавижу больше всего? — его голос прозвучал тихо, почти задумчиво, пока его пальцы скользнули вдоль моей ключицы. — То, что даже сейчас, когда ты здесь, в моих руках... часть тебя всё равно там, с ним.

Его слова не были обвинением. Скорее, констатацией факта, который причинял ему боль.

— Он — часть меня, — так же тихо ответила я, не отводя взгляда. — Так же, как и ты. Просто... по-другому.

Его губы дрогнули в чём-то, что было далеко от улыбки.

— По-другому, — повторил он, и его пальцы остановились у ворота моего платья, едва касаясь кожи у края ткани. — Интересно, смогу ли я когда-нибудь принять это.

— Тебе придётся, — я наконец подняла руку, положив свою ладонь поверх его руки и останавливая его движение. — Потому что я не откажусь ни от одной из этих частей. Даже ради тебя.

Мы смотрели друг на друга в тишине, прерываемой лишь треском камина и прерывистым звуком моего дыхания. Битва воли, столь же знакомая, как и наше первое противостояние. Но на этот раз ставки были выше. Гораздо выше.

И тогда что-то в его взгляде смягчилось. Не капитуляция, а... принятие. Принятие того, что я была тем, кем была, со всем своим багажом, своими связями и своим упрямством.

— Тогда, — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моих, — мне придётся просто постараться стать самой важной из этих частей.

И прежде чем я успела ответить, его рот нашёл моё плечо, а зубы легонько сомкнулись на коже — не кусая, а просто напоминая. Напоминая о том, кто сейчас был здесь, со мной.

— Что ты делаешь? — я толкнула его в плечо, но не сильно, а скорее в шутку, как слабый протест против его нахальства.

— Ставлю метку, — спокойно, как будто это было самым разумным объяснением в мире, ответил он, его голос был слегка приглушён из-за близости к моей коже.

— Метку? Ты совсем с ума сошёл? — я фыркнула, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Может, тогда сразу разошлём всем открытки с объявлением, что я теперь твоя собственность?

Он на мгновение задумался, отстранившись, и в его глазах мелькнула искорка неподдельного интереса, будто он всерьёз принял это абсурдное предложение.

— Я же пошутила, — сразу же сдалась я, видя этот опасный блеск в его глазах.

— Знаешь, а это хорошая идея, — его губы растянулись в хищной улыбке. — Я думаю, малиновый конверт будет вполне уместен.

— Клаус... — успела лишь прошептать я, прежде чем мой возмущённый возглас потонул в его поцелуе.

Это был не просто поцелуй. Это было заявление, подкреплённое тысячелетием первобытной уверенности. Его руки сомкнулись на моей талии, вжимая в себя так плотно, что между нами не оставалось места ни для воздуха, ни для сомнений, ни для чего, кроме этого единственного момента.

Когда он отпустил мои губы, в груди перехватило дыхание. Он прижался лбом к моему, и я утонула во внезапной темноте его глаз. (Его зрачки расширилась. Не надо писать, что у него светлые глаза).

— Открытки — это слишком по-человечески и банально, — прошептал он, его губы скользнули по линии моей челюсти. — Но, возможно, стоит подумать о чём-то более... долговечном.

Я откинула голову назад, позволяя ему получить доступ к шее, и коротко рассмеялась. Смех вышел хриплым и немного прерывистым.

— Что? Выжечь своё имя у меня на лбу? Или, может, заставить Давину наложить заклятье, чтобы каждый в радиусе мили чувствовал твоё присутствие?

Он издал низкий, довольный звук где-то у меня в шее.

— Мне нравится, как ты думаешь. Но нет, — он снова поднял взгляд, и его глаза по-прежнему были непривычно тёмными — зрачки настолько расширились, что почти полностью заполнили радужку. — Я просто буду продолжать напоминать тебе. Каждый день. Каждую ночь. До тех пор, пока это не станет единственной истиной, которую ты знаешь.

Его слова должны были меня напугать. Должны были вызвать возмущение. Но вместо этого во мне поднялось странное, пьянящее чувство принадлежности. В его одержимости не было ничего здорового, ничего нормального. Но в нашем мире «нормальное» было синонимом «скучного». А с Клаусом Майклсоном скучно не было никогда.

— Все равно слишком банально, — не сдавалась я, хотя мой голос уже потерял всякую убедительность, превратившись в сдавленный шёпот.

Клаус снова тихо засмеялся. А затем, прежде чем я успела понять его намерения, он приподнял меня и в мгновение ока оказался у другой стороны кресла, усадив меня верхом на его широкой спинке и прижавшись ко мне вплотную. Кресло, как ни странно, не пошатнулось под нашим общим весом, словно давая понять, что, пусть оно и не было создано для такого, всё равно выстоит.

Его губы снова нашли мои, пальцы впились в мои ноги, и я почувствовала, как шелковая ткань платья медленно приподнимается, оголяя кожу. Прохладный воздух комнаты смешался с сюрреалистическим жаром его прикосновений, и я вздрогнула, когда его ладони легли на мои оголённые бёдра.

— Банально? — прошептал он, касаясь моих губ своими. — А это?

Одной рукой он придерживал меня за спину, не давая потерять равновесие на узкой спинке, а пальцы другой медленно продвигались вверх по внутренней стороне бедра, выписывая на коже незнакомые узоры, сводившие меня с ума. Каждое движение было обещанием и угрозой одновременно.

— Я... нахожу это... клишированным, — выдохнула я, цепляясь пальцами за его плечи, когда его прикосновения стали целенаправленнее.

— Лжешь, — он ухмыльнулся, чувствуя, как я дрожу. — Твоё тело говорит мне правду. Оно всегда это делает.

И он был прав. Каждый мускул, каждый вздох, каждый стук моего сердца кричал о том, что все его «банальности» и «клише» работают на меня с убойной эффективностью. В этом и заключалась вся сумасшедшая ирония нашей ситуации — он, древний гибрид с комплексом бога, использовал против меня приёмы из дешёвых романов, а я таяла от этого, как дура.

— Может, тебе стоит... придумать что-то оригинальное, — прошептала я, уже почти теряя связь с реальностью.

— О, не беспокойся, — его губы снова нашли моё плечо, а зубы слегка сжали кожу, оставляя невидимый, но ощутимый след. — У меня ещё много «банальностей» в запасе. И я намерен испробовать каждую. Пока ты не запомнишь раз и навсегда, кому принадлежишь.

Я фыркнула, но этот звук утонул в поцелуе, когда он снова коснулся моих губ. Я почувствовала, как одна его рука нагло залезла под платье, касаясь моей обнажённой талии.

Его пальцы были прохладными на горячей коже, и я невольно вздрогнула, чувствуя, как по телу пробежали мурашки. Но он не стал торопиться, медленно выписывая круги на чувствительной коже, будто изучая каждую клеточку.

— Ребекка явно перестаралась с выбором белья, — прошептал он, его губы скользнули к моему уху. — Его почти нет.

— Жалуешься? — с трудом выдавила я, пока его пальцы продвигались всё выше.

— Ни капли, — он впился зубами в мочку уха, заставив меня выдохнуть. — Просто констатирую факт. Ты почти голая под этим платьем. И это... отвлекает.

— От чего? — я запустила пальцы в его волосы, пытаясь сохранить хоть каплю самообладания. — От твоих планов мирового господства?

— От всего, — его рука наконец нашла то, что искала. Ладонь обхватила мою грудь, заставив меня прерывисто выдохнуть. — Ты всегда отвлекала. С самого начала.

Его слова потонули в гуле в ушах и нарастающем жаре под кожей. Я чувствовала каждую ложбинку, пройденную его пальцами, каждый свой прерывистый вздох и каждый, слишком громкий и слишком быстрый, удар своего сердца.

— Клаус... — я попыталась протестовать, но это прозвучало как мольба.

— Молчи, — он прижал палец к моим губам, а его собственная улыбка была тёмной и торжествующей. — Сегодня ты будешь слушать только меня.

В следующее мгновение он резко подхватил меня на руки. Кресло с грохотом отъехало назад, ударившись о стену. Я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвив ногами его талию, а руками — его шею.

— Клаус! — прошипела я, но он уже нёс меня через гостиную.

— Тише, дорогая, — его голос прозвучал приглушённо, пока он уверенно поднимался по лестнице. — Или ты хочешь, чтобы Элайджа решил, будто я снова тебе угрожаю?

— А разве нет? — я стукнула его по плечу, но не стала сопротивляться. Наоборот, моё тело вжималось в него, словно ища единственную точку опоры в этом безумии.

— О, нет, — он остановился перед дверью своей спальни и толкнул её плечом. — На этот раз я преследую куда более... приятные цели.

Он переступил порог и, не выпуская меня из объятий, захлопнул дверь ногой. Комната погрузилась в полумрак, освещённая лишь лунным светом, пробивающимся сквозь окно.

— Знаешь, — он медленно опустил меня на кровать, но не отпустил, продолжая висеть надо мной, — есть определённая ирония в том, что ты, существо, способное одним лишь взглядом отшвырнуть меня через всю комнату, позволяешь мне обращаться с тобой, как с трофеем.

Я ухмыльнулась, глядя на него снизу вверх.

— Кто сказал, что я «позволяю»? — я провела ногтями по его груди сквозь ткань рубашки. — Может, мне просто нравится смотреть, как ты стараешься.

Его глаза вспыхнули в темноте, и в следующее мгновение его губы вновь нашли мои, а руки принялись за своё дело — медленно, методично освобождая меня от этого дурацкого, слишком откровенного платья, словно разворачивая долгожданный подарок.

И в тот момент, когда ткань окончательно соскользнула на пол, оставив меня перед ним в одном лишь кружевном белье от Ребекки, я поняла, что, возможно, в его безумном, собственническом, абсолютно неприемлемом поведении была своя правда. Потому что ни один человек в мире не заставлял меня чувствовать себя одновременно и беззащитной, и абсолютно могущественной. И за это странное, противоречивое чувство я была готова простить ему все его «метки», все угрозы и всё его невыносимое эго.

Клаус всё ещё висел надо мной, когда я приподняла край его рубашки, обнажая напряжённый пресс. Он привстал на колени и одним движением стянул её через голову. Я потянулась к нему следом, но не чтобы помочь раздеться, а чтобы быстрым щелчком расстегнуть и скинуть свой бюстгальтер, отбросив его в дальний угол комнаты. Теперь между нами не было почти ничего.

Он медленно обвёл меня взглядом, словно смакуя каждую деталь, каждый изгиб, каждую тень, ложившуюся на кожу в лунном свете. Его глаза потемнели еще сильнее, став почти чёрными.

— Ты грязно играешь, — его голос прозвучал ещё тише, но от этого стал лишь интимнее. В нём слышалось восхищение, смешанное с предвкушением.

Я невинно приподняла плечо, делая вид, что не понимаю, в чём проблема. Но внутри всё трепетало от его пристального взгляда. Я никогда не стеснялась своей наготы, но сейчас, под его горящим, почти животным взором, она ощущалась по-другому. Не как обычное состояние, а как оружие. Как вызов.

— Я? — я сделала глаза ещё круглее. — Мне просто жарко.

Он коротко рассмеялся, и этот звук был похож на рычание.

— О, поверь, скоро станет ещё жарче, — он медленно провёл пальцем от моего горла вниз, между грудями, к животу, замирая у края кружевных трусиков. — Ты уверена, что готова к последствиям своей... наготы? (Последствия у вас будут общие).

Его палец замер, ожидая. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но не от страха, а от предвкушения.

— А ты уверен, — я наклонилась вперёд, пока наши губы почти не соприкоснулись, — что готов справиться с ними?

Ответом стал мой собственный смех, когда он в очередной раз прижимал меня к матрасу. Его пальцы скользили по коже, снимая последние остатки одежды и отбрасывая их прочь. Я ощутила, как его рука коснулась бедра, уверенно сгибая ногу в колене, а сам он наклонился так близко, что наши дыхания слились воедино.

Его губы снова нашли мои, но теперь это был не бой — это было слияние. Глубокое, влажное, заставляющее забыть обо всем на свете.

Одной рукой он крепко держал моё бедро, лишая возможности сдвинуть ноги, а другой обвил талию, прижимая так плотно, будто намеревался стереть последние следы дистанции между нами. Мои руки впились в его спину, ощущая под пальцами игру напряжённых мышц, и я сама потянулась навстречу, углубляя поцелуй и теряясь в нарастающем вихре ощущений.

Время потеряло всякий смысл. Я чувствовала лишь, как его рука сползает с талии на внутреннюю сторону бедра, а губы отрываются от моих, чтобы прожечь путь к шее, оставляя на коже жгучие поцелуи, спускаясь всё ниже, к ключицам... к груди. Он раздвинул мои ноги шире, всё ещё удерживая одну согнутой, и затем резко, без предупреждения, вошёл в меня.

Я выгнулась, издав короткий прерывистый вздох, ощущая непривычную, но желанную полноту. В теории это должно было быть знакомо. Но с ним все чувствовалось по-новому, словно той прошлой жизни с другим и не было вовсе.

Клаус замер на мгновение, давая мне время освоиться, его взгляд пристально изучал моё лицо, затуманенное страстью. Затем он двинулся вновь — медленно, почти невыносимо выверенно. С моих губ сорвался низкий стон, и я вцепилась ему в спину ещё сильнее, безмолвно моля не останавливаться. Он набрал темп, и в одном из особенно резких толчков я отпустила его, чтобы вцепиться в простыни. В тот же миг, не сбивая ритма, он мягко, но твёрдо зафиксировал мои запястья над головой, беря на себя полный контроль.

— Быстрее, — прошептала я, и мои слова прозвучали как мольба и приказ одновременно. — Не сдерживайся.

Этого оказалось достаточно. Сдерживаемая ярость, страсть и та самая одержимость, что копилась веками, выплеснулись наружу. Его движения стали быстрее, глубже, безжалостнее. Каждый толчок отдавался эхом во всём моём теле, стирая последние границы между болью и наслаждением.

Его рука, всё ещё сжимавшая мои запястья над головой, была твёрдой, как сталь. В его глазах пылал огонь, и в этом пламени я видела не просто желание, а нечто первобытное — власть, присвоение, обет. Это было больше, чем просто секс. Это была битва и слияние двух равных сил.

Я встретила его ритм, двигаясь навстречу, моё тело стало его зеркальным отражением. Воздух наполнился сбитым дыханием, приглушёнными стонами, скрипом кровати и её глухим стуком об стену. Мир сузился до этой комнаты, до этого матраса, до этого гибрида, чьё имя я сначала выдыхала шёпотом, затем громче, почти криком, пока оно наконец не растворилось в единственном звуке, который значил всё.

И когда волна наконец накрыла меня, смывая все мысли и оставляя лишь слепое, всепоглощающее ощущение свободного падения, я почувствовала его низкий, торжествующий стон прямо в ухе. Его тело застыло в пике на мгновение, прежде чем он тяжело обрушился на меня, всё ещё пригвождая мои руки к матрасу.

В тишине, нарушаемой лишь нашим тяжёлым дыханием, он медленно разжал хватку на моих запястьях. Его губы прикоснулись к виску в жесте, который мог бы сойти за нежность, если бы не контекст.

— Никогда, — прошептал он хрипло, — не проси меня не сдерживаться, если ты не готова иметь дело с последствиями.

Я повернула голову и встретилась с его взглядом. В его глазах всё ещё бушевал огонь, но теперь в нём читалось тёмное, безоговорочное удовлетворение.

— А кто сказал, — я выдохнула, чувствуя, как по моей спине бегут мурашки, — что я не готова?

С этими словами я резко толкнула его в плечи, используя момент внезапности. Клаус откинулся на спину с лёгким, скорее удивлённым, чем возмущённым, выдохом. Я не стала терять ни секунды, ловко перебросив ногу через него и устроившись сверху, чувствуя, как его тело напряглось подо мной в новом, но желанном ожидании.

— О? — было единственным, что он успел произнести, прежде чем я наклонилась, игриво проводя ладонями по его груди. Мои волосы упали тёмным занавесом, отгородив нас двоих от всего остального мира.

— Моя очередь, — прошептала я, и в моём голосе звучала не только дерзость, но и обещание. Обещание доказать, что я в этой игре не просто пассивная фигура.

Я намеренно медленно, словно испытывая и себя, и его, погружалась на него, игнорируя его пылающий и красноречиво немой взгляд. Каждый миллиметр был мучительно медленным, растягивая напряжение до самого предела. Его руки впились в мои бёдра, пальцы врезались в кожу, но не чтобы ускорить, а лишь чтобы чувствовать, чтобы удержать эту хрупкую, невыносимую связь.

Когда я, наконец, приняла его в себя полностью, мы оба замерли, охваченные одним и тем же подавленным стоном. Воздух вырвался из его лёгких низким, сдавленным звуком. Его глаза, чёрные от расширившихся зрачков, были прикованы ко мне с такой нечеловеческой сосредоточенностью, будто всё существующее сжалось до этой единственной точки — до нас, до этого мига, до моего тела, вбирающего его в себя.

— Вот так... — прошипел он, и его голос был грубым от напряжения. — И что ты собираешься делать теперь, моя дерзкая маленькая Искорка?

В ответ я лишь медленно, вызывающе-медленно, улыбнулась. И тогда повела его. Не в бешеном ритме, который задавал он, а в моём медленном, соблазнительном, завораживающем. Каждое движение было выверенным, каждое кружение бёдер немым вызовом. Я наблюдала, как его глаза закатываются, как челюсть сводит судорогой, как все его тело напрягается подо мной в тщетной попытке сохранить контроль.

— Я... — я совершила особенно глубокое движение, вырвав у него резкий выдох, — собираюсь... — ещё одно, и его пальцы вонзились в мои бёдра почти до боли, — свести тебя с ума.

И я это делала. С каждым плавным, обжигающе-влажным движением я разбирала его на атомы, превращая из хищника в одержимого. Его дыхание порвалось, челюсть свело. Он попытался поднять бёдра, чтобы поймать мой ритм, но я вдавила его обратно в матрас, не уступая и дюйма своей власти.

— Селеста... — моё имя сорвалось с его губ как молитва и проклятие одновременно.

Это было всё, что мне было нужно. Видеть его таким — абсолютно потерянным и полностью моим. Я наклонилась вперёд, пока наши губы почти не соприкоснулись, и ускорилась, наконец позволяя волне нарастать, чувствуя, как его тело дрожит подо мной в ответ.

Его тело застыло на пике, прежде чем обмякнуть в полной капитуляции. Я медленно осела на него, чувствуя, как мое сердце отбивает неистовую дробь.

В тишине, нарушаемой лишь нашим тяжёлым дыханием, он поднял руку и откинул волосы с моего лица.

— Ну что ж, — его голос был хриплым, но в нём слышалась тёплая, усталая усмешка. — Похоже, у нас пари.

Он медленно провёл рукой по моему телу. Я всё ещё чувствовала его в себе, и это, казалось бы, невинное прикосновение приобрело новую, мучительную остроту. Каждое движение его пальцев по коже было и лаской, и напоминанием о только что отгремевшей буре, о близости, всё ещё пульсирующей между нами.

Его ладонь сползла с бедра на талию, затем поползла вверх по позвоночнику, заставляя меня выгнуться дугой. Воздух с шипением вырвался из груди. Это было чересчур. Слишком много накопленных ощущений, слишком глубокая близость после такой разрушительной связи.

— Тише, — он прошептал это прямо в моё ухо, его губы едва коснулись мочки. — Я просто... запоминаю.

Его слова прозвучали не как угроза, а как нечто гораздо более опасное. Как клятва. Клятва запомнить каждую деталь, каждую линию моего тела, каждый её отклик на его прикосновения.

Я закрыла глаза, позволяя ощущениям накрыть себя с головой. Его пальцы вычертили линию рёбер, спустились по животу, и я почувствовала, как внутри, там, где мы всё ещё были одним целым, снова пробежала слабая, ответная пульсация.

— Видишь? — его голос прозвучал низко и удовлетворённо. — Ты ещё не закончила. Ты всё ещё хочешь меня.

Он был прав. Язык плоти был проще и честнее любых слов. И моё тело, всё ещё обвившее его, всё ещё чувствующее его внутри, кричало «да», даже когда разум пытался найти хоть крупицу контроля.

Он медленно, почти лениво двинулся бёдрами. Это было неглубоко, едва заметно. Но этого было достаточно, чтобы по моей коже пробежали мурашки, а из горла вырвался сдавленный стон.

— И я тоже, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та самая опасная, хищная нежность. — Всегда.

***

Утро встретило меня не первыми лучами солнца, как любят описывать в романах. Оно пришло ближе к полудню. Тело ныло и гудело так, будто я без остановки бежала марафон несколько часов подряд. Хотя... если подумать... это и вправду были несколько часов. Чёрт бы побрал ненасытного Клауса Майклсона!

Хотя... если вспомнить всю нашу ночь... Ладно. Грешили мы оба.

Я медленно, с тихим стоном, сползла с кровати, пытаясь нащупать ногами на полу хоть какую-то одежду. План был прост: добраться до душа, смыть с себя остатки ночи и, возможно, хоть немного прийти в себя. Но едва я сделала шаг, как чья-то сильная рука резко схватила меня за локоть и потянула назад. Я с лёгким вскриком рухнула на матрас, оказавшись в прежнем положении, и теперь смотрела на Клауса снизу вверх.

— Сбегаешь? — тихо, с ленивой усмешкой в голосе, спросил он.

— Мне нужно помыться, — не стала врать я, смотря на него с немым укором.

Он ухмыльнулся, и его игривое выражение лица на мгновение сменилось задумчивым, а затем...

— Если ты скажешь про совместную ванную... — я предостерегающе подняла указательный палец, но он тут же перехватил мою руку, мягко, но безжалостно прижимая её обратно к простыне.

— Слишком поздно для предупреждений, — он наклонился, и его губы коснулись моего плеча в том самом месте, где накануне остались следы его зубов. — Идея уже поселилась у меня в голове. И, должен признать, она обретает весьма... захватывающие очертания.

Я попыталась вырваться, но его хватка была стальной. Впрочем, протест был скорее ритуальным. Где-то в глубине души мысль о горячей воде, пене и его руках на моей коже уже не казалась такой уж невыносимой.

— Ты невыносим, — прошептала я, но мои глаза уже смеялись.

— Это взаимно, — он провёл носом по линии моей шеи, заставляя меня содрогнуться. — Но, кажется, тебе это нравится. Нравится быть моей пленницей. Даже в ванной.

Он поднялся с кровати, и прежде чем я успела что-то сказать, он уже подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвив руками его шею.

— Что ты делаешь?!

— Осуществляю план, — он без усилий нёс меня через комнату, и в его глазах плясали те самые опасные искорки, что предвещали нечто между блаженством и хаосом. — Горячая вода, пена... и ты. Мне кажется, это идеальное сочетание для начала дня. Или его продолжения.

Дверь в ванную была уже распахнута, и пар от заранее набранной воды клубился в воздухе. Он действительно всё продумал.

— Ты... — я не нашлась что сказать, поражённая его наглостью и... предусмотрительностью. — Когда ты успел?

— Пока ты спала, — он переступил порог ванной, и влажный, тёплый воздух обволок нас, — я решил не тратить время на долгие совещания. Некоторые решения требуют немедленного воплощения.

Он осторожно поставил меня на кафельный пол, но его руки не отпустили мою талию. Пар струился от воды, налитой до краёв, а по поверхности плыли лепестки роз, разбавленные пеной.

— Ты устроил тут романтический побег, пока я спала? — я не могла скрыть улыбку, оглядывая застеленную лепестками воду и две пузатые свечи на краю ванны.

— Я бы назвал это стратегической подготовкой, — он провёл рукой по моей спине. — Чтобы ничто не отвлекало нас от... гигиенических процедур.

Его пальцы скользнули по моим бёдрам, смывая остатки напряжения и боли, оставшиеся после ночи. Вода оказалась идеальной температуры — горячей, но не обжигающей. Когда я погрузилась в неё, он последовал за мной, заняв место позади, так что моя спина прижалась к его груди.

— Видишь? — он наклонился, и его губы коснулись моего влажного плеча. — Гораздо лучше, чем бегство.

Его руки скользнули по моим рукам, поднимаясь к плечам, и начали массировать уставшие мышцы. Это было настолько приятно, что я невольно закрыла глаза, позволяя ему заботиться обо мне таким, на удивление, нежным способом.

— Ты всё ещё думаешь, что я невыносим? — его шёпот прозвучал прямо у уха, заставляя меня содрогнуться.

— Может быть... чуть-чуть меньше, — я повернула голову, чтобы встретиться с его взглядом. Вода, пар и его прикосновения делали своё дело.

Он улыбнулся, той самой, редкой, настоящей улыбкой, которая делала его глаза моложе.

— Тогда миссия выполнена. По крайней мере, частично.

Я повернулась к нему всем корпусом, устроившись животом на его груди и, скрестив руки, уткнулась подбородком в собственные запястья. Он мягко провёл пальцами по моей щеке, отводя влажные пряди волос за ухо. Это прикосновение было неожиданно нежным после вчерашнего урагана.

— Знаешь, что мне не нравится? — его голос прозвучал низко, с лёгкой, притворной досадой.

— М-м? — я лениво приподняла бровь, слишком расслабленная теплом воды, ароматом пены и его близостью.

— Твоя регенерация. Все следы нашей ночи исчезли.

Я недоверчиво приподняла бровь, слегка откинувшись, чтобы рассмотреть запястье. Тёмные полосы от тех верёвок всё ещё проступали на коже, а вот всё остальное... Я свела плечи, всматриваясь. Ни отпечатков его пальцев, ни следов от зубов. Кожа была совершенно чистой, будто ничего и не было.

— Видишь? — в его голосе прозвучала лёгкая досада, смешанная с изумлением. — Даже самые яростные следы страсти стираются. А эти... — он провёл пальцем по тёмным полоскам на моём запястье, и его взгляд стал тёмным и сосредоточенным, — эти остаются. Как будто боль и предательство оставляют более глубокие шрамы, чем всё остальное.

Он был прав. Это было странно и несправедливо. Тело исцеляло следы наслаждения, но цепко держалось за метки, оставленные болью и насилием.

— Может, это потому, что они были частью ритуала? — предположила я тихо. — Магия против магии. Или... — я встретила его взгляд, — может, мне нужно было, чтобы они остались. Как напоминание.

— О чём? — его голос стал тише, но в нём зазвучала опасная нотка. — О том, что с тобой сделали? Или о том, что ты выжила?

Я задумалась, глядя на эти тёмные линии. Они были частью меня теперь. Как шрамы Клауса, как его вечная ярость и моя новая сила.

— О том, что некоторые вещи меняют тебя навсегда, — наконец ответила я. — И не всегда к худшему.

Он молча смотрел на меня, и в его глазах читалось сложное переплетение эмоций — гнев за причинённую мне боль, гордость за мою стойкость и то тёмное, одержимое удовлетворение от того, что даже эти синяки были теперь частью того, что он считал своим.

— Хорошо, — он наклонился и прижал губы к тому месту на моём запястье, где кожа была окрашена в тёмный цвет. Его поцелуй был мягким, но в нём звучало право собственности, смешанное с нежностью. — Тогда пусть остаются. Но лишь эти. Всё остальное... — его губы скользнули вверх по моей руке, — я буду оставлять снова. Каждый день. Пока ты не запомнишь, чьи именно следы имеют право оставаться на твоей коже.

В его словах не было угрозы. Было обещание. Обещание такой одержимости, которая могла исцелять раны, нанесённые другими. И, возможно, именно это мне и было нужно.

Я снова скрестила руки на его груди, устроив на них подбородок. И почувствовала, как тёплое, приятное оцепенение полностью окутывает меня, утягивая в сон.

Вода всё ещё была идеально тёплой, его тело твёрдой опорой, а всплески от наших ленивых движений были успокаивающей колыбельной. Веки налились свинцом, и я уже не могла бороться с усталостью, накопившейся за бесконечные часы стресса, боли и страсти.

Я почувствовала, как его рука мягко легла мне на спину, прижимая ближе.

— Спи, — его низкий и убаюкивающий шёпот прозвучал прямо над моим ухом. — Я здесь.

В этих двух словах не было его привычной повелительности или насмешки. Была лишь простая, неоспоримая уверенность. Он никуда не денется. Он будет охранять мой сон так же ревностно, как и всё остальное, что считал своим.

И этого было достаточно. Последние остатки сопротивления растворились. Я позволила тёплой воде и его голосу унести меня вглубь спокойного, безмятежного сна.

***

Когда Клаус спустился вниз, его встретили четыре пары заинтересованных глаз. Если Элайджа, спокойно развалившийся в кресле с книгой, прекрасно понимал, к чему мог привести вчерашний разговор Селесты и Клауса, то остальные пребывали в счастливом неведении. Элайджа не был дураком — покинув гостиную накануне, он благоразумно ретировался из дома и отправился помогать Колу, Давине и Бонни с их поисками. А по смутным, но определённым отголоскам его связи с Селестой, он уже понял, что всё прошло... более чем удачно. Поэтому сейчас он мудро хранил молчание. А вот Кол, Елена и Ребекка с явным любопытством уставились на Клауса, выискивая рядом с ним второго участника вчерашней драмы.

— А где Селеста? — сразу же спросила Елена, оглядываясь вокруг в надежде увидеть сестру.

Клаус подошёл к бару, налил себе бокал бурбона, опрокинул его залпом и, лишь поставив пустой стакан на стойку, размеренно ответил:

— Спит.

— Всё ещё спит? — удивлённо протянул Кол, бросая взгляд на часы на стене. — Сейчас три часа дня.

— Уже спит. Она только что снова легла, — поправил Клаус, поворачиваясь к остальным. В его голосе звучало плохо скрываемое удовлетворение.

Ребекка, Елена и Кол нахмурились, переваривая эту информацию, а затем до них одновременно дошло.

— О, господи! — вскрикнула Ребекка, соскакивая с кресла. Её лицо осветила широкая, довольная собой ухмылка. — И как, Ник, тебе понравился мой выбор белья? Судя по всему, оно сработало как надо, раз она до сих пор в отключке.

В воздухе повисла краткая, но красноречивая пауза. Даже Элайджа прикрыл глаза, стараясь сохранить невозмутимость, но уголки его губ предательски дёрнулись. Елена покраснела и опустила взгляд, а Кол фыркнул, откинувшись на спинку дивана с видом человека, который стал невольным свидетелем слишком личной сцены.

Клаус медленно повернулся к сестре. На его лице не было ни смущения, ни раздражения, а лишь та самая опасная, хищная усмешка, которая заставляла большинство разумных существ отступать.

— Бельё? — он сделал небольшую, красноречивую паузу. — Да. Оно сыграло свою роль. Правда, я бы не сказал, что ему удалось стать главным событием вечера.

Ребекка закатила глаза, но в её взгляде читалось скорее удовлетворение, чем досада.

— Я так и знала, что тебе понравится. Хотя, — она бросила многозначительный взгляд на пустую лестницу, — обидно, что не довелось оценить картину в полном объёме.

— Ребекка! — Елена, наконец-то, обрела дар речи.

Кол громко и бесцеремонно рассмеялся.

— О, гляньте-ка, любовь восторжествовала. Такое ощущение, что вы выясняли отношения до полного изнеможения... её, в основном.

Элайджа, до этого момента сохранявший молчание, перевернул страницу своей книги с лёгким, почти незаметным вздохом. Он не поднимал глаз, а когда заговорил, его голос был ровным и невозмутимым:

— Возможно, нам стоит перейти к обсуждению более насущных вопросов. Например, каких-либо успехов в поисках заклинания.

— А тебе как, Элайджа? Ничего не почувствовал через вашу связь? — Клаус повернулся к нему с тем самым ядовитым сарказмом, что всегда появлялся, когда он касался этой темы.

— Я не извращенец, Никлаус, — Элайджа перевернул страницу с безупречно спокойным видом. — Я не чувствую её ощущения так... детально. Я лишь знаю, что всё прошло... благополучно. И что сейчас она спит глубоким сном. Этого достаточно.

Его тон был сухим и не оставляющим пространства для дальнейших расспросов. Но уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке, когда он встретился взглядом с Клаусом. В его взгляде читалось нечто большее, чем просто слова, там было молчаливое понимание и даже лёгкое веселье от всей этой абсурдной ситуации.

Кол фыркнул, откидываясь на спинку дивана.

— Ну, по крайней мере, теперь у нас есть подтверждение, что их связь не передаёт живые картинки. Спасибо за это, Элайджа. Моё воображение и так уже работает на пределе.

Ребекка закатила глаза, но её улыбка стала шире.

— Что ж, я просто рада, что моё бельё помогло разрядить обстановку. В этом доме всегда не хватало... страсти.

Клаус, тем временем, с наслаждением сделал ещё один глоток бурбона, его взгляд скользнул по лестнице, где всё ещё не было ни намёка на Селесту.

— Страстей, сестра, в этом доме всегда хватало. Просто теперь они обрели более... приятные формы.

В его голосе звучало глубокое, тёмное удовлетворение. Все в комнате понимали, что границы снова сместились.

— Кстати о картинках, — снова подал голос Элайджа, закрывая книгу. — Теперь передаёт. Наша связь улучшилась, и теперь не только я могу слышать её мысли, но и она — мои.

В комнате повисла гробовая тишина. И тут же, будто по команде, лица Кола, Елены и Ребекки исказились от одинакового, чистейшего отвращения.

— Фу, БОЖЕ! — Ребекка схватила декоративную подушку и прижала её к лицу, словно пытаясь заблокировать саму мысль. — Это же... это полное нарушение всех границ!

Кол скривился, будто проглотил целый лимон.

— Пожалуйста, скажите, что вы хотя бы... фильтруете этот поток мыслей. Особенно после... — он сделал многозначительную паузу, бросив взгляд на потолок.

Елена так и сидела с разинутым ртом, её взгляд беспомощно метался между Клаусом и Элайджей, наполненный немым недоумением и ужасом.

— Вы... вы же не будете... то есть вы не станете специально... — она не смогла договорить, снова покраснев до корней волос. В её голове, видимо, уже проигрывалась вся та же кошмарная цепочка: Селеста и Клаус, а потом... Элайджа. Господи.

Элайджа не дрогнул, сохраняя безупречное спокойствие. Лишь едва уловимая тень иронии мелькнула на его лице, выразившись в лёгком движении брови.

— Как я уже сказал, я не извращенец. Наша новая связь сделала всё проще: теперь я не слышу её постоянно, а только тогда, когда пожелаю. Таким образом, интимные моменты остаются сугубо личным делом.

Но его взгляд, встретившийся с взглядом Клауса, говорил об обратном. В нём читалось предупреждение и вызов.

«Попробуй только сделать что-то, что заставит её страдать. Я буду знать».

Клаус же, вместо ожидаемой ярости, медленно улыбнулся. Казалось, эта новая особенность, которая позволяла им временно отключаться друг от друга, даже находясь рядом, делала осознание их родства душ... проще.

— Значит, теперь у нас есть собственный семейный, но приватный, чат, — произнёс он, и в его голосе звучало тёмное веселье. — Как практично. Надеюсь, ты готов к тому, что сейчас её мысли обо мне будут куда интереснее твоих скучных философских размышлений, брат.

Элайджа парировал с той же лёгкой усмешкой:

— Я уже привык к тому, что её мысли в твоём присутствии в основном состоят из желания тебя либо задушить, либо утопить, либо поцеловать. Иногда и то, и другое одновременно. Должен сказать, это никогда не бывает скучно.

В воздухе сгустилось напряжение, но на этот раз оно было многослойным, пропитанным новыми оттенками близости, ревности и той самой странной связью, что теперь намертво сплела их всех воедино. А где-то наверху, всё ещё спящая Селеста, даже не подозревала, что стала причиной нового витка семейного безумия Майклсонов.

— О-о-о? — заинтересованно протянул Клаус, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный, любопытствующий огонёк. Он сделал шаг в сторону Элайджи. — А что ещё она обо мне думает?

Элайджа отложил книгу в сторону. Его движение было плавным, но в нём чувствовалась готовность дать отпор. Он встретил взгляд брата с невозмутимым спокойствием.

— Это, Никлаус, — произнёс он мягко, но с непоколебимой твёрдостью, — останется между нами. Некоторые вещи заслуживают приватности, даже в нашей... уникальной ситуации.

Улыбка Клауса не исчезла, но стала более острой, более хищной.

— Приватности? — он рассмеялся коротким, сухим звуком. — Брат, ты только что признался, что слышишь, как она хочет меня задушить в одной мысли и поцеловать — в другой. Где тут приватность?

— Есть разница, — парировал Элайджа, — между случайным потоком сознания и намеренным вторжением. Я уважаю её мысли, даже самые хаотичные. И советую тебе сделать то же самое.

В воздухе запахло грозой. Даже Кол перестал ухмыляться и наблюдал за братьями с явным интересом. Ребекка закатила глаза.

— О, великие боги, опять, — проворчала она. — Они будут вот так вот меряться своими... ментальными мускулами весь день?

Клаус не сводил глаз с Элайджи.

— Мне не нужно вторгаться в ее мысли, чтобы знать, что она думает, — его голос приобрёл опасную мягкость. — У меня есть другие... более прямые методы получения информации.

— Уверен, они весьма эффективны, — Элайджа слегка наклонил голову. — Но они не дадут тебе доступа к тому, что происходит здесь, — он указал пальцем на свой висок. — И, поверь, некоторые вещи лучше не знать. Для твоего же спокойствия.

Это прозвучало не как угроза, а как предостережение. И, кажется, оно достигло цели. Ярость в глазах Клауса поутихла, сменившись задумчивой, почти ревнивой заинтересованностью. Он сделал неторопливый глоток бурбона, не спуская с брата испытующего взгляда.

— Что ж, — наконец проговорил он, и в его тоне снова зазвучало тёмное веселье. — Похоже, в этом доме появилась новая игра. И я намерен выиграть.

Элайджа ответил ему лёгкой, почти невидимой улыбкой.

— Удачи. Но предупреждаю, я не из тех, кто легко сдаёт позиции.

Поле битвы было определено. И все понимали, что война за мысли Селесты только началась.

— И Сайлас вдруг резко отошёл на второй план, — тихо прошептал Кол, наклоняясь к Елене с притворно-озабоченным видом.

— Они невозможны, — согласилась Елена так же тихо, качая головой с видом, сочетающим раздражение и странную нежность.

Кол фыркнул, откидываясь на спинку дивана.

— Два тысячелетних первородных вампира, которые ведут себя как подростки, помешанные на одной девушке. А мы тут боимся Сайласа. Может, он придёт, посмотрит на это цирковое представление и сам сбежит от ужаса?

Ребекка, подслушав их, громко рассмеялась.

— О, не обольщайся. Если Сайлас появится, эти двое мгновенно объединятся, чтобы разорвать его на куски. А потом сразу вернутся к своему... ментальному перетягиванию каната, — она бросила взгляд на братьев, которые всё ещё обменивались взглядами, полными скрытых угроз и вызова. — Это как смотреть на двух львов, которые рычат друг на друга из-за одного особенно сочного куска мяса.

— Ребекка! — Елена рассмеялась.

— Что? Это же чистая правда! — Ребекка беззаботно развела руками. — И, если честно, я за. Селеста определённо заслужила подобное... помешательство. Пусть оно со стороны и смахивает на психушку мирового класса.

Кол кивнул, и на его лице появилась редкая, почти одобрительная улыбка.

— Она определённо внесла... оживление в нашу вечность. Жаль, что Финн и Дженна это пропускают. Думаю, им бы понравилось это зрелище.

Тем временем Клаус и Элайджа, казалось, закончили свой безмолвный поединок. Клаус с насмешливым поклоном отошёл к бару, чтобы налить себе ещё выпивки, а Элайджа снова взял в руки книгу, хотя лёгкая улыбка всё ещё играла на его губах.

Буря утихла так же быстро, как и началась, оставив после себя лишь ощущение, что в доме Майклсонов появилась новая, постоянная динамика. И все понимали, что Сайлас, каким бы могущественным он ни был, был всего лишь временной угрозой. А вот эта новая война за внимание и мысли Селесты? Она обещала быть вечной.

***

Я сидела на велосипеде, мертвой хваткой вцепившись в руль, пока отец подталкивал меня сзади. Моим детским, звенящим от страха голосом я умоляла его не отпускать, но он всё же убрал руки, уверенный, что я справлюсь. И я справилась.

В этот раз я сидела на полу, сжимая в руках результаты теста, и спрашивала у бабушки, за что родители меня не любят. Бабушка лишь раздражённо сжала губы и вышла, громко хлопнув дверью. Я осталась одна. Кажется, я всегда оставалась совсем одна. Но я не позволила себе заплакать. Я уже тогда знала, что родители ненавидят мои слезы.

Я протянула отцу бланк с тестом, отмеченный жирным «A+». Он удивлённо выдохнул и позвал маму, чтобы поделиться. Елена и Джереми толпились рядом, смотря на меня с безграничным восхищением, будто я была ангелом, сошедшим с небес. В тот миг я была счастлива.

«Ваши родители попали в аварию, — раздался призрачный голос врача. — Мне очень жаль, но они не выжили».

Я бросила взгляд на брата, который с неприкрытым презрением сжал губы. Мне ещё не было восемнадцати, и бремя опеки свалилось на него — других родственников у нас не было.

Скрип шин... Визг тормозов, переходящий в стон металла. Крик... Удар — и меня швыряет на пассажирскую дверь, затылок взрывается болью. Больно. Очень больно. Сквозь гул в ушах и кровавую пелену в глазах я пытаюсь разглядеть отца, который из последних сил пытается помочь мне. А место Елены рядом... оно пустое.

«Хорошо, — подумала я тогда, теряя сознание. — Хоть она спасётся».

Сердце замедляется. Вода заполняет лёгкие, я задыхаюсь...

— Селеста...

Чей-то голос пробивается ко мне сквозь воду. Голос, глухой и искажённый, но при этом до боли знакомый. Воздуха нет. Легкие горят, сжимаясь в болезненных спазмах. Я тону.

— Искорка...

Кто-то касается меня, но не руками, а мысленно, как будто выдёргивая мой разум из самого кошмара, цепляясь за самую суть.

Резкий рывок — и я открываю глаза в привычной комнате. Моё тело зажато в объятиях Клауса. Он сжимает меня с такой силой, с таким почти безумным отчаянием, будто силой пытаясь вдавить меня обратно в реальность. Напротив присел Элайджа, его лицо сосредоточено, а пальцы осторожно отводят мокрые пряди с моего лба. Я чувствую, как ледяной пот струится по позвоночнику. Но сейчас... сейчас я могу дышать.

— Что происходит? — я слышу встревоженный голос Елены и резко поворачиваю к ней голову.

Она стоит в дверях, её лицо бледное от испуга, а рядом с ней столпились Ребекка и Кол. Все они смотрят на меня с одинаковым выражением тревоги и недоумения.

Я делаю глубокий, сдавленный вдох, пытаясь прогнать остатки паники, которые всё ещё цепляются за лёгкие, как водоросли. Воздух обжигает, но это хорошо. Это значит, что я дышу.

— Кошмар, — выдыхаю я, и голос мой звучит хрипло и чуждо. — Просто... кошмар.

Но это была не просто ночная страшилка. Это было погружение в самые тёмные, самые запертые уголки моей памяти — как в этой жизни, так и в прошлой. Смерть, одиночество, предательство, та самая авария... Всё смешалось в один оглушительный водоворот.

Клаус, не ослабляя своей железной хватки, прижимает меня ещё плотнее к груди. Он не задаёт вопросов. Не говорит ни слова. Просто держит, словно одной лишь силой своего присутствия способен отвадить всех демонов, пришедших ко мне во сне.

«Я тебя слышал, — в моей голове звучит тихий, но чёткий голос Элайджи. — Всё. Водопад образов, боли... Это было... неистово».

Я закрываю глаза, стыдясь того, что он увидел. Увидел ту маленькую, испуганную девочку, которой я когда-то была. Ту, которая так отчаянно хотела любви и так часто получала взамен равнодушие.

«Не стыдись, — мысль Элайджи звучит мягко, но настойчиво. — Это часть тебя. И она сделала тебя сильнее».

Снаружи, в реальном мире, Елена осторожно делает шаг вперёд.

— Может, чаю? Или... я не знаю, — она выглядит потерянной.

— Воды, — хрипло просит Клаус, не выпуская меня из объятий. — И оставьте нас.

Его тон не оставляет места для возражений. Кол кивает и, взяв под руку Елену, уводит её из комнаты. Ребекка бросает на нас долгий, полный понимания взгляд, прежде чем последовать за ними.

Когда дверь закрывается, в комнате снова становится тихо. Слишком тихо после того шума в моей голове.

— Это... из-за нашей новой связи? — спрашиваю я наконец, открывая глаза. — В твоей голове такая... яркость?

— Возможно, — отвечает Элайджа вслух, его голос возвращает меня в настоящее. — Твоя психика пережила экстремальный стресс. И эти сны могут быть... реакцией на это. Не знаю, видел бы я всё так же ярко, если бы наша связь осталась прежней.

Клаус молча опускает лицо, касаясь губами моих волос. Его молчание красноречивее любых слов. Он видел не просто кошмар. Он слышал, как я задыхаюсь, как моё сердце готово было разорваться от страха. И это, кажется, задело его больше, чем любая физическая угроза.

Я медленно расслабляюсь в его объятиях, позволяя его прикосновениям вытеснять последние следы внутреннего холода. Демоны всё ещё там, в тени. Но сейчас, в этой комнате, между двумя бессмертными, которые, кажется, решили сделать меня своим личным делом, я чувствую себя... защищённой. Может, впервые за обе свои жизни.

— Всё хорошо, — тихо произношу я, ласково проводя ладонью по спине Клауса, как будто успокаивая разъярённого, но напуганного зверя. Его мышцы под моими пальцами постепенно расслабляются, хотя хватка остаётся твёрдой. Кажется, он всё ещё не готов меня отпустить.

Элайджа мысленно улыбается, глядя на нас, и я чувствую лёгкое, тёплое прикосновение его присутствия в сознании, это не вторжение, а скорее тихое напоминание: «Ты не одна».

«Он напуган сильнее, чем ты», — доносится до меня мысленный комментарий Элайджи, окрашенный усталой нежностью и лёгкой ироний.

— Всё хорошо, — повторяю я чуть громче, на этот раз обращаясь к ним обоим.

Клаус медленно, будто нехотя, ослабляет объятия, давая мне возможность отодвинуться настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Напряжение всё ещё застыло на его лице, но слепая ярость в глазах сменилась тревогой, смешанной с той самой первобытной потребностью защищать, которая, кажется, определяла всю его сущность.

— Ты задыхалась, — произносит он наконец, и его голос прозвучал неожиданно хрипло. — Я слышал, как твоё сердце... Оно почти остановилось.

— Это был просто сон, Клаус, — мягко говорю я, но знаю, что для него это не оправдание. В его мире сны могут быть предзнаменованиями, проклятиями, вторжениями. А учитывая всё, что со мной произошло...

— Мы должны это проверить, — заявляет Элайджа, поднимаясь. Его движения обрели деловую чёткость. — Кошмары такой силы не возникают на пустом месте. Возможно, это отголоски ритуала Кетсии. Или... побочный эффект твоей новой силы.

Я машу головой, пытаясь отогнать остаточный туман кошмара.

— Это просто воспоминание. Воспоминания двух моих жизней. А моё состояние... Кажется, смерть не может пройти бесследно для любого живого существа.

Я говорила не о физической смерти, которую пережила в пещере, а о чём-то более глубоком — о разрыве, о том, как душа отрывается от одного мира и цепляется за другой.

Элайджа медленно кивнул, его аналитический ум уже обрабатывал новую информацию.

— Ты говоришь о психологической травме, усиленной чем-то... запредельным, — сформулировал он. — Твоё сознание пытается обработать не только воспоминания этой жизни, но и эхо предыдущей. А пережитая клиническая смерть могла... обострить восприятие, стереть границы между прошлым и настоящим.

Клаус слушал, не сводя с меня пристального взгляда. Его гнев уступил место сосредоточенной внимательности.

— Значит, эти кошмары... они будут продолжаться? — его голос был низким, но в нём не было уже прежней паники. Был холодный, расчётливый страх за меня.

— Возможно, — призналась я. — Пока я не... не приму это. Не смирюсь с тем, кем я была, и тем, кем стала.

— Принять? — он фыркнул, но беззлобно. — Искорка, ты только что пережила насильственное превращение в вечный якорь, обрела новые силы и пережила смерть. «Принять» это — задача не на одну ночь.

— Я знаю, — я слабо улыбнулась. — Но, кажется, у меня есть для этого вся вечность. И... — мой взгляд перешёл с Клауса на Элайджу, — неплохая команда поддержки.

Элайджа ответил мне тёплой, почти незаметной мысленной улыбкой.

«Мы никуда не денемся».

Клаус же провёл рукой по моей спине, и в его прикосновении снова появилось то самое собственничество, которое теперь ощущалось скорее как защита, чем как ограничение.

— Тогда мы будем здесь. Каждую ночь, если понадобится, — он посмотрел на Элайджу, и между братьями прошёл безмолвный диалог, полный понимания и совместной решимости. — Мы не позволим этим воспоминаниям забрать тебя.

Я фыркнула:

— Клаус, оставь Элайджу в покое. Ты, может, и способен посвящать мне все ночи напролёт, но у твоего брата тоже должна быть своя личная жизнь, если ты ещё не забыл.

Клаус откинулся на подушки, его лицо приняло выражение преувеличенной невинности.

— Личная жизнь? У Элайджи? — он поднял бровь, бросая брату насмешливый взгляд. — Брат, напомни мне, когда в последний раз у тебя было что-то, что можно было бы назвать «личной жизнью», не связанной с семейными интригами или спасением мира?

Элайджа, сохраняя невозмутимость, отправил мне в голову мысленный образ. Картинка была кристально чёткой и дотошно подробной: он, с тем же непоколебимым видом, вышвыривает брата прямиком в окно спальни.

«Довольно красноречиво», — мысленно отметила я, едва сдерживая смех.

— В любом случае, — продолжил Элайджа вслух сухим тоном, — моё участие потребуется лишь для того, чтобы вытащить её из кошмара. Это не требует моего постоянного физического присутствия.

Он посмотрел на меня, мысленно добавляя: «Хотя, разумеется, если понадобится, я буду рядом».

— Видишь? — я ткнула Клауса пальцем в грудь. — Техническая поддержка. Не круглосуточный присмотр.

Клаус поймал мой палец и прижал к своим губам, а в его глазах сверкала смесь раздражения и азарта.

— Ладно, ладно. Пусть будет «техническая поддержка». Но в случае чего, — его взгляд стал твёрдым, — мы оба будем здесь. Личная жизнь или нет.

В его тоне вновь прозвучала та самая неоспоримая, бескомпромиссная окончательность. Он мог подшучивать, но когда дело касалось моей безопасности, все шутки мгновенно заканчивались. Элайджа молча кивнул — это было не согласие с доминированием брата, а подтверждение собственного решения. Они могли спорить о методах, но цель оставалась общей.

И в этой странной, непростой солидарности была своя, извращённая красота. Возможно, именно так и выглядела семья в мире, где вечность была не благословением, а испытанием.

— А теперь, милые мои, — я бросила на Клауса игривый взгляд, — позовите, пожалуйста, сюда мою сестру. И желательно закройте уши и не подслушивайте. Мы просто поговорим. О семейных проблемах.

Клаус замер на мгновение, и на его лице промелькнула целая гамма эмоций: от искреннего недоумения и лёгкой обиды до знакомой, язвительной усмешки.

— «Семейные проблемы»? — он протянул слова, явно намекая на то, что сам является ходячей энциклопедией по этой теме. — И какие же это проблемы могут быть у вас, милые сестрички, что требуют такого... интимного обсуждения?

— Женские секреты, Клаус, — парировала я, делая вид, что поправляю простыню. — Тебе они точно не по зубам. Да и уши могут пострадать.

Элайджа, до этого момента наблюдавший за нашей перепалкой с видом учёного, изучающего редкий вид взаимодействия, кивнул.

— Я найду Елену, — произнёс он, явно предпочитая роль посыльного роли свидетеля предстоящего «разбора полётов». На пороге он обернулся.

«Постараюсь не "слушать" слишком пристально. Но если эмоции будут слишком сильными...»

— Мы справимся, — мысленно и вслух ответила я ему, и он с лёгким кивком вышел.

Клаус же, скрестив руки на груди, смотрел на меня с притворным подозрением.

— «Женские секреты», — повторил он. — Звучит подозрительно. И что-то мне подсказывает, что эти «секреты» как-то связаны с твоим внезапным желанием снять с меня всю одежду вчера вечером и тем бельём, которое притащила Ребекка.

Я не смогла сдержать улыбку.

— Возможно. А возможно, мы будем обсуждать, какого чёрта ты до сих пор не принёс мне завтрак в постель после такой ночи. Или почему у тебя в особняке до сих пор нет джакузи. Вопросов много, Клаус.

Он рассмеялся своим настоящим, глухим смехом, который заставил его глаза искриться.

— Угрожающе звучит. Что ж, я пойду и... заткну свои сверхчувствительные уши в кабинете. С бурбоном. На всякий случай, — он наклонился и быстро, почти по-воровски, поцеловал меня в губы. — Но если ваши «женские секреты» включают в себя планы по покраске моего особняка в розовый цвет или организацию званого ужина с Сальваторе, я об этом узнаю. У меня свои источники.

— Иди уже, — я отпихнула его, смеясь.

Когда дверь затворилась за ним, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным звуком моего дыхания. Я устроилась поудобнее, готовясь к разговору, отсрочка которого затянулась слишком надолго. Нам с Еленой предстояло обсудить целое прошлое: наших родителей, наши жизни, этот абсурдный мир, в который мы оказались втянуты и, возможно, то, как нам теперь в нём существовать дальше.

Елена не заставила себя долго ждать. Она быстро прошмыгнула в комнату, словно боясь, что её кто-то остановит, плотно прикрыла дверь и стремительно подбежала ко мне, присаживаясь на край кровати. Её глаза были широко раскрыты от тревоги.

— Ты в порядке? — её голос слегка дрожал. Кажется, она всё ещё была в шоке от того, что увидела, когда ворвалась сюда.

Я взяла её за руку, крепко сжав ладонь, словно ища в её прикосновении опору для того, что собиралась сказать.

— Я хотела бы сходить на могилу наших родителей, — тихо, почти шёпотом, начала я.

Елена недоумённо уставилась на меня, её брови поползли к линии волос. Было ясно, что она не понимает, зачем я затеваю этот разговор именно сейчас, после всего, что произошло.

— Когда я была там, в той пещере... — я сделала паузу, собираясь с мыслями, чувствуя, как подступает ком к горлу. — Я вспомнила всё. Совершенно всё. В том числе всё, что происходило в этой жизни. С тобой, с Джереми... и с нашими родителями. Каждый момент. Каждое слово. Каждое чувство.

Елена замерла. Её дыхание прервалось, а глаза стали огромными, наполнившись влажным блеском. Она сжимала мою руку так сильно, что костяшки побелели.

— Всё? — её голос был едва слышным шёпотом. — Ты... ты помнишь их? По-настоящему?

Я кивнула, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Воспоминания обрели форму и цвет в тот момент, когда моя душа оторвалась от тела. Я видела их лица: мамы, улыбающейся над моими рисунками, отца, терпеливо державшего велосипед. Я слышала их голоса.

— Я помню, как папа учил меня кататься, — прошептала я, и голос дрогнул. — Как мама ругалась, когда мы с Джереми устраивали в гостиной крепость из подушек. Как пахло её духами, когда она обнимала меня перед сном.

По щекам Елены медленно потекли слёзы. Она не вытирала их, просто смотрела на меня с таким облегчением и болью, что моё собственное сердце сжалось.

— Я... я думала, ты никогда не вспомнишь, — она всхлипнула. — Что эта часть тебя навсегда потеряна. А я... я одна несу это. Все эти воспоминания.

— Теперь не одна, — я сжала её руку в ответ. — Теперь мы обе помним. И я хочу пойти туда. Не просто как к могилам. А как к ним. Поговорить. Наверное, сказать то, что не успела тогда.

Елена кивнула, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Её лицо, всегда такое мягкое, стало решительным.

— Конечно. Мы сходим. Все вместе. Я, ты, Джереми, Дженна, — она посмотрела на дверь, за которой скрывались два вечных источника беспокойства. — И... может, стоит взять охрану? В смысле... Клауса, Элайджу и Кола. На случай, если... ну, ты знаешь.

Я фыркнула, но кивнула. В нашем мире даже поход на кладбище мог обернуться сражением с древним злом или атакой вампиров-соперников. Но в этом было что-то уместное. Наши родители заслуживали того, чтобы их дочери пришли к ним в мире. И если для этого мира нужна была охрана из первородных вампиров... что ж, пусть будет.

— Давай возьмём их, — согласилась я. — Но они стоят сзади. И молчат. Это будет наш момент. Наш.

Елена улыбнулась той редкой и по-настоящему счастливой улыбкой, которую я видела у неё так редко с тех пор, как всё началось.

— Наш момент, — повторила она. — Я договорюсь с Джереми и Дженной. А ты... — она посмотрела на меня с внезапной материнской заботой, — отдохни ещё. Ты выглядишь... ну, как будто тебя переехал грузовик. Дважды.

Я рассмеялась, и на этот раз, это был лёгкий и свободный звук.

— Спасибо за честность. Постараюсь.

Когда она вышла, обещая всё организовать, я снова откинулась на подушки. Грусть по родителям была острой и свежей, как только что нанесённая рана. Но в ней не было прежнего чувства одиночества, которое я испытывала в той жизни. Теперь эту боль разделяли со мной. И, возможно, именно так и должно было быть.

***

Разговор с Селестой дал Елене такой заряд, что она, не теряя ни секунды, принялась за новую главу. Казалось, после такой сложной недели она могла бы и отдохнуть, но вдохновение делало своё дело, заставляя её переносить на бумагу все эти сложные, переплетённые чувства.

Кол, бесшумно подкравшись сзади, устроил подбородок на плече Елены, заглядывая через него в тетрадь. Его рука мгновенно обвила её талию, сжимая в привычном жесте. Елена резко захлопнула тетрадь, пряча написанное от любопытного взгляда своего парня.

— Не смотри! — шикнула она на него.

— Я не смотрю, — он сделал паузу, и его губы растянулись в хитрой ухмылке. — Точнее, смотрю, но не читаю, — он замолчал, снова бросив взгляд на тетрадь. — А Селеста и Клаус знают, что ты пишешь книгу про них?

— Это не про них, — покраснев, ответила Елена, но глаза её искрились. — Но они... меня вдохновили, да.

Кол усмехнулся, его глаза сверкнули озорными искорками.

— Вдохновили? На что? На эпическую сагу о гибриде-психопате и его дерзкой спутнице, которая сводит его с ума? — он ещё сильнее притянул её к себе, его губы коснулись её шеи. — Должен сказать, у тебя есть отличный материал под рукой. И прямо в этом доме.

Елена оттолкнула его, но в её глазах тоже играли смешинки.

— Кол! Это... это не так! Это история о выборе. О принятии себя. О том, как найти свою силу в мире, который постоянно пытается тебя сломать.

— Звучит знакомо, — Кол нахмурился, делая вид, что серьёзно обдумывает. — Так, значит, главный герой — высокомерный, вечно недовольный, но чертовски привлекательный бессмертный, который встречает девушку, способную поставить его на место одной лишь улыбкой? И она, случайно, обладает силами, которые могут его уничтожить? — он поднял бровь. — Ничего не напоминает?

Елена покраснела, но не сдавалась.

— Может быть, есть некоторые... параллели. Но это художественное произведение! Всё вымышленное!

— Конечно, конечно, — Кол кивнул с преувеличенной серьёзностью. — И тот факт, что у героини есть двойняшка, которая влюблена в его брата — это чистейшее совпадение?

— Кол! — Елена швырнула в него подушкой, которую он с лёгкостью поймал.

Он рассмеялся, подбрасывая подушку в воздух и ловя её.

— Ладно, ладно, не буду мучить тебя. Пиши свою книгу. Но знай, — его взгляд приобрёл игриво-угрожающий оттенок, — если застукаю хоть намёк на что-то слишком... интимное про меня, заявлю право на цензуру. И, возможно, на практическую демонстрацию отдельных моментов. Ради исторической достоверности, само собой.

Елена фыркнула, но не могла скрыть улыбку.

— Убирайся и дай мне писать. И не подглядывай!

Кол с поклоном отступил к двери.

— Как будет угодно моей музе. Но имей в виду — я настаиваю на упоминании в первых же строках благодарностей. И на звании «главного консультанта по вопросам характера самовлюблённых гибридов».

С этими словами он исчез, оставив Елену одну с её тетрадью и мыслями, которые теперь текли ещё быстрее. Возможно, он и был прав. Жизнь в доме Майклсонов действительно была готовым романом. И кто, как не она, могла его написать?