Кокон и Бабочка

Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801

Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7577004202031992076?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Если найдете ошибки — пишите в комментариях.

Глава 19

Я проснулась от острой, раздирающей боли между лопатками, словно кто-то вонзил мне в спину раскалённый клинок. Холод пронизывал до костей. Судя по ледяным конечностям и одеревеневшим пальцам, я пролежала здесь уже довольно долго. Я проморгалась, пытаясь вернуть фокус, но пространство вокруг оставалось расплывчатым и погружённым во тьму, которую нарушал лишь далёкий гулкий шум, будто я находилась в подвале.

Тело было невероятно тяжёлым, и каждое движение, даже попытка пошевелить пальцем, давалось с огромным трудом. Ощущение было такое, будто меня накачали сильнейшим миорелаксантом и приковали к столу. Хотя... Судя по тому, что я лежала на спине, а не висела на верёвках, это уже было небольшим плюсом.

— Проснулась? — раздался знакомый холодный голос, и в тот же миг в темноте вспыхнули десятки свечей, заставив меня вновь зажмуриться от внезапной рези в глазах.

Когда я смогла снова открыть веки, глаза слезились, а взгляд оставался затуманенным, не позволяя разглядеть детали. Но фигуру, стоящую рядом, я узнала бы даже в полном беспамятстве. Кетсия. Забыть эту сумасшедшую ведьму было невозможно, даже если бы я очень этого хотела.

— Можешь даже не пытаться вырваться, — продолжила она, и в голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Я ввела тебе такую дозу седативного, что даже слон бы отключился. Благо, твоё бессмертие даёт определённые преимущества... и позволяет увеличить дозировку.

Я попыталась что-то сказать. Спросить «Почему?» или послать её к черту. Но из горла не вырвалось ни звука, лишь хриплый выдох. Я была слишком слаба.

— Силу ты тоже не используешь, — продолжила она с насмешливой ноткой в голосе. — Хотя можешь попытаться. И тогда ты замуруешь нас в этой пещере навеки. Вдвоём.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь втянуть в лёгкие больше воздуха. От нехватки кислорода и спёртого, затхлого запаха пещеры голова закружилась ещё сильнее.

— Наверное, гадаешь, зачем я тебя похитила? Ищешь скрытый смысл, строишь догадки?

Я нервно фыркнула — это был максимум, на что я была способна. Потому что сейчас меня волновало не это. Мои мысли были о свадьбе Дженны и Финна. Об их самом счастливом дне, который мог быть омрачён моим исчезновением. Я лишь надеялась, что остальные смогли уберечь их от этой новости.

Я снова попыталась вдохнуть глубже. Дышать было невыносимо трудно.

— Как ты уже знаешь... — продолжила Кетсия, и я услышала лёгкие шаги, приближающиеся ко мне. В её руке блеснуло лезвие ножа. — Когда я сделала Амару якорем, ты всё ещё была в её утробе. Но после того как я связала её с Другой стороной и заперла... Естественно, она больше не могла поддерживать жизнь в своём ребёнке и потеряла его. То есть тебя.

Лезвие коснулось кожи на моей ладони, и я ощутила, как горячая кровь выступила наружу, обжигая ледяную кожу.

— А сейчас, когда Сайлас наконец нашёл её... — Кетсия хмыкнула, переходя к другой моей руке. Судя по давлению на запястьях и лодыжках, я была прикована к столу, верёвками или ремнями. — Я сделаю ему маленький сюрприз. В виде запасного якоря...

«Запасного якоря?»

Мысль прервалась новой вспышкой боли — Кетсия сделала ещё один надрез. Я слышала мерный стук капель своей крови о какую-то стеклянную поверхность.

— Для создания дополнительного якоря мне нужна кровь двойника или иная сопоставимая сила. И ты... идеально подходишь.

Мой затуманенный разум медленно, словно в замедленной съёмке, анализировал информацию.

— Ты хочешь знать, зачем? — её голос стал сладостным и ядовитым. — Я не просто рассказываю тебе, милая. Я вкладываю это знание в тебя. Чтобы в тот миг, когда Сайлас поймёт, что всё потерял, он прочёл это осознание в твоих глазах. Чтобы он увидел, что ты знала — и ничего не смогла изменить. Это последний гвоздь в его гроб, и ты держишь его в своих руках.

Сайлас нашёл якорь — Амару. И Кетсия хочет создать второй якорь, который, по всей видимости, закрепит Другую сторону после смерти Амары, сводя на нет все усилия Сайласа. Правильно ли я понимаю?

— А... — я рвано выдохнула, откашлявшись. Потом, собрав силы, прошептала, — с чего... ты... решила... что он... убьёт её... а не... оставит в живых?

— О, милая, — её голос стал мягким, но я уловила в нём ядовитые нотки насмешки. — Амара сама не захочет жить после двух тысяч лет в роли якоря. Она будет умолять убить её. И он убьёт её в надежде уничтожить Другую сторону и воссоединиться с ней... на небесах, или где там души обретают покой. Но вот тут-то его и ждёт сюрприз. В виде тебя. Бессмертный якорь, который невозможно уничтожить... и который к тому же является его нерождённым ребёнком... — она замолчала, и я почти физически ощутила её злорадную улыбку. — Это будет просто самой извращённой формой страдания. Те две тысячи лет покажутся ему шуткой по сравнению с этим.

Я хрипло рассмеялась, понимая, насколько эта месть одновременно соблазнительна и чудовищна. Он убьёт Амару собственными руками, а затем узнает, что всё это было бессмысленно. Вот это ирония.

— А ты... уверена, — я сделала глубокий вдох, и мне внезапно стало легче, словно камень, сжимавший лёгкие, исчез, — что просто... не убьёшь меня... сейчас?

Мой голос приобрёл твёрдость, казалось, я снова могу говорить, хотя каждое слово давалось с невероятным трудом. Вообще всё давалось с трудом. Всё существо рвалось закрыть глаза и провалиться в забытье, но я знала, что не имею права этого сделать.

— Убью? — Кетсия рассмеялась, и её смех эхом отозвался в каменных стенах. — Тебя невозможно убить. Никогда. Ты — само воплощение бессмертия. В отличие от Амары, Сайласа и всех прочих вампиров в твоём окружении, ты уже родилась бессмертной. А против абсолютного бессмертия не существует оружия.

Я нахмурилась, пытаясь осознать всю трагичность и одновременно абсурдность этого заявления. Неужели мне суждено бродить по Земле, пока та не обратится в космическую пыль? Или даже после её исчезновения я продолжу существовать? Мысль казалась слишком нелепой, чтобы в неё можно было поверить. Но если, по её словам, я не могу умереть вообще... выходит, спустя тысячелетия жизни в этом мире я в итоге останусь совершенно одна?

— Честно говоря, — продолжила Кетсия, вновь отвлекая меня от мрачных размышлений, — я не испытываю к тебе неприязни. В иной ситуации, в другой жизни... Но ты — это ты. Ты — плод любви тех, кто нанёс мне самую коварную рану, и я не могу просто так это отпустить.

— Я не плод их... любви, — презрительно прошипела я, чувствуя, как по телу снова растекается знакомая тяжесть. — Я даже... тогда не родилась. Сейчас я совершенно другой человек.

Я резко вскрикнула, почувствовав, как игла вонзается в мою кожу. Она снова ввела мне успокоительное. Вот же... сука!

— Ты стала слишком разговорчивой. А мне нужно, чтобы твоё сознание оставалось затуманенным. Так ты не сможешь сопротивляться моему вторжению.

«Вторжению?»

Я почувствовала, как она заматывает мою ладонь грубой тканью, которая больно впивалась в кожу. Какая заботливая похитительница. Лечит мои раны. Вот же психопатка!

— Ты, кажется, не совсем поняла, что я имела в виду, говоря, что ты их дочь, — её голос приобрёл твёрдые, до безобразия покровительственные нотки, будто она объясняла что-то неразумному ребёнку. — Будь они простыми людьми... или, в их случае, колдуном и смертной... ты бы не появилась на свет и, как все нерождённые дети, просто ушла бы в небытие. Но... именно их бессмертие буквально создало тебя. Они вложили в тебя не только себя, свою любовь и свою сущность, но и часть своих душ, сами того не ведая. Поэтому... даже две тысячи лет спустя, ты всё ещё их ребёнок. И они почувствуют это. Я уверена, Сайлас почувствовал.

«Ну, если и почувствовал, — я мысленно фыркнула, ощущая, как сознание начинает уплывать в тёплый, ватный туман, — то не проявил ко мне особого родительского тепла».

Я попыталась сконцентрироваться и сформировать очередную мысль в слова, пока сознание ещё не окончательно уплывало в химический туман.

— А моя... моя... неуязвимость? — выдохнула я, чувствуя, как по щекам скатываются горячие, беспомощные слёзы. Этот вопрос гвоздем сидел в голове, не давая покоя.

— Неуязвимость? — Кетсия презрительно фыркнула, и в её голосе звучало откровенное наслаждение моим замешательством. — Я вообще не знала о её существовании. Я придумала всю эту историю с «лекарством» и твоей «неуязвимостью», чтобы ты добровольно пришла ко мне, и мне не пришлось снова появляться перед Сайласом. Но твой гибрид... — она сделала паузу, и в её тоне сквозь насмешку пробилось нечто вроде досадливого уважения, — оказался достаточно умён, чтобы не отпускать тебя. Что и говорить, влюблённые защищают то, что считают своим, с упрямством цепного пса.

Я мысленно фыркнула, с болезненным удовольствием представляя, как этот «цепной пес» перегрызёт ей глотку, когда найдёт меня. А он найдёт. В этом я не сомневалась ни на секунду.

Но тогда главный вопрос оставался открытым: что же случилось с моей настоящей неуязвимостью? Я не проверяла её... с какого момента? Когда я перестала постоянно влипать в ситуации, где она могла бы проявиться? С какого момента я стала уязвимой, сама того не осознавая? Мысль была пугающей и обезоруживающей одновременно. Всё это время я полагалась на несуществующий щит, даже не подозревая, что он исчез.

— Когда Стефан сообщил мне о твоей «неуязвимости», я сразу решила этим воспользоваться, — со сдержанным, но довольным смешком произнесла Кетсия, её голос донёсся откуда-то сбоку, уже за пределами моего затуманивающегося зрения. — Ведьмы лгут. В этом нет ничего удивительного. Это наш инструмент. Наше оружие.

Её слова обрушились на меня с тяжестью гири.

«Так вот в чём дело... Сначала — сладкая ложь про лекарство, попытка сыграть на моих слабостях, сделать меня своим орудием «по соглашению». А когда это не сработало — грубый захват. Её план рухнул, и она металась, как загнанная в угол крыса, пытаясь успеть до финальной встречи Сайласа и Амары. Это была не стратегия — это была паника. Значит, она запросто могла солгать и во всём остальном. А я, как последняя дура, повелась на эту удочку, лелея наивную надежду, что какая-то «правда» наконец избавит меня от этого вечного, грызущего чувства неполноценности».

Ярость вспыхнула во мне коротким, ослепительным пожаром, но тут же была подавлена накатывающей волной химического спокойствия. Лекарство делало своё дело, превращая даже самые сильные эмоции в размытые, далёкие тени.

— Ты... использовала моё... незнание, — с трудом выдавила я, чувствуя, как сознание снова начинает плыть.

— Я использовала твою гордость, — поправила она, и её голос прозвучал прямо у моего уха. — Ты так сильно хочешь быть особенной, не такой, как все эти смертные и бессмертные... И это сделало тебя слепой.

Она была права. Я так цеплялась за свою «уникальность», что даже не усомнилась в её словах. А теперь лежу здесь, прикованная, беспомощная, и всё, что у меня осталось — это горькое осознание собственной глупости.

И самое ужасное, что где-то там Клаус, Элайджа, все они... наверняка ищут меня, рискуя собой, веря в ту же ложь, что и я. Из-за моей наивности.

— Не волнуйся, ты же не умрёшь, — спокойно, почти утешительно произнесла она, вставая у изголовья так, что я видела лишь размытый контур её фигуры. Её пальцы коснулись моих висков. Они были странно горячими, или, возможно, моя кожа уже стала ледяной. — Хотя, полагаю, смерть — куда лучшая участь, чем вечно быть якорем, пропуская через себя души сверхъестественных существ. Ведь рано или поздно эта боль сведет тебя с ума.

Её пальцы нажали сильнее, и я ощутила, как что-то влажное и густое, пахнущее травами, размазывается по коже. И в тот же миг сквозь химический туман прорвалась острая боль. Она словно разрывала меня на части, пронзая всё тело с головы до пят, будто кто-то вырывал мой позвоночник.

— Не сопротивляйся. Всё было бы гораздо проще, если бы ты не прикипела душой к вампиру. А теперь мне придётся разорвать эту связь, чтобы сделать тебя чистым, полноценным якорем.

«Связь с Элайджей? Прицепилась? То есть я сама это сделала?»

Новый, ещё более мучительный спазм скрутил всё моё тело. Из горла вырвался хриплый, нечеловеческий крик, отозвавшийся эхом в каменных стенах пещеры. Это было невыносимо. Словно меня заживо разрезали пополам и вырывали наружу нечто самое важное. Что-то тёплое и живое, согревающее меня изнутри.

— Удивительно, как ты, изначально будучи чужой для этого мира душой, так крепко смогла прирасти к кому-то, — её шёпот был так тих, что я едва разбирала слова. Он прозвучал почти... с недоумением. Она снова прошептала что-то на древнем, непонятном языке, и очередная молния агонии пронзила меня, заставив тело выгнуться в немом крике.

Я устало прикрыла глаза, ощущая, как горячие слёзы пробиваются из-под век и медленно стекают по вискам.

— Отпусти эту связь, — её голос прозвучал прямо у моего уха, настойчиво и почти раздражённо. — Почему ты так цепляешься за неё? Разве ему не будет лучше без неё? Он перестанет тебя чувствовать. Он будет жить спокойно.

Её слова впивались в сознание, словно отравленные иглы. Может, она и права. Может, ему и вправду будет лучше, если он не будет чувствовать каждую мою эмоцию, слышать каждую мою мысль. Если он не будет знать, что я навечно прикована к этой ужасной участи.

Но мысль о том, чтобы отпустить эту нить, последнее, что связывало меня с ним, с миром, где меня хоть кто-то понимал, была невыносима. Это была не просто связь. Это было признание. Это было... домом.

— Нет... — прошептала я, сжимая зубы, хотя каждое движение отзывалось новой волной боли. — Не... тронь...

Кетсия вздохнула, и в её вздохе прозвучало что-то похожее на сожаление.

— Как же ты упряма. Как и твой... отец.

И снова посыпались слова заклинания, и боль вернулась, уже не волной, а шквалом, сметающим всё на своём пути. Но где-то в глубине, за этим адом, я цеплялась за тот самый тёплый след в своей душе. За связь, которую она так отчаянно пыталась разорвать.

Я почувствовала, как всё вокруг внезапно дрогнуло. Земля под столом накренилась, и в ушах пронзительно зазвенело. Кетсия резко отдёрнула руки, а затем, с проклятием, вернула их обратно, яростно зашептав заклинание. Но было поздно.

Пещера заходила ходуном, с потолка посыпались мелкие камни и пыль. Агония, которую она пыталась вызвать во мне, нарастала новыми, сокрушительными волнами, но теперь это была уже не только её магия — это было моё сопротивление её ритуалу. Боль стала невыносимой, слишком невыносимой. Я почувствовала, как в попытке сдержать крик прикусила губу до крови.

И в один освобождающий миг я просто... перестала сопротивляться. Сознание сорвалось с крючка и уплыло в глубокую, беззвёздную тьму, которая не сулила покоя, но хотя бы несла прекращение пытки.

Спустя мгновения, а может, и вечность, я открыла глаза, обнаружив себя... в гостиной поместья Майклсонов? Что я здесь делаю?

Комната была разгромлена, будто по ней пронёсся ураган. Мебель была перевёрнута, картины сорваны со стен, осколки ваз хрустели под ногами. Все присутствующие в панике прятались за перевёрнутыми диванами и креслами, застыв в позах, полных ужаса перед невидимой угрозой. Я не слышала их голосов. Меня будто отделяла от них плотная, звуконепроницаемая стена. Но я видела всех: Клауса, Элайджу, Кола, Ребекку, Елену, Джереми, Давину, Деймона, Стефана и даже Бонни, Аларика, Кэролайн и Тайлера, оказавшихся здесь непостижимым образом.

Мой взгляд метнулся к Амаре. Та стояла, утопая в объятиях Сайласа, её широко раскрытые глаза были прикованы ко мне. Она видела меня. Я поняла это сразу. В её взгляде не было страха перед землетрясением, а лишь шок и бездонная, древняя скорбь.

«Неужели я умерла? Кетсия снова солгала? Я что, не бессмертна?»

По бледным щекам Амары текли беззвучные слёзы. Но я не чувствовала ничего — ни её горя, ни собственного страха, лишь огромную, всепоглощающую пустоту.

Я попыталась сделать шаг, но что-то невидимое резко дёрнуло меня за левое плечо. Оно вспыхнуло ослепительной болью, будто к нему приложили раскалённое докрасна железо, пытаясь прижечь невидимую рану. Я вскрикнула, закрыла глаза, и реальность вновь перевернулась, выбрасывая меня прочь.

Сделав рваный вдох, я ощутила, как снова задыхаюсь, но вместо воздуха в лёгкие хлынула ледяная вода, заставляя меня инстинктивно открыть глаза. Я сидела в тонущей машине, отчаянно пытаясь отстегнуть ремень безопасности. Какой-то мужчина на водительском месте изо всех сил пытался помочь мне. Сознание вновь медленно уплывало, я захлёбывалась, но смотрела на всё это не так, как будто была там, а словно наблюдала со стороны. Хотя боль, разрывавшая грудь и лёгкие, была настоящей. До ужаса, до мурашек настоящей.

Я снова рвано выдохнула, ощущая, как сознание уплывает, и в этот раз я оказалась в освещённой солнцем комнате. Всё вокруг казалось слишком большим... или это я была слишком маленькой? Я стояла напротив маленького мальчика, который плакал, сжимая ушибленное колено, и говорила ему, что мужчины не плачут. Какой абсурд! Он же ребёнок, а не мужчина.

— Селеста! — раздался рядом знакомый, но одновременно чужой женский голос. — Хватит ругать Джереми. Ему и так больно.

— Но он сам виноват! — возмутилась я своим детским голоском. — Я предупреждала его не прыгать, но он всё равно прыгнул!

— Милая, он всего лишь ребёнок, — прозвучал ещё один голос, на этот раз мужской.

Я презрительно закатила глаза и развернулась, уходя в свою комнату.

В этот миг меня снова дёрнуло назад и перед глазами замелькали странные картинки, словно я смотрела фильм на перемотке. Кадры были такими знакомыми, такими родными... Я протянула к ним руку, но в этот момент меня снова вырвало в неизвестность.

Я стояла посреди знакомой комнаты в поместье Майклсонов. Напротив меня находились Клаус, Элайджа и... я сама. Вернее, та, кем я была. Это был тот самый момент, когда я потеряла сознание и пролежала в коме три дня. Я резко развернулась, встретившись взглядом с Эстер. Она, естественно, меня не видела, но теперь я отчётливо разглядела, как её губы шевельнулись в беззвучном заклинании. Дальше всё повторилось как в памяти: я отшвырнула её к стене и рухнула. Но сейчас, увидев ситуацию со стороны, я вдруг осознала... Эстер действительно что-то сделала. Она произнесла нечто, что заставило меня пролежать три дня в коме. Или... возможно, даже убило.

Дотронувшись до призрака Эстер, я надеялась что-то почувствовать. Но ничего. В ушах резко зазвенело, и на этот раз меня выдернуло обратно в сырую, холодную пещеру, где я и находилась наяву.

Я сделала рваный выдох, открывая глаза. Тело больше не болело — я просто перестала его чувствовать.

— Ты долго не приходила в себя. Я уж начала бояться, что действительно тебя убила. Хотя, судя по всему, так и было. Но не навсегда.

— Что значит «убила»? — хрипло прошептала я.

— Твоё сердце перестало биться, душа отделилась от тела... Всё как положено.

Я моргнула, пытаясь сложить всё это в единую картину. Левое плечо странно жгло, я не могла даже приподняться, чтобы посмотреть, что с ним.

— Неужели ты думаешь, что за бессмертие не приходится платить? За все приходиться платить, дитя, — снова подала голос Кетсия. — В любом случае, обряд завершён. Связь прервана. Ты стала запасным якорем. Как я и хотела.

Запасной якорь? Запасной...

С моих губ сорвался короткий, истерический смешок. И тут я тоже запасная... Запасной ребёнок, запасная любовница... Снова вторая, а не первая. Это было даже не иронией, а каким-то чёрным, унизительным фарсом.

Жар от левого плеча, где должны были находиться мои бабочки, стал расползаться по всему телу. Но это не было больно. Это было... приятно. Лёгкое покалывание возвращало подвижность конечностям, а сознание, к удивлению, начало проясняться.

«Сделай это», — раздался низкий, знакомый голос в голове, тот самый, что всегда был моим внутренним стержнем.

«Сделай», — поддакнул ему кто-то другой.

«Что сделать?» — мысленно спросила я.

И в тот же миг я ощутила новую волну, пронзившую всё тело. Но это была не боль. Это была... сила. Та самая, что когда-то отклоняла пули и поднимала меня в воздух. Она пронзила всё моё тело, выжигая остатки седативного, словно кислотой.

Я резко вскрикнула, привлекая внимание Кетсии, которая и сама замерла в изумлении.

— Что происходит? — прозвучал её недоуменный, почти испуганный голос.

И вдруг сознание пронзил сноп чужих воспоминаний. Картинки, слова, звуки, музыка, голоса — всё смешалось в оглушительный водоворот, будто в мою голову вливали целую жизнь, которую я никогда не проживала. Но с каждым новым образом, с каждым обрывком фразы, туман в сознании рассеивался, заполняя пробелы. В этот миг я была не просто участником своей истории, а тем, кто читает книгу, видя все линии сюжета, все скрытые мотивы и все последствия разом. Я видела целое.

Когда волна боли отступила, я неожиданно села, понимая, что меня больше ничего не держит. Ни слабость, ни боль, ни путы, которые должны были держать мои руки и ноги. Ничего.

Кетсия смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и в них я впервые за всё время нашего "знакомства" увидела настоящий, животный страх. Она инстинктивно вскинула руку, первые слова заклинания сорвались с её губ, но я была быстрее. Я просто подняла руку и сжала пальцы в воздухе.

Горло Кетсии сдавили невидимые тиски. Её глаза выкатились из орбит, рот беззвучно ловил воздух. Свечи вокруг погасли, погрузив пещеру в мгновенную тьму, а затем вспыхнули вновь, но уже ярче и яростнее, словно подчиняясь моей воле.

Я медленно сползла с каменного постамента на холодный пол. Босые ноги болезненно упирались в острые камешки, но я почти не обращала на это внимания. Я вдруг поняла, что делать.

Сила. Она пульсировала в каждой клетке, на кончиках пальцев, заставляя кожу слегка покалывать. Словно она всегда была со мной и просто спала, а теперь пробудилась.

Одно движение — и Кетсия с отвратительным хрустом осела на пол. Я просто сломала ей шею. Быстро, без раздумий. Просто раз — и её голова выгнулась под неестественным углом.

В другой ситуации я бы, наверное, ужаснулась, испытала отвращение или панику. Но сейчас... Я не чувствовала совершенно ничего. Лишь холодную, ясную пустоту и удовлетворение от решённой задачи.

Я махнула рукой — свечи погасли. Ещё один взмах — и они вспыхнули вновь. Это было так же просто и естественно, как дышать. Как мышечная память. Тело помнит, как кататься на велосипеде, даже если не садилось на него годами. Оно просто знает. И это осознание было одновременно пугающим и пьяняще-освобождающим.

Подняв руки, я внимательно осмотрела их, словно надеясь увидеть видимые следы этой новой, обретённой мощи. Может, огонь под кожей? Или сияние? Но ладони были чистыми.

Две полоски грубой ткани, что Кетсия так «заботливо» намотала на мои раны, сползли, обнажая кожу. Там, где должны были быть глубокие, кровоточащие порезы, не осталось ничего. Ни шрамов, ни следов. Они просто... исчезли. Словно их и не было.

И вдруг слабость нахлынула вновь, смывая всю ту мимолётную, всепоглощающую мощь. Словно разрядившаяся батарейка решила напомнить о себе. Ноги стали ватными, тело обмякло, а в голове снова сгустился тяжёлый, липкий туман. Я не удержалась и рухнула на холодный каменный пол, ударившись спиной о край постамента. Меня подташнивало. А тело трясло так сильно, что мне пришлось сжаться в комок, уткнувшись лицом в колени и вцепившись в них пальцами, пытаясь удержать внутри последние крупицы тепла.

Я не знала, что делать. Не было сил даже на мысль. Всё, чего я хотела — это спать. Заснуть в тёплой, мягкой кровати и забыть обо всём, что только что произошло. О боли, о смерти, о воспоминаниях, которые вернулись ко мне так невовремя... или, может быть, как раз вовремя.

Я хрипло рассмеялась, чувствуя, как горячие слёзы снова катятся по щекам, впитываясь в ткань когда-то красивого, а теперь до безобразия испорченного платья.

Кетсия была права. За всё приходится платить.

Эта новая, ослепительная сила была куплена не просто болью. Она была куплена смертью. Моей собственной, пусть и временной.

Чуть отклонив корпус и вновь прислонившись спиной к холодному камню, я дрожащей рукой дотронулась до татуировки на плече, что пылала во время того странного путешествия. Кожа всё ещё была горячей, но теперь под пальцами я ощущала не три отдельных узора, а один — цельный, крупный, с чёткими, уверенными линиями. Величественная бабочка с расправленными крыльями, словно наконец вырвавшаяся из кокона после долгой, мучительной борьбы.

Кокон.

Это всегда был ответ, который я отказывалась видеть. В прошлой жизни я сделала эту татуировку в надежде измениться, стать лучшей версией себя, чтобы, глядя в зеркало, больше не видеть ту, кем была прежде. И в каком-то смысле у меня получилось... но сейчас...

Я просто не думала, что татуировка проявится на мне с тем же значением. Она менялась каждый раз, когда я принимала в себе что-то новое. Менялась всякий раз, когда я... умирала.

Закрыв глаза, я снова уронила голову на колени, сжимая их руками так сильно, что костяшки побелели.

Я помнила, как тонула. Помнила, как задыхалась. Чувствовала, как тьма поглощала меня. И она поглотила. Кажется, тогда, в первый раз, я и умерла. Но... я не могла умереть окончательно, в этом-то и заключалась главная ирония. Поэтому я продолжала существовать в этом мире, пока не вернулась сюда. Увидев всё со стороны, понять стало намного проще.

«Кокон защищает куколку от внешнего мира до того момента, когда бабочка будет готова выйти на свет. При рождении бабочка разрывает кокон, чтобы выйти наружу и расправить крылья», — пронеслось в голове эхом из давно прочитанной статьи.

Но бабочка... бабочка всегда выходит из кокона сама. Её нельзя вытащить, не убив. Её нельзя заставить расправить крылья раньше времени.

Так и я могла меняться только сама. Только добровольно принимать свои изменения, какими бы болезненными они ни были. И с каждым новым принятием, с каждой смертью старой себя, я, как бабочка, вырывалась наружу, становясь всё более уязвимой перед внешним миром, но и всё более... настоящей.

«Кокон...» — снова мысленно проговорила я, и это слово прозвучало как ключ, отпирающий последний замок.

«Неуязвимость и была моим коконом. Той самой защитной оболочкой, которую я сама, неосознанно, создала вокруг себя».

Я открыла глаза и посмотрела на чистое, неповреждённое плечо. Ни трёх бабочек, ни следов. Они исчезли, потому что их работа была завершена. Кокон был разорван. Бабочка наконец вышла наружу. И теперь мне предстояло научиться летать без какой бы то ни было защиты, полагаясь лишь на силу своих новых, ещё не до конца расправленных крыльев.

Но сейчас, сквозь все озарения и внутренние метаморфозы, меня с неодолимой силой потянуло ко сну. Желание было столь всепоглощающим, что я перестала цепляться за новые истины, перестала пытаться анализировать. Я просто... отпустила. И вновь провалилась в тёмные, бездонные воды бессознания, где не было ни боли, ни воспоминаний, ни этой давящей тяжести ответственности. Лишь тишина и забвение.

***

Когда Клаус, Элайджа, Кол и Елена ворвались в пещеру, их встретила зловещая тишина, нарушаемая лишь редким, прерывистым дыханием. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим гарью, травами и... кровью.

Вокруг царил хаос. Стены были испещрены трещинами, будто по ним прошёлся гигантский коготь. Камни на полу лежали в странном, почти ритуальном порядке.

Селеста всё ещё сидела, прислонившись спиной к каменному постаменту, в той же позе, в которой её оставило сознание. Судя по рваному, но тихому дыханию, она была без сознания. Кожа была ледяной, почти восковой, а лицо неестественно бледным, будто вся кровь ушла из него. Её платье было испачкано пылью и следами высохшей крови, а на запястьях и лодыжках краснели тёмные полосы от веревок.

Клаус первым ринулся вперёд, его лицо исказила гримаса ярости и первобытного страха. Он опустился на колени перед ней, его руки дрожали, когда он осторожно, словно боясь разбить, взял её лицо в ладони.

— Искорка, — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Милая, посмотри на меня.

Обычно он не позволял себе такой откровенной нежности, особенно перед свидетелями. Но сейчас, увидев её такой хрупкой и сломленной, он не смог сдержать эмоций.

Селеста не реагировала. Её веки были плотно сомкнуты, а длинные ресницы даже не подрагивали, лишь отбрасывали тени на смертельно бледные щёки. Она казалась дышащей, но неподвижной скульптурой.

Элайджа стоял чуть поодаль, но его сжатые кулаки и напряжённая челюсть выдавали бурю внутри. Его взгляд скользнул по неподвижному телу Кетсии в углу пещеры, и в его глазах на мгновение вспыхнуло холодное, безжалостное удовлетворение, прежде чем он снова сосредоточился на Селесте.

Он не чувствовал её. Совсем. Связь, на восстановление которой он так надеялся, исчезла, словно её и не существовало.

Кол свистнул, оглядывая место действия.

— Ну, кажется, наша девочка сама справилась с уборкой, — произнёс он, но в его обычно насмешливом тоне не было и тени веселья. — Жаль, мне бы хотелось на это посмотреть.

Елена казалась бледнее обычного, её тело слегка дрожало, а в глазах стояли слёзы, которые она изо всех сил пыталась сдержать.

— Она... она жива? — выдохнула она.

Клаус не ответил. Он прислушался к её слабому, едва уловимому сердцебиению, и его собственное сердце на мгновение замерло в груди. Оно билось, но звук был странным, приглушённым, будто сквозь толщу воды.

— Мы должны забрать её отсюда, — твёрдо произнёс Элайджа, срывая с себя пиджак. Он накинул его на плечи Селесты, пытаясь укрыть её от холода. — Сейчас.

Клаус кивнул, не в силах оторвать от неё взгляд. Он осторожно просунул одну руку под её согнутые колени, а другую под спину и поднял ее на руки. Ее тело было пугающе лёгким и безвольным, точно у тряпичной куклы. Голова бессильно откинулась на его грудь.

— Я убью её, — тихо, но с такой ледяной яростью в голосе, прорычал Клаус, глядя на тело Кетсии. — Я найду способ вытащить её душу из самого ада и уничтожить так, чтобы от неё не осталось и воспоминания.

— Сначала — Селеста, — мягко, но непреклонно напомнил Элайджа, кладя руку ему на плечо. — Всё остальное подождёт.

Кол, не говоря ни слова, развернулся и пошёл к выходу, расчищая путь. Его взгляд ещё раз скользнул по Кетсии, и на его губах дрогнула холодная, удовлетворённая улыбка.

Елена шла за ними, сжимая руки в кулаки, её сердце разрывалось от страха за сестру и от осознания того, что они едва не опоздали.

Они двинулись к выходу из пещеры, оставив за спиной мрак и смерть. Клаус прижимал к себе Селесту так крепко, словно одной силой своей воли мог вдохнуть в неё жизнь, вернуть огонь в её ледяную кожу и заставить её снова посмотреть на него своими дерзкими, живыми глазами.

Плед, каким-то чудом оставшийся в машине Клауса после их трёхмесячной охоты на оборотней, оказался как нельзя кстати. Он никогда в этом не признается, но не выбросил его лишь потому, что, глядя на него, вспоминал, как Селеста изредка куталась в него во время их совместного путешествия.

Клаус лихорадочно, с почти болезненной тщательностью, укутал Селесту с головы до ног в мягкую шерсть, не оставив ни единой щели для холода. Судя по его напряжённой позе и мрачному взгляду, он не собирался отпускать её ни на секунду. Поэтому место водителя без лишних слов занял Элайджа. Его пальцы с непривычной силой сжали руль, выдав внутреннее напряжение.

Елена молча устроилась рядом с Клаусом на пассажирском сиденье. Её пальцы бессознательно теребили край пледа, в котором была завёрнута Селеста, будто через эту шерстяную нить она могла хоть как-то приблизиться к сестре.

Кол, устроившись на сиденье рядом с Элайджей, через зеркало заднего вида бросал на эту немую сцену усталые, но пристальные взгляды. Он видел мертвенную бледность его девушки, лёгкую дрожь её век и чувствовал, как её тревога висит в воздухе густым, почти удушающим облаком. Он волновался за неё. Но сейчас любые слова казались бы пустыми и кощунственными.

Машина тронулась, и лишь тихий, прерывистый звук дыхания Селесты нарушал гнетущую тишину внутри салона.

Когда компания из трёх первородных и двойника вернулась в поместье Майклсонов, на пороге их встретила целая делегация, которая, казалось, и не покидала их дом всё это время. В широком дверном проёме, залитом светом хрустальных люстр, стояли Ребекка, Финн, Дженна, Давина, Бонни, Аларик, Деймон, Стефан, Кэролайн и Тайлер. Воздух сгустился от невысказанного напряжения и страха.

Все взгляды, словно по команде, устремились на Селесту, завёрнутую в тёмный плед и бессильно покоившуюся на руках у Клауса. Её лицо, выглядывавшее из складок ткани, было мертвенно-бледным, с заострёнными чертами, будто высеченными из мрамора.

Аларик, стоявший чуть в стороне, сжал челюсть. Его опыт охотника и врождённая проницательность позволили ему понять всё без лишних слов. Он резко достал телефон из кармана, его пальцы уверенно пробежали по экрану.

— Я звоню нашему врачу, — коротко бросил он, отходя в сторону, и его низкий, деловой голос резко контрастировал с гнетущей тишиной. — Мередит будет здесь через двадцать минут.

Ребекка сделала шаг вперёд, её глаза были полны ужаса. Дженна прикрыла рот ладонью, а Финн молча положил ей руку на плечо, пытаясь удержать её, и себя, от дрожи. Даже Деймон, обычно такой язвительный, молчал, его взгляд был пристальным и мрачным.

Клаус, не говоря ни слова, прошёл мимо них, неся свою бесценную ношу вглубь дома, к лестнице, ведущей наверх. Его шаги отдавались гулким эхом в звенящей тишине. За ним, как тени, последовали Элайджа и Кол, отсекая любое возможное вмешательство. Они стали живой крепостью, щитом, за которым укрылась та, чьё сердцебиение было тише шёпота.

— Что произошло? — испуганно, почти в унисон, выдохнули Кэролайн и Давина, подбегая к бледной и дрожащей Елене.

— Я не знаю, — голос Елены сорвался на надтреснутый шёпот. — Когда мы нашли её, она уже была без сознания. И такая холодная... Очень холодная.

Она всхлипнула, пытаясь сдержать слёзы, но это было тщетно.

Дженна и Джереми переглянулись — одного взгляда было достаточно, чтобы понять друг друга. Они, не сговариваясь, ринулись наверх, туда, куда унесли Селесту.

Финн молча, с тяжёлым вздохом, последовал за ними. Он понимал: скандала не избежать. И вовсе не из-за состояния Селесты, а потому, что её исчезновение и случившееся с ней снова попытались скрыть от него и Дженны, оправдывая это нежеланием их тревожить.

— Что встали? — вскинула руками Ребекка, обращаясь к Стефану, Деймону и Тайлеру, которые в данной ситуации были абсолютно бесполезны, в отличие от Бонни, которая могла хоть как-то помочь своей силой, и Аларика с Кэролайн, которые могли быть, судя по всему, группой поддержки. — Домой не собираетесь?

Её голос прозвучал резко, с ноткой раздражения, которое маскировало собственную растерянность. Вампиры переглянулись. Первым паузу нарушил Деймон, его обычная маска насмешки на мгновение дрогнула.

— А что, уже выгоняют? — он сделал шаг вперёд, но взгляд его был прикован к арке, за которой исчез Клаус с её безвольной ношей. — Только самое интересное начинается.

— Ничего «интересного» здесь нет, Деймон, — парировала Ребекка, скрестив руки на груди. — Здесь человеку плохо. И ваше присутствие сейчас не нужно.

Стефан молча кивнул. Он понимал, что Ребекка права. Они были лишними свидетелями в этой семейной драме.

— Пойдём, — тихо сказал он, кладя руку на плечо Деймона. — Мы всё равно ничем не можем помочь.

Тайлер, до этого молча наблюдавший за происходящим, лишь пожал плечами и направился к выходу. Бонни же, напротив, сделала шаг навстречу Ребекке.

— Я остаюсь, — заявила она твёрдо. — Если понадобится магия... я здесь.

Аларик и Кэролайн, не сговариваясь, остались на своих местах, готовые в любой момент подставить плечо. В их глазах читалась решимость. Кэролайн не могла бросить Елену, а Аларик чувствовал ответственность за дочь своей бывшей, но всё же жены.

Джереми и Дженна влетели в комнату в тот самый момент, когда Клаус, склонившись над кроватью, снимал с Селесты плед, чтобы укрыть её чем-то более мягким и тёплым. Их взгляды, полные ужаса, сразу же прилипли к тёмно-багровым полосам, чётко отпечатавшимся на её запястьях и лодыжках. Следы были слишком явными, слишком жестокими, чтобы их игнорировать.

— Откуда это? — прошептала Дженна, её голос дрогнул, а рука инстинктивно потянулась к собственному запястью, как будто она чувствовала ту же боль.

Элайджа, стоявший у изголовья, скользнул взглядом по тёмным полосам на её коже, и его лицо на мгновение исказилось от безмолвной ярости. Затем, резким, порывистым движением, он натянул на Селесту пуховое одеяло, скрыв её истощённое тело и безмолвные свидетельства перенесённых мучений от чужих глаз.

— Ей нужен покой, — его голос прозвучал низко и властно, отрезая любые дальнейшие вопросы. Он не смотрел ни на Дженну, ни на Джереми, его взгляд был прикован к бледному лицу на подушке. — И сейчас не время для расспросов.

— Почему? Зачем Кетсия это сделала? — снова прошептала Дженна, и её голос дрожал, разрываясь между шоком и полным непониманием. Она смотрела на очертания тела под одеялом, словно пыталась прочесть ответ в бесформенных складках ткани.

Кол, прислонившись к дверному косяку, с горечью развёл руками. С его лица исчезла привычная насмешка, взгляд стал тяжёлым и усталым.

— Кетсия в любом случае уже мертва, — произнёс он, и в его тоне звучала не злорадная констатация, а скорее досадливая констатация факта, прерывающего все ниточки к разгадке. — Мы больше ничего не узнаем от неё. Тайны своих мотивов она унесла с собой. Остаётся только догадываться, что двигало этой... одержимостью.

Джереми с силой сжал кулаки, его костяшки побелели.

— И что, просто оставить всё как есть? Будем смотреть на эти синяки и ничего не делать?

— Мы не бездействуем, — внезапно в разговор вступил Клаус. Он стоял, всё так же глядя на бледное лицо Селесты, но его голос приобрёл ту опасную, стальную окраску, которая заставляла всех внутренне содрогнуться. — Мы обеспечиваем её безопасность. Сейчас. Всё остальное... будет позже.

Элайджа, снова поправив одеяло, повернулся к ним. Его взгляд был твёрдым и не допускающим возражений.

— Джереми, Дженна, — произнёс он спокойно, но так, что слова прозвучали как приказ. — Вам лучше выйти. Ей нужен покой. И нам... — его взгляд скользнул по Клаусу и Колу, — нужно обсудить дальнейшие шаги.

Дженна кивнула и, бросив последний полный тревоги взгляд на неподвижную фигуру в кровати, потянула за руку Джереми. Тот на мгновение задержался, его взгляд полный немого вопроса встретился с взглядом Клауса, но затем он без слов развернулся и вышел вслед за тётей.

Когда дверь закрылась, в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь неровным дыханием Селесты.

— Ведьма что-то с ней сделала, — тихо, скорее для себя, проговорил Кол, глядя на скрытые одеялом запястья. — Не просто же она её забрала. Нам нужно выведать это у Сайласа.

Клаус медленно провёл рукой по лицу.

— Сейчас это не имеет значения. Главное, чтобы она была в порядке. А потом... — он не договорил, но в его глазах вспыхнул тот самый огонь, что всегда предвещал бурю и разрушения.

В дверь тихо, но настойчиво постучали. Кол, не отходя далеко, тут же приоткрыл ее, обнаружив на пороге Мередит Фелл, стоящую рядом с Алариком.

— Мередит, — ехидно поклонился Кол, отступая, чтобы пропустить врача. — Как всегда, вовремя.

Фелл молча вошла в комнату, её взгляд сразу же упал на неподвижное тело на кровати и на медицинский штатив для капельницы, который, видимо, остался с прошлого раза.

— Аларик в общих чертах мне всё объяснил, — без лишних эмоций сообщила она, готовя раствор с лекарством. — Нужно ввести Милринон. Он улучшит сердечный выброс и периферическое кровообращение, проще говоря, согреет её изнутри и стабилизирует давление. Судя по симптомам, у неё кардиогенный шок (Кардиогенный шок — это когда сердце внезапно становится настолько слабым, что не может качать достаточно крови для жизненно важных органов (мозга, почек, самого сердца)) на фоне переохлаждения.

Клаус, не отрывая взгляда от бледного лица Селесты, мрачно кивнул, давая разрешение. Его пальцы сжались в кулаки, когда игла вошла в вену. Каждое вторжение в её и без того измученное тело он воспринимал как личное оскорбление.

— Сколько времени потребуется? — сквозь зубы спросил он.

— Чтобы стабилизировать? Несколько часов, если всё пойдет хорошо, — Мередит аккуратно зафиксировала катетер. — Но чтобы прийти в себя... Это зависит от неё. Организм перенёс экстремальный стресс. Тело будет спать, пока не восстановит ресурсы.

Элайджа, наблюдавший за процедурой с невозмутимым лицом, тихо спросил:

— Нужно ли что-то ещё? Оборудование, лекарства?

— Пока нет, — Мередит покачала головой, проверяя капельницу. — Главное — покой и мониторинг. Я останусь, чтобы следить за показателями. Но мне нужна её кровь для детального анализа.

В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь равномерным щелканьем капель, падающих в прозрачную трубку.

Кол, Клаус и Элайджа мгновенно переглянулись. Этот взгляд не ускользнул ни от Мередит, ни от Аларика.

— Кровь? — мягко, но с лёгкой, едва уловимой ноткой угрозы в голосе уточнил Клаус. Он не двигался, но его поза стала чуть более защитной.

Мередит на мгновение остановилась, чувствуя внезапное напряжение в воздухе. Затем она вздохнула, продолжая готовить оборудование.

— Не волнуйтесь, я в курсе о ведьмах, вампирах и всём в таком духе, — она сказала это так спокойно, словно обсуждала погоду. — И если я замечу что-то... странное в её анализах, то закрою на это глаза. Но её сердечный ритм... он слишком нетипичный. Она может быть под воздействием неизвестного нам вещества. Мне нужно понять, с чем мы имеем дело, чтобы не навредить ей ещё больше.

Элайджа кивнул, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось понимание.

— Сделайте то, что должны, доктор Фелл, — произнёс он. — Но будьте осторожны. Её кровь... необычна.

Мередит лишь подняла бровь, доставая шприц.

— В этом городе, мистер Майклсон, всё необычно. Но я всё же врач. И моя работа — спасать жизни, а не задавать лишние вопросы.

Клаус, скрестив руки на груди, наблюдал за процедурой с мрачным видом. Игла, вошедшая в вену, заставила его снова стиснуть зубы, но он промолчал.

Когда тёмно-алая кровь наполнила пробирку, Мередит аккуратно извлекла иглу и уже собиралась наклеить пластырь, как произошло нечто, заставившее её застыть с кусочком лейкопластыря в пальцах. Крошечная ранка на руке Селесты затянулась в мгновение ока, не оставив ни единого намёка на то, что она вообще существовала.

Все в комнате замерли, уставившись на идеально чистую кожу на руке Селесты, где секунду назад была свежая ранка от иглы.

— Это... — начал было Кол, но слова застряли у него в горле.

Мередит медленно опустила руку с пластырем, её профессиональное спокойствие дало трещину. Она уставилась на идеально чистую, неповреждённую кожу.

— Разве обычный человеческий организм может такое делать? — тихо, больше себе под нос, недоуменно выдохнула она. Её взгляд, полный замешательства и зарождающегося потрясения, метнулся от руки Селесты к каменным лицам первородных, ища ответа, который, как она теперь понимала, будет ещё более невероятным, чем всё, с чем она сталкивалась до этого.

Клаус медленно подошёл ближе, его взгляд пристально изучал руку Селесты. В его глазах читалось не столько удивление, сколько растущее понимание, смешанное с тревогой.

— Нет, — наконец тихо проговорил он. — Обычный человеческий организм — нет.

Элайджа обменялся с братом долгим, выразительным взглядом. Они оба знали, что ускоренная регенерация была свойственна вампирам и гибридам, но у Селесты... это было что-то новое. Что-то, чего они раньше не наблюдали.

— Значит, Кетсия была права, — тихо произнёс Кол, глядя на спящую фигуру. — Она говорила, что Селеста — нечто большее.

Мередит, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного, медленно опустила пробирку с кровью в свой медицинский чемоданчик.

— Что ж, — выдохнула она, пытаясь вернуть себе профессиональное хладнокровие. — По крайней мере, мы знаем, что её тело способно на удивительные вещи. Возможно, это поможет ей быстрее восстановиться.

Но в воздухе повис невысказанный вопрос: если она может мгновенно залечивать такие мелкие раны, то что ещё она может? И главное — какой ценой даётся эта способность?

Аларик, с его обострённым чутьём бывшего охотника и учителя, мгновенно уловил наэлектризованное, грозовое молчание, повисшее между первородными. Он видел, как напряглись их плечи, как застыли их лица. Опыт подсказывал ему: эта тишина — предвестник урагана, готового обрушиться в любую секунду. И последнее, что сейчас было им нужно, это присутствие сбитой с толку смертной, чьи вопросы могли стать той самой искрой.

Он мягко, но настойчиво шагнул вперёд, встав между Мередит и нависшей напряжённостью.

— Доктор Фелл, — его голос прозвучал спокойно и вежливо. — Позвольте проводить вас. Думаю, нам всем стоит дать ей немного пространства и не мешать... процессу восстановления.

Его действия были продиктованы не столько желанием «не мешать остальным», сколько инстинктивной необходимостью побыстрее убрать Мередит из этой взрывоопасной атмосферы. Он аккуратно взял её за локоть, не оставляя пространства для возражений, и мягко направил к выходу, заслоняя её собой от взглядов Майклсонов, которые, казалось, прожигали спину насквозь. Дверь закрылась за ними с тихим, но безоговорочным щелчком, оставив комнату во власти гулкого напряжения и тайны, что отныне витала в воздухе явственнее, чем запах антисептика.

— Давайте не будем спешить с выводами, — мягко произнёс Элайджа, пытаясь сохранить относительное спокойствие в комнате. Его взгляд скользнул от Клауса к Колу, призывая к сдержанности.

— Не будем спешить? — яростно, почти беззвучно прорычал Клаус. Его пальцы сжались в кулаки. — Раньше она была неуязвима. Её ничто не могло ранить.

— Ну, прошу заметить, могло, — спокойно парировал Кол, выставив вперёд указательный палец, словно отмечая пункт в невидимом списке. — Когда это не угрожало её жизни и здоровью. И она сама нередко умудрялась пораниться. Чаще всего обычной бытовой ерундой.

— Да, только мы не замечали, чтобы её раны, полученные в процессе нарезания продуктов, заживали так быстро, — отрезал Клаус. — Она была обычным человеком, если не считать её силы, неуязвимости и заявленного бессмертия. А теперь...

Его голос сорвался, и он снова уставился на неподвижную фигуру на кровати.

— Может, это и есть то самое бессмертие, о котором они говорили, — тихо, почти про себя, проговорил Клаус. Он снова протянул руку и бережно взял запястье Селесты, чтобы прощупать пульс. Не то чтобы это было необходимо — её сердце он слышал и так. Но сейчас ему нужно было прикоснуться к ней, ощутить под пальцами тёплую (слишком холодную?) кожу, убедиться, что она всё ещё здесь.

— Кетсия действительно что-то с ней сделала, — анализировал Элайджа, вспоминая факты. — Что-то, что заставило её полностью измениться. И разорванная связь... Она не могла просто так исчезнуть.

Клаус нахмурился, снова осматривая девушку, и вдруг его взгляд зацепился за странность. Её бабочки... Те самые, что появлялись на её коже загадочным образом, исчезли. Он резко двинулся вперёд, выпуская её руку из своего захвата, и аккуратно, лишь чуть-чуть сдвинул шёлковую ткань платья, обнажив плечо.

Они все увидели это. Одну-единственную, но теперь гораздо более крупную и сложную бабочку, которая украшала её плечо. Её крылья были прорисованы с невероятной детализацией, словно работа ювелира, и казались живыми, замершими в момент взлёта.

Элайджа и Клаус снова переглянулись. В воздухе повисло немое понимание: что бы ни сделала с ней Кетсия, это изменило Селесту на фундаментальном уровне. И они до сих пор не знали, к чему эти изменения приведут.

— Я начинаю понимать, что Клаус выбрал себе не просто девушку, а целую, многоуровневую проблему, — усмехнулся Кол, развалившись в кресле в ногах кровати. В его голосе звучала привычная насмешка, но в глазах мелькало лишь усталое понимание.

— Кол! — не терпящим возражений тоном произнёс Элайджа. Его взгляд был красноречивее любых слов.

— Ну, ты сам посмотри, — Кол театрально развёл руками, указывая на неподвижную фигуру Селесты. — Она, возможно, единственный на свете человек... или не совсем человек... который генерирует столько проблем на квадратный сантиметр. Это почти талант.

— Если ты забыл, то я напомню, — мягко, но с красноречивой угрозой в голосе произнёс Клаус, не отрывая взгляда от лица Селесты. — Её сестра — твоя возлюбленная. И тебе лучше оставить своё «мнение» при себе, пока оно не стало твоей последней речью.

Кол притворно фыркнул, поднимая руки в жесте мнимого поражения.

— Ну, я не со зла, — произнёс он, и на его губах играла всё та же старая ухмылка, но в его взгляде, скользнувшем по бледному лицу Селесты, на мгновение мелькнуло что-то похожее на братскую озабоченность. — Я же любя. В конце концов, разве бывает настоящая семья без своего собственного источника хаоса и экзистенциальных кризисов?

Элайджа тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. Усталость внезапно навалилась на него всей своей тяжестью. Усталость от вековых интриг, бесконечных проблем и от осознания, что даже в собственной семье нет покоя.

— Нам нужен план, — тихо произнёс он, глядя на неподвижную фигуру Селесты. — Не для того, чтобы её «исправить», а чтобы понять, что с ней произошло. И как ей теперь с этим жить.

Клаус не отвечал. Он сидел на краю кровати, не выпуская руку Селесты из своей. Его большой палец бессознательно скользил по её ладони, словно силой одной воли пытаясь заставить её сердце биться быстрее.

***

Селеста пришла в себя раньше срока, предсказанного Мередит. Похоже, её новая особенность помогла ускорить восстановление. Её кожа потеплела, потеряв тот леденящий восковой оттенок, а на щеках проступил лёгкий, едва заметный румянец. Присутствующие в комнате застыли, затаив дыхание, а затем, словно по команде, с облегчением выдохнули.

Кэролайн и Аларик к тому времени уже разошлись по своим делам. А все остальные: Бонни, семья и те, кого таковой считали, оставались в доме в ожидании её пробуждения. Кардиомонитор, который Майклсоны смогли «позаимствовать» у больницы, ровно и монотонно отсчитывал стабильный, спокойный ритм сердца без малейших аномалий. Аппарат был скорее для успокоения человеческой части их компании, которая не могла, как вампиры, слышать сердцебиение Селесты.

Сначала это было лишь лёгкое шевеление пальцев, которое Елена, полностью погружённая в написание своей книги, не заметила. А затем чуть более глубокий, осознанный вдох. Елена тут же резко подпрыгнула и её блокнот с глухим стуком упал на пол.

Селеста медленно открыла глаза. Её взгляд был затуманенным и несфокусированным, когда она медленно провела им по знакомой комнате. И в этот самый момент, словно по невидимой команде, рядом с кроватью материализовались все вампиры, чутко ловившие малейшие признаки её пробуждения. Джереми и Давина ворвались следом, их быстрые шаги были почти беззвучны, но Селеста их уловила.

Гул встревоженных и облегчённых голосов слился в единый неразборчивый гомон, заставив Селесту зажмуриться от дискомфорта. Она бросила на всех собравшихся свой усталый, но красноречивый взгляд и хрипло, едва слышно, проговорила:

— Дайте поспать... а не то вы все взлетите на воздух.

В ответ раздался короткий, облегчённый смешок. Это был Кол. Он не смог сдержать своего восторга.

— Только очнулась, а уже всех на место ставит, — с восхищением прошептал он, обмениваясь взглядом с Клаусом, на лице которого впервые за долгие часы появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

— Чего вы все столпились у моей кровати, как у постели смертельно больного родственника? — хрипло, но с привычной долей сарказма поинтересовалась Селеста, медленно переводя взгляд с одного тревожного лица на другое. Её глаза, всё ещё затуманенные, уже начинали сверкать знакомым огоньком.

Дженна, стоявшая ближе всех, не выдержала и бросилась обнимать её, стараясь не задеть возможные повреждения.

— Мы думали, ты... — она не договорила, сжимая её в объятиях.

— Что я превратилась в тыкву? — продолжила Селеста, с трудом высвобождаясь из объятий. — Нет, всё в порядке. Просто... кошмарный сон приснился.

Её взгляд скользнул по Клаусу и Элайдже, задерживаясь на них на секунду дольше. В их глазах она прочитала не просто облегчение, а тревогу, смешанную с вопросами, которые они пока не решались задать.

— Какой сон? — тут же спросил Джереми, явно надеясь на какую-нибудь дурацкую историю, чтобы разрядить обстановку.

Селеста на мгновение задумалась, её лицо стало серьёзным.

— Приснилось, что за мной бегали кукурузные чипсы, которые я так часто прятала от Джереми, — продолжила она, с трудом поднимая руку, чтобы провести по лицу. — Они были с глазами и кричали: «Верни нашу честь!» Довольно жутко, если честно.

В комнате на секунду повисла неловкая тишина, а затем Джереми фыркнул, не в силах сдержать смех.

— Я же говорил, что они исчезают не просто так!

Даже Клаус не удержался от смеха, хотя в его глазах по-прежнему читалась настороженность. Он прекрасно понимал, что это всего лишь попытка отшутиться, скрыть то, что ей пришлось пережить на самом деле.

— Ну, раз уж ты в порядке, — Кол лениво устроился на подоконнике, привлекая всеобщее внимание, — может, расскажешь, что на самом деле произошло? А то мы тут все перепугались, думали, ты решила стать новым экспонатом для музея восковых фигур. Особенно с тем фокусом исчезающих царапин. Очень эффектно.

Селеста медленно, с видимым усилием, поднялась на кровати, опираясь на подушки, которые Элайджа тут же молча и аккуратно подставил. Она провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть остатки липкого кошмара.

— Если честно, — она вздохнула, и её взгляд снова стал отсутствующим, — я и сама не до конца понимаю, что произошло. Одно знаю точно — Кетсия похитила меня не ради приглашения в свой книжный клуб.

Елена вдруг спохватилась и протянула стакан воды, который Селеста приняла с благодарным кивком. Сделав несколько глотков, она вернула стакан и продолжила сухим тоном, глядя в пустоту перед собой:

— Она сделала из меня запасной якорь. Тот, который после смерти Амары сможет закрепить Другую сторону, чтобы Сайлас никогда не смог её уничтожить.

После этих слов весёлость Кола мгновенно испарилась, сменившись понимающим, мрачным интересом. Взгляд Клауса стал острым, как лезвие. Даже невозмутимый Элайджа застыл, осознавая чудовищность этого замысла.

— Что? — первым нарушил молчание Клаус, его голос прозвучал тихо, но с опасной, сдерживаемой яростью.

— Она что, совсем спятила? Сделать тебя... якорем? — не выдержал Джереми. Он не до конца понимал значение этого слова в сверхъестественном контексте, но судя по тому, как напряглись спины и застыли лица первородных, этот факт был чем-то ужасающим.

— Это объясняет, почему она похитила именно тебя, — тихо, почти про себя, проговорил Элайджа, его аналитический ум уже складывал разрозненные факты в единую, пугающую картину. — Но как ей это удалось? И что это значит для тебя теперь?

Селеста с горькой усмешкой покачала головой.

— Она использовала мою кровь. И... разорвала мою связь с Элайджей, — её голос дрогнул на этих словах, но она заставила себя продолжать. — Сказала, что для «чистого» якоря нельзя быть привязанной к кому-либо.

Её взгляд на мгновение встретился с взглядом Элайджи, и в её глазах мелькнула тень той невыразимой боли, которую причинил этот насильственный разрыв. Ей будто вырвали часть души. Но она тут же отвела глаза, уставившись в одеяло.

Клаус подошёл ближе. Его лицо было мрачным, как грозовая туча.

— И как мы можем это обратить? — его прозвучал звучал низко. — Что нужно сделать, чтобы освободить тебя от этого?

Селеста печально улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли надежды.

— Я не думаю, что это можно обратить. По крайней мере, Кетсия была уверена, что это... навсегда, — она посмотрела на свои руки, перевернув ладони, словно впервые видя их. — Но что-то во мне... изменилось. Я стала другой после того, как... умерла.

Последние слова она произнесла почти шёпотом, но в тишине комнаты они прозвучали громче любого крика.

— Умерла? — голос Дженны дрогнул от ужаса, её пальцы впились в рукав Джереми.

— Технически... да, — Селеста медленно подняла на них взгляд, и в её глазах теперь читалось нечто древнее и неуловимо чужое, будто за ними наблюдал кто-то, видевший самую сердцевину мироздания. — Я была там. На Другой стороне. И я вернулась. Но не совсем такой, какой была.

Она произнесла это с такой простой, леденящей душу прямотой, что в комнате вновь воцарилась тишина. Это была не метафора и не преувеличение. То была констатация факта.

Клаус застыл, и ярость в нём уступила место горькому осознанию, что та, кого он поклялся защищать, теперь отмечена опытом, навсегда отделившим её от мира живых. Даже если она и вернулась из царства мёртвых, она уже не будет прежней.

— Но есть и плюс, — Селеста вытянула руку вверх ладонью, и в следующее мгновение на её ладони вспыхнул маленький, идеально сформированный огонёк. Он не просто горел, он пульсировал тёплым, живым светом, отбрасывая на её лицо и стены комнаты мягкие, танцующие тени.

Зрелище было настолько неожиданным и противоестественным, что Джереми, Давина, Елена и Дженна ошарашенно выдохнули, застыв с открытыми ртами. Даже Ребекка, видавшая за свои века многое, откровенно удивилась, её брови поползли вверх.

— Так ты теперь... ведьма? — неуверенно, с долей суеверного страха спросила Ребекка.

— Не совсем, — Селеста сжала ладонь в кулак, и пламя мгновенно исчезло, словно его и не было. Она посмотрела на свою руку с лёгким недоумением, будто и сама до конца не понимала, что только что произошло. — Это что-то вроде... трансформации. Или что-то в этом духе. Как будто сила, которая всё это время спала внутри меня и защищала от внешних угроз... наконец проснулась и трансформировалась. Теперь она не просто щит. Она стала... активной.

Кол присвистнул, в его глазах загорелся неподдельный интерес учёного, столкнувшегося с неизвестным феноменом.

— То есть твоя прежняя неуязвимость была всего лишь... защитным коконом? А теперь ты из него вышла?

— Похоже на то, — кивнула Селеста. — И этот процесс был весьма... болезненным.

Она бессознательно коснулась своего плеча, где теперь красовалась новая, более сложная татуировка бабочки.

Элайджа скрестил руки на груди, его взгляд стал задумчивым.

— Это объясняет, почему Кетсия смогла нанести тебе те раны. Ты больше не была защищена. Но теперь... теперь ты обладаешь еще более активной силой, а не пассивной защитой.

Клаус всё это время молчал, его взгляд не отрывался от Селесты. В его глазах читалась не просто ярость или беспокойство, а уже нечто более глубокое. Понимание и принятие. И та самая первобытная осторожность, с которой дикий зверь встречает себе равного.

— Значит, теперь ты можешь не просто останавливать пули и крушить здания, — наконец проговорил он. — Ты способна спалить этот город дотла, даже не моргнув глазом.

Селеста встретила его взгляд, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, что заставлял пламя плясать на её ладони. Уголки её губ дрогнули в чём-то, что было средним между улыбкой и оскалом.

— И это вас ничуть не пугает? — её голос прозвучал мягко, но с вызовом. — Я стала ещё опаснее. И на этот раз, кажется, навсегда.

В её голосе прозвучала не гордость, а скорее усталое принятие. Она смотрела на Клауса, ожидая увидеть в его глазах отторжение, ту самую осторожность, с которой смотрят на оружие массового поражения.

В комнате снова повисла пауза, но на этот раз она была иной, не тревожной, а... оценивающей. Кол присвистнул, нарушая молчание.

— О, я определённо напуган до смерти, — заявил он с явным восторгом. — И одновременно чертовски восхищён. Наш личный хаос обрёл более острые зубы. Теперь шоу станет ещё интереснее.

Элайджа слегка покачал головой, но в его глазах читалось не осуждение, а та же самая, странная гордость.

— Страшно? — наконец отозвался Клаус, и его губы растянулись в хищной улыбке. — Дорогая, ты только что стала самым опасным существом в нескольких мирах, — он сделал шаг вперёд, и его взгляд приковался к ней с новой силой. — Это не пугает. Это... заводит.

— Никлаус! — Финн покачал головой с выражением человека, который уже тысячу лет видит одну и ту же картину и до сих пор не может к ней привыкнуть.

— Фу! — притворно возмутилась Ребекка, закатывая глаза с такой силой, что, казалось, они вот-вот застрянут в её изящном черепе. — Мог бы и предупредить, что сейчас начнутся твои сальные намёки!

— Не при детях же! — возмущённо воскликнула Дженна, с преувеличенной драматичностью прикрывая ладонями глаза Джереми и Давины, словно те могли увидеть нечто непристойное прямо сейчас, а не просто услышать двусмысленный намёк.

Джереми, чьё лицо было скрыто за её рукой, фыркнул:

— Дженна, мне почти восемнадцать! И, честно говоря, после всего, что я видел и слышал, это — самое безобидное.

— Мне всё равно! — парировала она, не убирая руки.

Давина, стоявшая рядом, лишь молча подняла бровь, всем своим видом показывая, что подобные комментарии её давно не удивляют.

Селеста наблюдала за этой суматохой, и на её усталом лице наконец-то появилась настоящая, живая улыбка. Она перевела взгляд с возмущённой Дженны на Клауса, который стоял, не скрывая своего торжества, словно только что объявил о самом грандиозном приобретении в своей бессмертной жизни.

— Видишь? — прошептала она ему. Её голос звучал хрипло. — Твои шутки даже хуже, чем мои кошмары про мстительные чипсы.

— О, это была не шутка, Искорка, — так же тихо парировал Клаус, его глаза по-прежнему были прикованы к ней с тем же смешанным чувством одержимости и одобрения. — Это обещание.

Элайджа, наблюдая за этим обменом репликами, тихо вздохнул. Но в его вздохе слышалось скорее привычное терпение, чем раздражение. Казалось, он уже смирился с тем, что его брат и их общая... забота... будут вечно подпитывать друг друга этой странной, взрывоопасной энергией.

Кол, тем временем, с нескрываемым удовольствием наблюдал за всей этой семейной сценой, словно это был его личный сериал.

— Ну что, — громко проговорил Кол, хлопнув в ладоши и привлекая всеобщее внимание. — Раз наша «ходячая катастрофа» очнулась, обрела новые сверхспособности и даже не собирается никого взрывать... пока что, — он многозначительно поднял бровь в сторону Селесты, — может, наконец обсудим, что будем делать с Сайласом?

— А при чём тут Сайлас? — недоумённо спросила Селеста, отвлекаясь от своих попыток аккуратно поправить катетер на руке. Её тело снова ощущалось лёгким и послушным, будто кошмара в пещере и не было. Странно, что тёмные полосы на запястьях не исчезли, как те два пореза. Или её самолечение направлено только на немедленное заживление открытых ран?

— Пока тебя не было, — наконец вступила Елена, казалось, уже разложившая всю полученную информацию по полочкам, — они с Амарой явились к нам и предложили сведения о твоём местонахождении в обмен на лекарство, что ты сама и припрятала.

Селеста нахмурилась. Она отлично понимала: Сайлас вряд ли помог бы им из доброты душевной, несмотря на то, что она, всё же, была его нерождённой дочерью.

— Он хочет излечить себя и Амару, чтобы убить её и тем самым уничтожить Другую сторону, — сухо констатировала она, глядя в пространство перед собой.

— Но после смерти Амары якорем станешь ты, — мрачно заметил Элайджа. Сама мысль, судя по всему, вызывала у него глубочайшее неприятие.

— Тогда всё просто, — развёл руками Кол, его решение казалось ему очевидным. — Мы не отдаём лекарство. Амара продолжает быть якорем, не затрагивая нашу Лесту. Проблема решена.

— Невероятно! — фыркнула Ребекка, закатив глаза. — Гениальный план! Кроме одной мелочи: Сайлас не тот, кто просто смирится с отказом. Он уже приходил. Он вернётся снова, но в следующий раз — не как проситель.

— Она права, — тихо, но отчётливо добавила Бонни. Все повернулись к ней, недоумённо переглядываясь. Кажется, они попросту забыли, что она осталась с ними, и даже не заметили её присутствия в комнате. — И давайте вспомним, что после смерти Кетсии, которую Селеста, по вашим же словам, убила...

Все взгляды снова устремились на Селесту. Та лишь развела руками, молча подтверждая факт.

— К Сайласу могла вернуться его сила, — продолжила Бонни, и её слова повисли в воздухе тяжёлым предупреждением.

— Значит, он снова телепат и может воздействовать на разумы других, — с холодной ясностью проговорил Элайджа. Он не стал завершать мысль, но все и так поняли: если со "простыми" бессмертными они ещё как-то могли справиться, то против того, кто способен влезать в головы, манипулировать мыслями и стирать волю... перспективы были крайне мрачными.

— У меня есть идея получше! — вдруг подняла руку Ребекка, словно на школьном уроке. — Давайте просто уедем из этого города. Простите, но этот проклятый Мистик Фоллс — настоящая помойка проблем. Мы вечно только и делаем, что тушим кризисы, которые здесь возникают. Может, уже хватит?

Это предложение было довольно соблазнительным в своей простоте. Можно же просто уйти. Но каждый в комнате понимал, что проблемы, особенно такие древние и личные, как Сайлас, имеют привычку следовать за тобой по пятам, куда бы ты ни отправился.

— Ребекка права, — тихо, но твёрдо согласилась Селеста. Все взгляды снова прилипли к ней. — Елене, Бонни, Кэролайн, Тайлеру, Мэтту... всем им скоро поступать в университет. Они уедут из города и смогут жить спокойно. Финн и Дженна тоже могут уехать куда подальше, забрав с собой Давину и Джереми. Так будет безопаснее.

Она сделала паузу, и в её глазах вспыхнула та самая знакомая, горькая решимость, что всегда предвещала бурю. Хотя в данном случае это было не просто штормовое предупреждение, а настоящее цунами.

— В любом случае, всё закончится на мне. Отдам я лекарство или нет... я стану главной мишенью для гнева Сайласа. Он не оставит меня в покое. Никогда.

Её слова прозвучали не как жалоба, а как холодный, неоспоримый факт. Она смирилась с этой ролью — быть громоотводом для угроз, исходящих от её же собственного, пусть и духовного, отца. И в этой покорности судьбе таилась леденящая душу сила.

— Ну, когда я предлагала бросить Мистик Фоллс, я не предлагала бросить тебя, милая, — тут же, с лёгким укором в голосе, вступила Ребекка. Она скрестила руки на груди, и её взгляд стал твёрдым. — Мы не оставим тебя разбираться с этим в одиночку. Особенно теперь, когда этот двухтысячелетний маньяк, по всей видимости, ещё и твой... отец. Семья Майклсонов не бросает своих. Даже самых проблемных.

Её слова, несмотря на лёгкую насмешку, прозвучали как клятва. Взгляд Клауса, до этого мрачный и сосредоточенный, встретился с взглядом Селесты, и в нём читалась та же непоколебимая решимость. Они могли спорить, ссориться, угрожать друг другу, но перед лицом внешней угрозы всегда стояли единой стеной. И сейчас эта стена заслоняла собой её.

— Извини, конечно, но я тоже никуда не уеду, — твёрдо вступил в разговор Джереми, переступая с ноги на ногу, но не отводя взгляда от сестры. Селеста раздражённо закатила глаза, предчувствуя очередную порцию подросткового героизма. — Это мой дом. И я не намерен покидать его только из-за того, что могу стать... разменной монетой или оружием в руках двухтысячелетнего психопата, — он покачал головой, и на его лице появилась кривая ухмылка. — Чёрт, даже говорить это вслух звучит дико.

— Ну, я согласна с ним. Предположим, мы найдём вариант уничтожить Другую сторону, не задействуя тебя, — осторожно предложила Давина, её глаза загорелись азартом юной ведьмы, столкнувшейся с сложнейшей магической головоломкой. — Можно же как-то переложить твои обязанности «заместителя» обратно на Амару? А потом Сайлас спокойно её убьёт, и сам же исчезнет с лица земли. Проблема решена.

— Если рассуждать логически, — задумчиво проговорила Бонни, подхватывая нить, — то это вполне возможно. Если Кетсия смогла сделать из Селесты якорь, то и мы можем найти способ это обратить. Всё, что создано магией, можно разрушить или изменить.

В воздухе повисла напряжённая пауза, наполненная внезапно вспыхнувшей надеждой. План звучал почти безупречно.

— Только есть одно «но», — тихо, но чётко проговорила Селеста.

Все взгляды устремились на неё.

— Я не хочу уничтожать Другую сторону.

Её слова прозвучали с такой простой и непреложной уверенностью, что на мгновение в комнате воцарилась полная тишина. Это была не прихоть, не каприз. Это была позиция, основанная на чём-то глубоком и личном, что она пока не была готова объяснить.

— Мы не знаем, что случится с душами на той стороне, — продолжила Селеста, и её голос приобрёл металлический оттенок. Она смотрела прямо на Бонни. — А там Лекси. И твоя бабушка, Бонни. Ты готова пожертвовать ею? Ради чего? Чтобы избавиться от одного бессмертного психопата, мы готовы стереть с лица земли целое измерение душ?

Бонни замерла, будто оглушённая ударом. Ее лицо побледнело. Мысль о том, что её бабушка, Шейла, может быть навсегда уничтожена как побочный эффект, явно никогда не приходила ей в голову в таком ключе. Ведьмы всегда чтили баланс и уважали мир духов. Уничтожить целый пласт реальности было не просто ошибкой — это было кощунством.

— Это... не так просто, — сдавленно выдохнула Бонни, отводя взгляд.

Селеста кивнула, и в её глазах читалась не злорадство, а мрачное понимание. Понимание той ужасной цены, которую иногда требуют за «простое» решение.

— Я была там. Всего мгновение, но была, — тихо сказала она, и все замерли, понимая, что она говорит о Другой стороне. — Это не просто «измерение». Это место, где продолжают существовать души. Уничтожить его... это не как сломать замок. Это как стереть с лица земли целый город, полный людей, которые просто оказались не в том месте и не в то время.

Кол, до этого момента сохранявший саркастичную отстранённость, нахмурился. Даже для него, прожившего тысячу лет, это было слишком.

— Значит, у нас дилемма, — заключил он.

— Третий вариант? — почти умоляюще прошептала Елена, глядя на Селесту. — Должен же быть третий вариант.

Селеста закрыла глаза, и на её лице на мгновение отразилась усталость, казалось, не знающая возраста.

— Я не знаю, — честно призналась она. — Но если он и есть, то нам придётся искать его вместе. И быстро. Потому что Сайлас не будет ждать.

В комнате снова воцарилась тишина. Перед ними стояла не просто угроза, а сложнейшая этическая и магическая задача. И как бы они ни спорили и ни ссорились, стало ясно одно: решать её им предстоит вместе.

— Значит, ищем третий вариант, — твёрдо сказал Клаус, его голос разрезал напряжённую тишину. — Тот, что не превратит нас в монстров, уничтожающих целые миры, — его взгляд встретился с взглядом Селесты, и в нём читалось не просто согласие, а уважение к её позиции. — В конце концов, мы и так достаточно плохи. Зачем делать себя ещё хуже?

Кол рассмеялся.

— Отлично! Значит, план такой: остановить двухтысячелетнего телепата, не убивая его бессмертную возлюбленную и не разрушая загробный мир, — он с наслаждением растянул слова. — Проще пареной репы. Я обожаю наши семейные советы.

Селеста фыркнула, хмурясь. В её глазах мелькало странное беспокойство, казалось, она забыла что-то важное, какую-то деталь, вертевшуюся на языке, но не могла понять, что именно. Мысли путались, сливаясь с остатками боли и странной ясности, пришедшей после пробуждения.

— Вот бы нашёлся кто-то, кто захотел бы добровольно стать якорем, — проговорила она вслух, скорее думая над решением, чем обращаясь к кому-то конкретно.

Эта идея была абсурдной, почти кощунственной, но при этом обладала зловещей логикой.

В комнате вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь монотонным пиканьем кардиомонитора и мерным падением капель из капельницы. Селеста раздражённо сняла с пальца пульсоксиметр, а затем отлепила электроды от кожи, бросив взгляд на капельницу.

Кол первым нарушил молчание, и в его голосе звучало неподдельное, почти научное любопытство:

— Доброволец... Интересная мысль. Хотя сомневаюсь, что такие объявления часто размещают в газетах. «Требуется вечный страж загробного мира. Бессрочно. Без возможности уволиться».

— Это же по сути вечное заточение, — тихо добавила Бонни, и в её голосе слышалась тревога. — Пусть и на другом уровне бытия. Кто согласится на такое?

— Тот, для кого эта реальность стала невыносимой, — так же тихо ответила Селеста, и её взгляд стал отстранённым, будто она смотрела куда-то далеко за стены комнаты. — Тот, кто устал. Кто ищет покоя. Или... чья жертва имеет смысл.

— А может, заставим Сайласа стать якорем? — вдруг предложила Дженна, которая до этого молча наблюдала за их разговором, анализируя ситуацию.

Все разом повернулись к ней с таким видом, будто она предложила приручить ураган голыми руками. Она лишь развела руками, как будто это была самая очевидная вещь на свете.

— А что? Просто скажем ему правду. Что Другая сторона никуда не денется после смерти Амары, потому что якорем теперь станет Селеста. А по заверениям Кетсии, Селеста не может умереть — именно на это она и рассчитывала. А это значит...

— Можно обмануть Сайласа! — закончила за неё Давина, её глаза загорелись азартом. — Сделать его якорем вместо Селесты! Он ведь тоже может принять лекарство. Ну или... мы сделаем так, чтобы он поверил, что принял лекарство. После смерти Амары мы переложим обязанности якоря на него. Он подумает, что сможет убить себя и тем самым уничтожить Другую сторону, но...

— Мы не дадим ему закончить начатое, — закончила за неё Елена, и на её лице появилась хитрая улыбка. — Мы сохраним его в живых. Вечным якорем. В ловушке его собственного бессмертия.

В комнате повисла оглушительная тишина. План был настолько дерзким, коварным и идеально подходящим для наказания Сайласа, что на мгновение все потеряли дар речи.

Кол первым нарушил молчание, разразившись таким громким и искренним смехом, что, казалось, стены задрожали.

— Божественно! — выдохнул он, вытирая слезу восторга. — Просто божественно! Обмануть телепата! Превратить его вечное стремление к свободе в вечную же тюрьму! Это... это поэзия злодейства!

Даже Финн, обычно сдержанный в проявлении эмоций, не смог скрыть одобрительной ухмылки. В его глазах читалось неподдельное уважение к коварству плана.

— Ирония действительно восхитительна, — согласился Клаус, его взгляд скользнул по Дженне с новым интересом. — Он проведёт всю вечность в ловушке собственного замысла. Наказание, идеально подходящее к преступлению.

Элайджа, всегда отличавшийся осмотрительностью, тем не менее, кивнул.

— Это... рискованно. Чудовищно. Но... — он сделал паузу, — это избавляет от необходимости уничтожать Другую сторону. И даёт ему то, что он заслуживает.

Селеста, до этого момента молчавшая, медленно улыбнулась. Это была не весёлая улыбка, а скорее удовлетворённая.

— Мне нравится, — тихо сказала она.

Джереми, наблюдавший за всей этой сценой, покачал головой с смесью ужаса и восхищения.

— Чёрт, — прошептал он. — Вы все действительно пугающие люди. Иногда я рад, что на вашей стороне.

— Так значит, решено? — подвела итог Ребекка, скрестив руки на груди. — Мы не уничтожаем загробный мир. Мы не приносим в жертву нашу проблемную, но свою девочку. Вместо этого мы запираем двухтысячелетнего психопата в его личном аду, — она ухмыльнулась. — Звучит как идеальный план.

— Но он сработает, только если Сайлас действительно поверит, что принял лекарство, — заметил Элайджа. — Нам потребуется иллюзия, безупречная во всех отношениях. И помощь ведьм.

— О, это мы можем устроить, — тут же откликнулась Бонни, бросив взгляд на Давину. Та уверенно кивнула, и в глазах обеих ведьм вспыхнул тот самый боевой огонёк, который обычно предвещал нечто масштабное и слегка пугающее. — Между принятием лекарства и настоящей смертью Амары у нас будет окно. Мы сможем перенаправить якорь... при условии, что найдём способ сделать это, не уничтожая Селесту.

— Ну, я не умру. Я бессмертна, в этом мы все убедились, — подтвердила Селеста, бросая взгляд в сторону пустой упаковки раствора. — Как долго эта смесь должна поступать в меня? Я уже чувствую, что могла бы перевернуть этот дом, просто чихнув.

— Мередит сказала, что до тех пор, пока она не закончится, — Дженна замолчала, бросив взгляд на экран телефона. — И, кстати... — её лицо осветилось лёгким облегчением. — Она скоро должна снова подъехать, уже с результатами твоих анализов. Надеюсь, там нет ничего такого, что заставит её снова достать тот шприц размером с мою руку.

Кол, до этого с наслаждением наблюдавший за разработкой коварного плана, фыркнул:

— Анализы? У нашей живой катастрофы? Интересно, что они там покажут. «Уровень хаоса — зашкаливает, рекомендовано изолировать от общества и древних бессмертных».

— И поместить в одну комнату с тобой? — парировала Селеста, с трудом подавляя улыбку. — Думаю, это вызовет цепную реакцию, которая сотрёт Мистик Фоллс с лица земли.

— О, это звучит как прекрасный план Б, — беззастенчиво ухмыльнулся Кол. — Если наш заговор с твоим папочкой провалится, мы всегда можем просто устроить апокалипсис от скуки.

Клаус ухмыльнулся, и в его голосе прозвучала та самая знакомая смесь раздражения и одобрения, которую он, казалось, питал ко всему, что так или иначе касалось Селесты:

— Давайте сначала сосредоточимся на плане «Вечное заточение для отца-психопата». Апокалипсис оставим на десерт.

Элайджа тихо вздохнул, но в его вздохе слышалось скорее привыкание, чем настоящий протест. Казалось, он уже смирился с тем, что любое обсуждение в их семье рано или поздно скатывается к абсурду и угрозам мирозданию.

— Тогда я свяжусь с остальными, — сказала Бонни, уже доставая телефон. — Если мы собираемся обмануть двухтысячелетнего телепата, нам понадобится вся помощь, какую мы только сможем получить.

План был приведён в действие. Теперь оставалось лишь дождаться Мередит, подготовить иллюзию и заманить Сайласа в ловушку, из которой не было выхода. И, глядя на решительные лица вокруг, Селеста впервые за долгое время почувствовала не страх, а нечто похожее на надежду. Пусть и очень тёмную, очень опасную надежду.

Она кивнула и резко сбросила одеяло, под которым ей стало невыносимо душно. Затем одним точным движением выдернула катетер из вены. Елена лишь ахнула, не успев её остановить, а на глазах у всех присутствующих крошечная ранка мгновенно затянулась, не оставив и следа.

— Теперь я понимаю, отчего в фильмах так лихо выдёргивают иглы из вен, не опасаясь залить всё кровью, — пошутила Селеста, лениво разминая запястье.

Джереми фыркнул, а Дженна лишь закатила глаза, бормоча что-то про «безрассудных бессмертных, которые не ценят труд врачей».

— Это определённо пригодится, — парировал Джереми, пытаясь сохранить лёгкий тон, но его взгляд выдавал лёгкий шок. — Особенно когда надоест лежать в больнице.

Ребекка, до этого момента наблюдающая за происходящим с привычной иронией, подняла бровь.

— Полагаю, это исключает тебя из списка потенциальных доноров крови, милая. Жаль, у тебя была отличная группа.

— Ладно, шутки шутками, — подал голос Кол, слезая с подоконника. Его взгляд скользнул по её запястью, затем встретился с её глазами. — Но это подтверждает нашу теорию. Твоё тело теперь восстанавливается почти мгновенно. Вопрос — насколько глубоки эти изменения и есть ли у них предел.

— И как это сочетается с твоей новой силой, — добавил Элайджа, наблюдая за ней с клиническим интересом, за которым, однако, скрывалась тень беспокойства. — Ускоренная регенерация и активная магия... Это редкое и опасное сочетание.

Клаус внезапно оказался рядом. Он не стал ничего говорить, просто взял её руку в свою и провёл большим пальцем по тому месту, где секунду назад была ранка. Его прикосновение было твёрдым, почти властным, но сквозь него читалась потребность убедиться, что она цела и находится здесь, с ним.

— Главное, чтобы тебе не было больно, — тихо проговорил он, и в его голосе зазвучала неприкрытая угроза по отношению ко всему миру, что могло бы причинить ей вред.

Селеста встретила его взгляд, и в её глазах вспыхнула та самая искра, что сводила Клауса с ума.

— Пока что всё указывает на то, что это лишь преимущество, — ответила она, и в её улыбке было что-то дикое и свободное. — А преимуществами, как известно, нужно пользоваться. Особенно когда впереди война с двухтысячелетним телепатом.

— Ладно, — Дженна резко подала голос, встретившись взглядом с Финном. — Тебе нужно поесть. Ты не ела больше суток. Или теперь, когда раны на тебе заживают в мгновение ока, тебе и питаться больше не нужно?

Селеста нахмурилась, прислушиваясь к своему организму:

— Если подумать, то у меня немного кружится голова. Возможно, мне действительно нужно поесть, — она кивнула, плавно выскальзывая из захвата Клауса, чтобы направиться в сторону двери, которая, по всей видимости, вела в ванную. — Но сначала мне нужна ванная. Горячая. С пеной, шампунем, кремами и масками. Я чувствую себя так, будто меня хоронили, откапывали, а потом снова хоронили.

— О, я принесу свои! — с энтузиазмом воскликнула Ребекка, уже следуя к выходу, но замерев у порога, бросила через плечо. — Поверь, они тебе понравятся. И Нику, кстати, тоже.

Клаус, до этого момента сохранявший невозмутимость, фыркнул, но в его глазах мелькнула та самая опасная искорка, которая обычно предвещала либо хаос, либо что-то... весьма интересное.

— Я, пожалуй, воздержусь от оценки твоих косметических предпочтений, сестра, — парировал он, но его взгляд скользнул вслед уходящей Селесте с таким выражением, что даже Элайджа покачал головой, пытаясь скрыть улыбку.

Дженна, наблюдая за этим немым обменом взглядами, вздохнула так громко, что, казалось, это могло разбудить мёртвых. Что в их случае было не такой уж и метафорой.

— Боже, — прошептала она, обращаясь к Финну. — Иногда я забываю, что воспитываю не только троих подростков, но и целый цирк бессмертных с обострённым чувством драмы.

Финн, обычно хранивший молчание, на этот раз ответил ей лёгким, почти незаметным прикосновением к руке. Это был жест, который говорил громче любых слов: «Привыкай. С ними всегда так».

***

Когда я вышла из ванной, до скрипа чистая и благоухающая тёплым ароматом шоколада, мой взгляд сразу упал на аккуратно разложенный на кровати наряд. Судя по фасону платья и стоявшей рядом паре изящных туфель, его явно подобрала Ребекка. Рядом лежало кружевное бельё, такое же откровенное, как и её намёки.

— Так вот что она имела в виду, говоря, что Клаусу понравится, — я фыркнула, поднимая к свету откровенно соблазнительный бюстгальтер.

Я закатила глаза, пытаясь отогнать мысли о том, на что Ребекка так бесстыдно намекала. Сейчас точно не время предаваться... разврату. Вот разберёмся с проблемами и...

Так, Селеста. Молчать. Все решаем по мере поступления.

Сбросив полотенце, я натянула на себя бельё, отмечая, что, несмотря на вызывающий вид, оно было невероятно удобным и приятно прилегало к коже.

«Так вот что значит бельё для богатых. А я-то думала, разницы особой нет».

Быстро набросив белое многослойное платье с лёгкой юбкой чуть выше колен, я бросила взгляд в зеркало. Отражение казалось почти нормальным — слишком бледное лицо, но в целом вполне сносное даже без макияжа. Почти.

Я машинально закинула влажные волосы назад, и взгляд сам собой ускользнул к окну, где уже воцарилась ночь. Но в этот самый миг перед глазами вспыхнула совсем иная ночь. И тут же, на самой грани слуха, словно отголосок из иного измерения, снова просочился навязчивый, предательский шум воды. Он был едва слышен, но этого оказалось достаточно.

Я резко зажмурилась, но было поздно. Образ ударил по сознанию с силой физического удара: леденящий холод, сжимающий лёгкие, непроглядная тьма, давящая на глаза, и всепоглощающая, парализующая беспомощность. Инстинктивно я рванулась вперёд, упершись ладонью в прохладную стену, пытаясь удержать равновесие в мире, который внезапно закачался. Воздух с свистом вырвался из груди коротким, рваным выдохом, но вдохнуть полной грудью не получалось. Казалось, лёгкие забыли, как это делать, упрямо сжимаясь в ответ на призрачную память о воде, наполнявшей их в той, другой жизни.

Ладно, возможно, я немного приукрасила своё состояние. Если физически я была вполне здорова, то эмоционально...

Я снова рвано выдохнула, ощущая, как грудь сдавили знакомые ледяные тиски. Воздух входил и выходил поверхностно, не принося облегчения, а лишь усиливая панику.

— Соберись, — прошептала я себе, глядя на своё отражение в зеркале. — Ты пережила смерть и вернулась. Ты стала чем-то большим. Не позволишь же какой-то воде себя сломать.

Но тело не слушалось разума. Пальцы всё ещё дрожали, а в ушах стоял тот самый оглушительный гул — звук наполняющей лёгкие воды, смешанный с голосом Кетсии.

Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на чём-то другом. На запахе шоколада от геля для душа. На ощущении мягкой ткани платья на коже. На далёком звуке голосов из гостиной...

И тут до меня донёсся низкий, знакомый голос Клауса. Он говорил что-то резкое и саркастичное, как всегда. И почему-то именно этот звук его вечного, ядовитого раздражения заставило моё сердце биться ровнее.

Я сделала ещё один, уже более глубокий вдох, пытаясь прогнать остатки оцепенения. Стало чуть легче, но тяжёлый камень на груди так и не исчез.

«Ладно, — подумала я. — Сначала ужин. Потом план по спасению мира. А там... посмотрим».

С этими мыслями я направилась к двери, всё ещё ощущая лёгкую дрожь в коленях, но уже твёрдо стоя на ногах. В конце концов, я пережила смерть. Что такое паническая атака по сравнению с этим?

И в тот самый момент, когда я уже собралась с духом, чтобы выйти из комнаты и, возможно, слегка ослепить всех своим видом, дверь внезапно распахнулась без стука. В проёме стоял Элайджа. Его обычно бесстрастное лицо было отмечено лёгкой, но заметной тревогой. Взгляд скользнул по мне, словно выискивая видимые повреждения, проверяя, цела ли я.

— Всё в порядке? — его голос был тише обычного, почти интимным в тишине комнаты. Он плавно прикрыл дверь за собой, отсекая нас от суеты и разговоров, доносившихся из холла. — Я как раз был у твоей двери и услышал... твоё дыхание. Оно было... не вполне нормальным.

Он не спрашивал, что случилось. Он констатировал факт, давая понять, что его беспокойство не пустая формальность, а следствие острого, вампирского слуха, уловившего сбой в ритме, который никто другой не мог бы заметить.

Чёрт, а я-то думала, что справилась с паникой незаметно.

— Всё в порядке, — попыталась я отшутиться, делая вид, что поправляю складки на платье. — Просто... вспомнила, что забыла купить молоко. Ужасно расстраиваюсь из-за таких мелочей.

Элайджа не улыбнулся. Он сделал шаг вперёд, и его проницательный взгляд, казалось, видел меня насквозь. А возможно, и вправду видел.

— Селеста, — произнёс он мягко, но настойчиво. — Ты можешь обмануть других. Даже Клауса. Но не меня. Я слышал, как твоё сердце билось так, будто ты бежала марафон. И дыхание... оно было слишком прерывистым, как будто ты задыхалась.

Я попыталась снова сделать глубокий вдох, чтобы доказать ему и самой себе, что всё под контролем, но вместо этого издала короткий, сдавленный звук. Моя рука непроизвольно сжала складки платья.

— Просто... — я сглотнула, отводя взгляд. — Просто небольшая паническая атака. Остаточные явления. Всё прошло.

Элайджа не ответил. Он просто подошёл ближе и остановился в двух шагах от меня, не нарушая моё личное пространство, но заполняя собой всю комнату.

— Ты не обязана сразу быть в порядке, Селеста, — тихо проговорил он. Его слова прозвучали не как утешение, а как констатация факта. — То, что случилось... это оставит след. Даже на ком-то вроде тебя. Или особенно на ком-то вроде тебя.

Он не пытался прикоснуться ко мне, не пытался обнять. Он просто стоял, создавая своим присутствием некую ось, точку опоры в этом внезапно пошатнувшемся мире.

— Дыхание, — сказал он спокойно, его голос был ровным и размеренным, как метроном. — Сосредоточься на нём. Вдох... и выдох. Не торопись. Мир никуда не денется за эти несколько секунд.

Я закрыла глаза, пытаясь поймать ритм его голоса. Воздух снова начал медленно заполнять лёгкие, на этот раз без этой удушающей паники.

— Вот так, — в его тоне я уловила ту самую тёплую нотку, которую он так редко позволял себе проявлять. — Иногда достаточно просто напомнить себе, что ты всё ещё здесь. И что ты не одна.

Я кивнула, всё ещё не доверяя своему голосу. Но тиски в груди наконец-то ослабли. Возможно, он был прав. Возможно, не нужно было сразу пытаться быть сильной. Возможно, можно было просто позволить себе дышать.

Закрыв глаза, словно прислушиваясь к внутренним ощущениям, я вновь открыла их, глядя на Элайджу уже иначе. Ведь, несмотря на нашу связь, которую Кетсия так беспощадно разорвала, он всё равно, кажется, чувствовал меня, сам того не осознавая. Он услышал не просто дыхание, а уловил панику. Ту самую, что я так тщательно пыталась скрыть.

— Ты что-то хотел? — я не стала ходить вокруг да около и сразу задала вопрос, видя, что он действительно хочет о чём-то поговорить. Его поза, обычно безупречно расслабленная, была слегка напряжённой.

— Я бы хотел поговорить о нашей связи.

Элайджа произнёс это с той самой невозмутимой прямотой, которая всегда отличала его от братьев. В его глазах не было ни смущения, ни намёка на игру, а лишь ясное, кристальное намерение обсудить данный факт.

Я медленно кивнула, ощущая, как в груди что-то сжимается. Разрыв той невидимой нити, что связывала нас, оставил после себя странную пустоту.

— Кетсия сказала, что разорвала её, — тихо ответила я, опуская взгляд на свои руки. — Чтобы сделать меня «чистым» якорем.

— Я знаю, — его голос оставался спокойным. — Но то, что она разорвала магическую связь, не означает, что она уничтожила всё, — он сделал паузу, выбирая слова. — Доверие, привычка, взаимопонимание... это не так просто стереть одним заклинанием.

Я подняла на него взгляд, и в его тёмных глазах я увидела нечто неожиданное — не потерю, а твёрдую уверенность.

— Ты всё ещё чувствуешь это, не так ли? — спросила я, почти шёпотом.

Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке.

— Я слышал твоё дыхание за дверью не только ушами, — он сделал шаг вперёд. — Магия могла создать между нами мост, Селеста. Но то, что было построено на нём... это уже наше. И это никуда не делось.

Его слова висели в воздухе между нами не как обещание или надежда, а как простая, неоспоримая истина. Возможно, Кетсия и разорвала связь. Но некоторые вещи оказывались сильнее любой магии.

— Но я всё равно хотел бы вернуть то, что было.

Эти слова прозвучали с неожиданной твёрдостью, даже страстью, которая была так несвойственна обычно сдержанному Элайдже. В его глазах горела не просто решимость, а нечто куда более глубокое, почти одержимость.

Я отступила на шаг, удивлённая этой внезапной одержимостью.

— Зачем? — спросила я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Чтобы снова чувствовать каждую мою паническую атаку? Чтобы быть на привязи?

— Чтобы быть соединёнными, Селеста, — его голос впервые за вечер повысился, в нём прозвучала почти отчаянная нота. Он провёл рукой по волосам, нарушая их безупречную укладку. — Эта связь... она была не просто магией, Селеста. Она была подтверждением. Подтверждением того, что я не один в этой вечности. Что есть кто-то, кто... — он запнулся, подбирая слова, — кто ощущает мир так же, как я.

Я замерла, поражённая этой вспышкой откровенности. Я всегда думала, что связь была обузой для него, ещё одним обязательством и ещё одной ответственностью.

— Я не хочу быть ещё одним твоим обязательством, Элайджа, — тихо сказала я. — У тебя и так их достаточно.

Он резко покачал головой.

— Ты никогда не была обязательством. Ты была... якорем в другом смысле. Точкой отсчёта, — он снова подошёл ближе, и теперь в его глазах я увидела ту самую уязвимость, которую он так тщательно скрывал ото всех. — Без этой связи я снова... плаваю в тишине. А тишина, Селеста, после того как ты узнал звук, становится невыносимой.

Это была не просьба вернуть магическую связь. Это была просьба вернуть ощущение дома. И внезапно я поняла, что, возможно, я нуждалась в этом так же сильно, как и он. Просто боялась в этом признаться.

— Неужели ты так сильно скучаешь по моим безумным мыслям? — попыталась пошутить я, но голос дрогнул, выдавая напряжение.

Элайджа не улыбнулся в ответ. Его взгляд стал ещё более пронзительным.

— Скучаю по твоему внутреннему монологу о том, какой Клаус невыносим в утренние часы. Скучаю по твоим спорам с самой собой о морали, когда ты собиралась сделать что-то безрассудное, — он сделал шаг вперёд. — Скучаю по тому, как ты мысленно напевала обрывки песен, которые никто, кроме меня, не слышал.

Он говорил не о магии. Он говорил о самых сокровенных, самых нелепых и самых человечных частях меня.

— Это было... вторжением, — прошептала я, отводя взгляд.

— Это была близость, — поправил он тихо. — Та, на которую я никогда не решался бы по-другому.

В его словах не было романтики. Была лишь голая, неудобная правда. За века бессмертия он выстроил стены такой высоты, что никакое обычное чувство не могло их преодолеть. Только магия смогла проложить тропинку через его укрепления. И теперь, когда эта тропинка исчезла, он обнаружил себя в привычной крепости и вдруг осознал, насколько в ней пусто.

Я смотрела на него, на этого вечного аристократа с безупречными манерами, который признавался, что скучает по хаосу в моей голове. И внезапно я поняла, что мы оба были одинаково одиноки. Просто по-разному.

— Я не знаю, можно ли это вернуть, — наконец выдохнула я.

— Но мы можем попробовать, — он произнёс это не как вопрос, а как утверждение. Как план. — Уже не как магическую связь, если это невозможно. А как... договор. Сознательный выбор слышать друг друга.

Это звучало одновременно пугающе и соблазнительно. Но я всё равно отчаянно хотела снова ощутить её — эту связь, что дарила мне спокойствие.

— Клаусу это не понравится. Он, кажется, даже с облегчением вздохнул, узнав, что связи больше нет.

Элайджа издал короткий, сухой звук, нечто среднее между усмешкой и фырканьем. В его глазах на мгновение мелькнула та самая старая, уставшая снисходительность, что обычно доставалась выходкам его младшего брата.

— Никлаус, — произнёс он, и одно только имя прозвучало как целое предложение, полное скрытого смысла, — всегда предпочитал владеть, а не делиться. Особенно когда дело касается тех, кого он считает своими, — он сделал паузу, его взгляд стал тяжёлым и проницательным. — Его облегчение было не из-за потери связи, Селеста. Оно было из-за того, что её потерял я.

От этих слов по спине пробежал холодок. Я всегда чувствовала ревность Клауса, его собственнический инстинкт, но чтобы настолько...

— Он твой брат, — неуверенно возразила я.

— Именно поэтому он знает меня лучше, чем кто-либо, — парировал Элайджа. Его голос приобрел металлический оттенок. — И он знает, что наша связь давала мне то, чего не мог дать он. Нечто, что не было построено на силе, манипуляциях или тысячелетней истории взаимных обид.

Он снова посмотрел на меня, и в этот раз в его взгляде не было уязвимости, а лишь холодная, отточенная решимость человека, привыкшего получать то, что он хочет.

— Я не собираюсь отказываться от чего-то столь... значимого, лишь потому, что это не нравится моему брату. Даже ему я не позволю диктовать границы того, что я считаю своим.

Кажется, это была совсем не просьба. Это было заявление. И впервые за этот вечер я почувствовала не тревогу, а тёплое, но опасное чувство собственной ценности. Кто-то готов был бросить вызов самому Клаусу Майклсону ради того, чтобы вернуть связь со мной. Не с моей силой, не с моим бессмертием, а с тем хаосом мыслей и песен, что звучали у меня в голове.

— Ты мазохист, — покачала я головой, но уголки губ предательски дрогнули.

Элайджа ответил мне своей редкой, истинной улыбкой. Той улыбкой, что достигала его глаз и делала лицо моложе.

— Возможно. Но, как я подозреваю, и ты тоже. Иначе ты бы не окружила себя семьёй Первородных с обострённым чувством собственности и склонностью к театральным жестам.

— Это называется «отсутствием самосохранения», — парировала я, чувствуя, как странное облегчение начинает вытеснять остатки паники. — А не мазохизмом.

— Разве это не одно и то же в нашем случае? — он поднял бровь, и в его взгляде снова появился тот самый намёк на вызов, который всегда заставлял мой ум работать быстрее.

Я не нашлась что ответить. Потому что он, чёрт возьми, был прав. Жизнь среди Майклсонов сама по себе была формой изощрённого мазохизма. Но это был тот самый мазохизм, без которого мир становился пресным, а вечность невыносимо длинной. А мне, как я уже поняла, предстояло жить долго.

— Ладно, — я опустилась на кровать и жестом пригласила Элайджу занять место рядом. — Кетсия говорила, что в первый раз это я к тебе «прицепилась». А потом, возможно, наша связь... эволюционировала. Не знаю. Но сейчас я попробую сделать это осознанно. Дай мне руки.

Элайджа без колебаний выполнил просьбу, присаживаясь на край кровати. Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на том, что осталось от нашей связи — на том тончайшем энергетическом шраме, что напоминал о её насильственном разрыве.

— Не напрягайся, — тихо сказал он. — Мы не знаем пределов твоих новых способностей.

Я кивнула, уже уходя вглубь себя. Внутри по-прежнему зияла пустота, но теперь, настроившись, я смогла различить тончайшие энергетические нити. Они висели оборванными и безжизненными, но всё ещё были привязаны к нам обоим.

— Я... что-то чувствую, — прошептала я, концентрируясь. — Как оборванные провода... Они всё ещё здесь.

Мысленно я попыталась сдвинуть их, наполняя силой. Словно пыталась связать невидимые нити или собрать мозаику, только несравненно более сложную. Нити выскальзывали, рвались и таяли в пальцах, пока я наконец не прекратила эту бесплодную борьбу.

И тогда случилось неожиданное. Там, где должна была быть лишь пустота, вдруг вспыхнула слабая, но тёплая искра. Не та мощная связь, что была раньше, а что-то новое. Словно сама Вселенная сжалилась над моими тщетными попытками и мягко ткнула меня носом в то, что я так отчаянно искала. 

Элайджа резко вздохнул, и его пальцы сжали мои чуть сильнее.

— Я... чувствую, — произнёс он, и в его голосе прозвучало изумление. — Это не та связь, что была. Это... что-то другое.

Я открыла глаза и встретилась с его взглядом. В его обычно спокойных глазах горел тот же огонь, что и в моих.

— Возможно, Кетсия ошиблась, — сказала я, чувствуя, как по телу разливается странное, новое тепло. — Она могла разорвать старую связь, но не могла уничтожить то, что лежало в её основе.

Элайджа тепло улыбнулся. Той редкой, настоящей улыбкой, которая снова преобразила всё его лицо.

«Похоже, наша «ходячая катастрофа» преподнесла нам ещё один сюрприз», — услышала я в голове голос, так похожий на голос Элайджи.

Я медленно моргнула, пытаясь осознать, что сейчас произошло. А потом, переведя взгляд на Элайджу, быстро спрыгнула с кровати.

— Подумай сейчас о чём-то другом! — почти выкрикнула я, отступая на шаг. — О чём угодно! О... о своих дурацких манжетах! Или о том, как раздражает тебя, когда Клаус пьёт из хрустального бокала!

Элайджа замер, его лицо выражало полное недоумение, но он послушно попытался следовать моим указаниям. И почти сразу же я снова услышала его мысленный голос, на этот раз с лёгкой ноткой раздражения: «Зачем он вечно использует венский хрусталь для бурбона? Это же варварство...»

— О чёрт, — прошептала я, закрывая лицо руками. — Это не только связь... Но еще и телепатия.

В комнате повисла оглушительная тишина. Элайджа смотрел на меня с тем выражением, которое обычно появлялось у него, когда он сталкивался с чем-то, что не мог объяснить своими тысячелетними знаниями.

— Ты... слышишь мои мысли? — наконец спросил он, и в его голосе впервые за всё наше знакомство прозвучала настоящая растерянность.

— Только то, что ты думаешь обо мне или направляешь на меня, — быстро объяснила я, всё ещё пытаясь прийти в себя. — Это не полноценное чтение мыслей... пока что. Но да, я слышала твой комментарий про «ходячую катастрофу». И про бокалы.

«Ты же сам всё ещё слышишь меня, верно?»

Элайджа кивнул, и в голове снова раздался его голос, на этот раз окрашенный лёгкой, почти неуловимой улыбкой.

«Я всё ещё слышу тебя. И да, возможно, «ходячая катастрофа» — это несколько... драматично. Но, должен признаться, за последние сутки ты дала нам достаточно поводов для подобных эпитетов».

Я фыркнула, но не смогла сдержать ответную улыбку. Это было странно. Невыносимо странно — слышать чей-то голос в своей голове. Но в этой странности была и какая-то... лёгкость. Как будто мы нашли общий язык, который не требовал слов.

— Значит, так теперь и будет? — спросила я вслух, больше для того, чтобы услышать привычный звук собственного голоса. — Мы будем общаться вот так? Шёпотом в голове?

Элайджа задумался на мгновение, его взгляд стал сосредоточенным.

«Я полагаю, нам потребуется некоторая практика, чтобы научиться контролировать это. Возможно, устанавливать некие... ментальные барьеры, когда уединение необходимо».

Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалась та же смесь любопытства и осторожности, что и у меня.

«Но, как средство экстренной связи... или для обмена информацией без лишних ушей... это может оказаться весьма полезным».

— Полезным, — повторила я, пробуя это слово на вкус. Оно звучало так сухо, так практично для чего-то столь... интимного. Но, возможно, именно так к этому и нужно было относиться. Не как к проклятию или дару, а как к инструменту. Опасному, но потенциально очень эффективному.

— Ладно, — вздохнула я, окончательно смиряясь с новой реальностью. — Тогда первое правило: никаких комментариев о моём выборе одежды или о том, что я ем на завтрак. Мне нужно хоть какое-то подобие приватности.

В ответ в моей голове прозвучал мягкий, тёплый мысленный смех — слишком громкий, чтобы быть правдой. Звук, которого я никогда раньше не слышала и который, как я понимала, мне не суждено было услышать по-настоящему.

«Обещаю прилагать все усилия, чтобы уважать твои... кулинарные тайны», — мысленно ответил он, и я почувствовала, как остатки напряжения окончательно покидают моё тело. Возможно, с этим можно было жить. Возможно, даже хорошо.

«Только Клаусу это точно не понравится. Это же куда страшнее, чем было прежде», — мысленно отметила я и тут же ощутила, как по новой связи пробегает волна тёплой, почти уставшей иронии.

«Никлаус, — мысленно вздохнул Элайджа, и в этом «вздохе» чувствовалась вся многовековая усталость от братского максимализма, — всегда найдет повод для недовольства. Но то, что было до этого, было случайностью. А это... это наш с тобой выбор. И ему придется с этим смириться».

В его мысленной «интонации» не было вызова. Была лишь спокойная, неоспоримая уверенность в том, что некоторые решения не подлежат братскому вето. И эта уверенность оказалась заразительной.

«Он устроит сцену», — мысленно констатировала я, уже представляя громоподобный голос, разлетающуюся мебель и тот испепеляющий взгляд, что мог уничтожить на месте.

В ответ пришла картинка — не слово, а именно четкий и ясный образ: Элайджа, поднимающий одну бровь над бокалом с вином, в то время как за его спиной бушует ураган по имени Никлаус.

«Пусть устраивает, — прозвучал мысленный комментарий к этому образу. — У него это неплохо получается. А мы пока можем практиковаться в... фильтрации шума».

Я не смогла сдержать мысленный смешок. Это было чертовски удобно. И чертовски опасно. Потому что с такой связью скрывать что-либо друг от друга становилось практически невозможно. Но, возможно, в этом и был смысл всего.