Годы

Джул

Мой взгляд прошелся по документам — строки сливались в одну кашу, графики прыгали перед глазами. Голова раскалывалась так, будто внутри нее бился взаперти рой ос. Я выдохнула сквозь стиснутые зубы и, будто в поисках надежды, перевела взгляд на часы. Еще целый час. Шестьдесят длинных, мучительно тянущихся минут до окончания совещания.

Кто-то из глав снова поднял голос. Он что-то говорил о бюджете или безопасности — я слышала лишь гул, отдаленный и бессмысленный, как шум в ушах после взрыва. Мозг отказывался работать, мысли расползались, как ртуть. Всё, чего мне хотелось — просто закрыть глаза и исчезнуть хотя бы на несколько минут.

— Миссис Ваелус? — раздался раздражённый мужской голос, вырывая меня из задумчивости. Я вздрогнула. Один из старших советников уставился на меня с плохо скрываемым раздражением, явно ожидая немедленного ответа. Я едва сдержала раздражённый вздох. Четырнадцать лет — нет, уже пятнадцать — а я всё ещё не могу привыкнуть к тому, как это звучит. "Миссис Ваелус". Как будто это я — его тень.

— Миссис Элленсфорт, — холодно поправила я, не поднимая головы. Я не брала фамилию мужа, поэтому не переношу, когда меня называют ею.

Он прищурился, будто хотел съесть меня взглядом, но проглотил очередную язвительную реплику.

— Прошу прощения, — процедил он сквозь зубы. — Мистер Элленсфорт приедет на совещание или нет?

Я поджала губы. Конечно, нет.

— У Джексона сегодня дела поважнее. Но если будет что-то действительно важное — я передам. — Я произнесла это спокойно, почти ледяным тоном, хотя внутри всё кипело. Ещё чуть-чуть — и я бы высказалась вслух. Но прежде чем я успела добавить хоть слово, на столе завибрировал мой телефон. Экран мигнул — один пропущенный, другой, третий. Имя, вспыхнувшее на дисплее, заставило моё сердце сжаться.

— Прошу прощения, — проговорила я, поднимаясь и почти выбегая из зала, параллельно отвечая на звонок мужа. Уже в коридоре я нажала кнопку ответа. — Что такое, Ашер? — спросила я, едва сдерживая раздражение.

— Почему я должен приезжать в эту чёртову школу, чтобы меня отчитывали из-за проделок твоего болвана?! — выкрикнул он, и голос его разнесся по трубке, как поразрядный удар. Я вздохнула. Я привыкла к тому, как он говорил со мной — с язвительной, остро заточенной ненавистью. И я давно научилась отвечать ему тем же.

— Что случилось на этот раз? — спросила я, чувствуя, как внутри начинает подниматься тревога. Не злость — нет, тревога.

— А ты как думаешь, что ещё мог натворить твой безмозглый отпрыск?! — прошипел он.

Я замерла.

— Следи за языком, Ваелус, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я сейчас же приеду.

И не дожидаясь ответа, завершила звонок.

В груди сжалось, как перед бурей. Мысли метались, словно птицы, запертые в клетке. Все возможные сценарии всплывали в голове. И ни один из них не был хорошим. Что произошло? Это была ошибка? Или... намеренно?

Я шла к выходу всё быстрее, и каждый шаг отдавался эхом в пустом коридоре, точно удары молота. Я знала одно: что бы там ни случилось — оно уже изменило этот день, а возможно, и не только его.

***

Хейли

Мой взгляд был прикован к Хоуп. Она смеялась, что-то рассказывая своим подругам, жестикулировала, как всегда, чуть чересчур резко, и от этого в её голосе звенела жизнь. Я невольно улыбнулась. В ней было так много силы, свободы й юности — того, чего мы в своё время лишились слишком рано. Я стояла поодаль, наблюдая, как солнце играет на её волосах, делая их почти золотыми, и сердце в груди сжималось от нежности.

Я медленно обернулась через плечо. За мной стояли те, кто был со мной всю эту бесконечно трудную жизнь. Элайджа — строгий и сдержанный, но с глазами, в которых я видела ту же самую боль, что и в своих. Кол, всё такой же остроумный, слегка дерзкий, но теперь в нём чувствовалась та зрелость, которую могли дать только утраты. Ребекка — сильная, но уставшая от вечного поиска любви. Фрея, как всегда в стороне, будто немного вне этого мира — магия изменила её, но не сломала.

И, конечно, Клаус.

Когда мой взгляд упал на него, я почувствовала, как моё тело снова замирает, как и каждый раз за последние десятилетия. Сколько боли было связано с ним. Сколько любви. Я всё ещё помню тот проклятый месяц, когда он был мёртв. Мы с трудом дышали. Каждый из нас. А Фрея, Давина и Кол не спали ночами, перелистывая книги, создавая заклинания, сжигая собственную кровь в ритуалах. Мы отчаялись. Мы верили, что потеряли его навсегда. Но нет. Он вернулся.

Вернулся, чтобы снова сражаться. С Пустой. Эта древняя сила, как тень, снова пыталась забрать нашу дочь, когда ей было всего семь. Это было ужасное время — нам пришлось разъехаться по разным континентам, спрятаться от собственной судьбы. И только спустя годы, когда Хоуп подросла, когда её магия окрепла, а Фрея наконец нашла способ заточить Пустую, мы смогли вернуться.

Фрея провела сложнейший ритуал, заточив все части Пустой по разным местам, запечатав их так, чтобы никто и ничто не смогло их выпустить. Мы надеялись, что это принесёт нам покой.

Жизнь стала тише. Почти спокойной. Но, как всегда, ненадолго.

Когда Клаус вернулся после своей смерти, мы поняли, что не можем жить в постоянной войне. Ради Хоуп мы должны были заключить перемирие. И это решение далось нам слишком тяжело. Особенно ему. Особенно после того, что произошло между ним и Джулианой.

Мы отправили человека в Аллистополь. Элленсфорты сделали то же самое. Переговоры длились неделями, сопровождались угрозами, проклятиями, сомнениями и болью. Но в итоге кровный договор был подписан. Мейсон Пемброк, представитель клана солнцестояния, скрепил всё магией. Кровь Майклсонов и Элленсфортов легла в основу заклинания. Аллистополь остался за ними. Новый Орлеан — за нами.

С тех пор прошло почти шестнадцать лет. Мы не пересекались. Ни разу. Мы избегали друг друга, и все были этому только рады. Мы жили своей жизнью. Почти счастливой. И каждый день я благодарила судьбу за то, что Хоуп смогла вырасти в относительной безопасности.

Я и Клаус переглянулись. Его глаза были внимательными, проникающими, как всегда. Он тоже смотрел на дочь. В его взгляде я читала ту же боль и гордость, которую чувствовала сама.

Хоуп говорила с четырьмя девушками. Блондинка с сияющей улыбкой — это была Лиззи Зальцман. Я сразу её узнала. Рядом стояла её сестра, Джози, чуть тише, спокойнее, с мягким голосом и умными глазами. Дочери Аларика и Кэролайн. Директора школы.

Рядом стояла рыжеволосая девушка с веснушками и ясными глазами — её я видела впервые. Ещё одна брюнетка была рядом, уверенная в себе, с лёгкой надменной улыбкой. Этих двоих я не знала.

Через мгновение рыжая обнялась с остальными и ушла, махнув рукой напоследок. Мы решили подойти.

Когда мы приблизились, все девочки обернулись. Их взгляды на мгновение замерли. Джози и Лиззи сразу нас узнали. Лицо Хоуп озарилось удивлением, которое сменилось радостью. Её губы сложились в слабую улыбку.

— Мам! — радостно вскрикнула Хоуп и буквально влетела в мои объятия. Я едва успела распахнуть руки, как она с силой прижалась ко мне. Я обнимала свою малышку, которая была не такой уж и малышкой, но для меня оставалась такой всегда.

Через мгновение она уже бросилась обнимать Клауса. Он чуть напрягся — по привычке, по осторожности, по себе одному ведомым причинам — но потом нежно обнял её, прижав ладонь к затылку дочери. Я видела, как на его губах появилась едва уловимая, почти неловкая, но настоящая улыбка.

После этого Хоуп не остановилась — она бросилась обнимать Элайджу, Ребекку, Кола, потом Фрею, которую в последние месяцы почти не видела.

Я повернулась к девочкам, что стояли позади Хоуп. Они смотрели на нас с интересом, но немного неловко, будто наблюдали за сценой, в которую не знали, как правильно вписаться. Я тепло улыбнулась им. Лиззи отвела взгляд, Джози мягко кивнула мне, а третья — стройная брюнетка с светлыми глазами — лишь слегка приподняла бровь, изучающе глядя на нас.

Когда Хоуп закончила с объятиями, она снова повернулась к своим подругам, и её лицо засияло, как солнце после долгого дождя.

— Это Лиззи и Джози, — она указала сначала на блондинку, потом на брюнетку. — Ну, вы их знаете, конечно.

Я кивнула. Мы действительно знали — и по рассказам Хоуп, и по доскам почёта, и потому, что они — дочери Аларика и Кэролайн.

— А это Фина, — продолжила Хоуп и кивнула на третью девушку. — Мы с ней почти на всех предметах вместе.

— Приятно познакомиться, — сдержанно и вежливо произнёс Элайджа, чуть склонив голову.

Фина кивнула ему в ответ, взгляд у неё был прямой и немного самоуверенный, будто её с детства звали королевой. Я поняла, что в этой девочке есть нечто, что стоило бы запомнить.

— Я пойду, — сказала Фина, уже разворачиваясь. — Уверена, что ваш папуля уже с ума сходит, обыскивая всё здание, чтобы устроить допрос. – произнесла она, обращаясь к Лиззи и Джози.

— Расскажешь потом, как всё прошло! — крикнула ей вслед Хоуп.

— Передавай Принцу, что это было круто! — с ухмылкой добавила Лиззи.

Фина закатила глаза и скрылась за поворотом, не сказав больше ни слова.

— Что случилось? — тут же спросил Кол, заметно оживившись.

Лиззи тут же подалась вперёд, словно ждала, когда её наконец спросят.

— О, сейчас расскажу! — с жаром выпалила она, и Хоуп обречённо закатила глаза, словно уже знала, к чему это приведёт. — Короче, один парень подрался с другим. Причём не просто подрался — чуть не убил. Прямо посреди столовой! — начала Лиззи, жестикулируя руками и выдавая каждое слово с нарастающим энтузиазмом. — Сейчас происходит полный пиз... - она не договорила слово, ведь осознала, что хотела сказать. – ну, папа пытается выяснить, из-за чего всё началось, хотя мы и так всё знаем.

— И? — спросила Ребекка, сложив руки на груди.

— И вот что! Один оборотень, старшеклассник, начал приставать к сестре того парня, который его в итоге избил. Ну, тот не стерпел и... Бум! – она показала взрыв руками. – Кровь, стены, крики. – рассказала она, а потом добавила. – Кстати, фан-факт, та сестра – это Фина. - Лиззи театрально вздохнула и указала туда, где только что ушла Фина.

— Думаешь, его отчислят? — напряжённо спросила Джози. Голос её звучал неуверенно, будто она и сама боялась ответа.

Хоуп на секунду задумалась. В её глазах мелькнула тень сомнения, но она быстро скрылась за маской спокойствия.

— Не думаю, — наконец ответила она. — Его семья вряд ли позволит такому скандалу всплыть. Репутация для них важнее всего. Отстранение — максимум, что он получит. На пару недель, не больше.

— Не одобрят скандал? — хмыкнула Лиззи, приподнимая бровь. Её губы скривились в насмешливой ухмылке. — Легче сказать прямо: если всплывёт хоть что-то, папочка потеряет не только свои связи, но, возможно, и голову. Конечно, если у них будет очень плохое настроение.

Она сделала театральный жест рукой, будто показывая, как кому-то отрубают голову.

— Очаровательно, — проворчал Клаус с явным раздражением. Его взгляд метнулся от Лиззи к Хоуп. — И это, по-вашему, лучшая школа для сверхъестественных?

Хоуп вздохнула и скрестила руки на груди.

— Пап, поверь, такое может произойти где угодно, даже в самой обычной школе. Люди... ну, или не совсем люди, — она взглянула на Лиззи и Джози, — остаются самими собой. Это не исчезает, только потому что мы учим магию.

— И как часто тут «такое» случается? — голос Клауса был спокойным, но я, как и все, чувствовала, как под этой маской копится раздражение.

Джози пожала плечами, поправляя волосы за ухо:

— Ну... можно сказать, почти каждый день. Конечно, не всегда с кровью, но без конфликта здесь было бы слишком скучно.

Кол тихо рассмеялся себе под нос, а Элайджа нахмурился.

— А вы надолго вернулись? — внезапно спросила Хоуп, переводя разговор в другую плоскость. В её голосе проскользнула лёгкая надежда.

Я переглянулась с Клаусом. Он чуть кивнул.

— Как получится, — ответил Клаус. — Мы проверили все зацепки, что у нас были. Пусто. Теперь нужно искать новые.

— Ну, я рада даже нескольким дням, — сказала Хоуп, и на лице у неё появилась искренняя улыбка. На мгновение она снова выглядела, как та девочка, которую мы когда-то прятали от мира. — Значит, на выходные я могу вернуться в Новый Орлеан?

— Да, — я коснулась её руки, — мы могли бы провести их все вместе. Как раньше.— ответила я, а потом задумалась. — Кстати, — добавила я, — как у тебя с математикой? Что с тем тестом?

Хоуп закатила глаза, как будто я спросила про что-то совсем несущественное:

— Не знаю пока. Результаты ещё не сказали. Но я точно не провалила. Думаю...

Прежде чем она закончила, из-за её спины послышался резкий скрежет — щелчок замка и звук тяжёлой двери, распахнувшейся внутрь. Мы все повернулись.

Из тени в дверном проёме вышел высокий парень. На лице у него были свежие ссадины, одна бровь была рассечена. Сухая, плохо вытертая кровь тянулась по щеке до подбородка. Но его походка была уверена, хоть он и был в ранах.

Его рубашка была смята, воротник разорван, а пальцы правой руки перебинтованы.

— Фаб! — окликнула его Лиззи, резко повернув голову в его сторону. Голос её звучал звонко, с той самой фирменной интонацией, когда она вроде бы шутит, но в каждой фразе всё равно чувствуется серьёзность.

Парень остановился и молча посмотрел на неё. Его лицо оставалось почти непроницаемым, но в глазах читалась усталость — не просто физическая, а та, что накапливается внутри, когда ты слишком долго держишь всё в себе.

— Ну что, тебя отчисляют? — продолжила Лиззи, запрокидывая волосы назад и будто проверяя, как он отреагирует.

Он лишь пожал плечами, будто это не имело для него особого значения. Или он просто не хотел говорить.

— Думаю, они не отчислят тебя, — сказала Хоуп, стараясь поддержать, но даже она звучала неуверенно. Её голос был мягким, но в нём чувствовалась осторожность — она как будто чувствовала, что любое слово может стать лишним.

Парень чуть поджал губы и кивнул. Он всё ещё молчал, всё ещё оставался внутри своей скорлупы. Я начала внимательнее вглядываться в его лицо. Высокий, с уверенной осанкой, но в то же время — будто закрытый, отстранённый.

— Но если папа решит, что тебя стоит выкинуть отсюда, я постараюсь его переубедить. Ради тебя, — добавила Лиззи с лёгкой улыбкой, заправляя прядь светлых волос за ухо. Говорила она вроде бы между делом, но глаза у неё чуть блестели. Видно было, что парень ей небезразличен.

Фаб наконец взглянул на неё — коротко, немного растерянно. Его брови едва заметно дрогнули. Впервые он показал хоть какие-то эмоции.

— Приму к сведению, — тихо сказал он. Голос у него был низкий, немного хриплый, и от неожиданности он даже прозвучал громче, чем ожидали.

Я машинально присмотрелась к нему. На вид — лет пятнадцать-шестнадцать, как у Хоуп. Но ростом он был не меньше метра девяносто. Телосложение мощное, плечи широкие, движения немного тяжёлые, будто он не привык сдерживать силу. Я подумала: этот мальчишка мог бы одним ударом сбить взрослого вампира с ног, если захочет.

Прежде чем кто-то успел сказать ещё что-то, дверь снова открылась. На пороге появилась девушка — Фина. Всё та же: ровная осанка, сосредоточенный взгляд, будто она держала под контролем не только свои эмоции, а и все вокруг.

Фаб сразу же пошёл ей навстречу, медленно, не спеша.

— Не знала, что тебе нравятся младше, — с усмешкой заметила Джози, глядя на Лиззи.

— Во-первых, он младше всего на пару месяцев. Во-вторых — он мне не нравится, — отчеканила Лиззи, резко, даже чуть раздражённо. Её щёки порозовели, и я поняла — она не ожидала, что кто-то это заметит.

— Ага, — с сарказмом подтвердила Хоуп, скрестив руки на груди. Уголки её губ дёрнулись — то ли от усмешки, то ли от напряжения.

— Ему пятнадцать? — ошеломлённо спросила Ребекка, вскинув брови.

— Ну да, — равнодушно ответила Хоуп. Её, похоже, это нисколько не удивляло.

— И почему он такой огромный? — не унималась Ребекка, чуть прищурившись. Её взгляд был почти медицинским, как у охотника, прикидывающего силу потенциального противника.

— Гены, — задумчиво произнесла Лиззи, будто сама не до конца понимала, как это объяснить.

Тем временем Фина приближалась, а Фаб плёлся чуть позади, медленно, будто ноги были ватными. Вблизи они и правда казались почти идентичными: та же линия подбородка, та же форма глаз. Только Фина выглядела более мягкой, но я почувствовала: это маска. В ней что-то хранилось. Что-то острое и очень контролируемое.

— Ну что там было? — наперебой заговорили Лиззи, Джози и Хоуп. В их голосах звучало и любопытство, и напряжение, и немного страха — за друга, за ситуацию, за то, что ещё может случиться.

Фина вздохнула и скрестила руки:

— Ничего особенного. Позвонили родителям, сейчас будут разбираться, что делать дальше, — ответила она, скользнув взглядом по брату. — Кстати, они дозвонились маме?

Фаб посмотрел на часы, потом поднял глаза, наконец более открыто:

— У неё совещание. Сейчас, наверное, она даже телефон не слышит.

— Тогда кому они позвонили? — голос Фины стал чуть напряжённым, губы сжались в тонкую линию.

— Угадай, — устало ответил парень и скинулся на лавочку, будто силы его окончательно оставили.

Фина опустила глаза, качнула головой и уверенно сказала:

— Папа не приедет. Он лучше останется на своих островах с коктейлями и официантками, чем приедет сюда ради нас.

Фаб хмыкнул и потёр лоб:

— Да, но если приедет — у него будет больше поводов злиться. Типа: как ты посмел опозорить его перед остальными, перед кланом, перед всей его «идеальной» системой?

— Думаю, мама всё разрулит, — спокойно ответила Фина. Но я видела — за спокойствием пряталась тревога.

— Так вы ведьмы? — уточнила я, всматриваясь в них пристальнее. Они обменялись коротким взглядом, словно мысленно советуясь, стоит ли говорить правду. Пару секунд молчали, затем Фина тихо кивнула, и брат последовал её примеру. — Знаете... — я на мгновение задумалась, — я бывала здесь на всех праздниках, почти каждый год, но никогда вас раньше не видела.

— Мы здесь учимся всего несколько месяцев, — сказала Фина, её голос был спокоен, почти безэмоционален. Парень же молчал, отводил взгляд, будто даже не слышал нас или делал вид, что не слышит. Его плечи были напряжены, как будто он ожидал чего-то неприятного.

— И где вы учились до этого? — поинтересовалась Фрея, чуть наклонившись вперёд. В её голосе чувствовалась не стеснительность, а скорей настороженность.

— В городе, где мы и живём, — просто ответила Фина, не вдаваясь в подробности.

— В Аллистополе, — вставил парень, наконец заговорив. Его голос звучал глухо, почти сдержанно.

— Вы из Аллистополя? — ошарашено спросил Клаус, повернувшись к ним с искренним удивлением. Его лицо слегка побледнело, будто это название пробудило в нём неприятные воспоминания.

— Да, — сдержанно, но уверенно кивнула девушка.

— А почему перестали там учиться? — продолжила я, стараясь говорить как можно мягче, но в голосе всё равно проскальзывало любопытство.

— Был... некий конфликт, — Фина не смотрела в глаза, лишь скользнула взглядом по брату, словно проверяя, как он отреагирует. Он будто напрягся ещё больше.

— Конфликт как здесь? — приподнял бровь Кол, и его губы скривились в кривоватую усмешку, не то насмешливую, не то просто провоцирующую.

— Именно, — с тем же выражением ответил парень, и в его ухмылке не было ни капли веселья. Она была холодной, колючей. Скорее злость, чем ирония. Он смотрел на нас, как на нежеланных гостей, и, казалось, с каждой нашей фразой становился всё более раздражённым. Ему явно не нравился ни этот разговор, ни, возможно, само наше присутствие.

— Там ваш отец, — неожиданно произнесла Джози, бросая взгляд куда-то в сторону.

Мы все обернулись. В нескольких метрах от нас стоял мужчина в строгом тёмном костюме. Он выглядел спокойно, почти холодно, но в его взгляде читалась угроза.

Фаб и Фина переглянулись. В их лицах появилось напряжение, будто за долю секунды внутри них что-то сжалось.

Я растерянно посмотрела на остальных — и увидела то же замешательство. Ведь было одно «но»: мужчина был темнокожим. И хотя в этом не было ничего удивительного, никто не ожидал увидеть именно этого человека в роли их отца.

— Оставайся здесь, — напряжённо сказал Фаб своей сестре, даже не обернувшись. Его голос был сдержанным, но в нем проскальзывало раздражение, почти ярость.

Фина не ответила, только сжала кулаки, продолжая молча наблюдать.

Фаб медленно пошёл к мужчине. Они встретились взглядами. Тот сразу заговорил — быстро, агрессивно, зло. Парень же смотрел на него спокойно. Точнее — безразлично. Будто эти слова звучали в его голове уже сотни раз. И ему было всё равно. Он даже не пытался отвечать.

— Да он копия своего отца, — усмехнулся Кол, громко, будто специально. Он явно хотел разрядить обстановку, превратить всё в шутку.

Но его «шутка» не зашла.

Фина резко повернулась к нему, и её взгляд мог бы убить.

— Думаю это не ваше дело. — отрезала она ледяным голосом.

Кол замер. Улыбка моментально исчезла с его лица. Он отвёл глаза и отступил на шаг назад, будто сгорбился.

Вокруг повисла глухая, тягучая тишина. Такая, от которой мурашки бежали по спине. Никто не знал, что сказать. Мы все будто одновременно поджали губы, втянули головы в плечи, стараясь не мешать. Даже воздух казался тяжелее, как перед бурей.

Фина резко развернулась на каблуках и, не говоря ни слова, пошла в сторону Фаба и их отца. Напряжение в её спине выдавало, что она едва сдерживается.

Я наблюдала за ней, сердце стучало где-то в горле. Я могла бы услышать весь их разговор — мой вампирский слух с лёгкостью уловил бы каждое слово, даже шёпот. Но я не стала слушать. Это было их.

Хотя... если бы я услышала, возможно, могла бы вмешаться, если бы отец Фабы и Фины начал перегибать палку. А он, судя по выражению лица, как раз этим и собирался заняться. Его взгляд метался между детьми, в нём было что-то угрожающее.

Он повернулся к Фине, начал что-то ей говорить, с жестами, с нажимом. Лицо девушки стало каменным, но пальцы на руках сжались в кулаки.

Фаб тут же заговорил, перехватив внимание отца. Его голос был чуть громче обычного — он явно хотел отвлечь, прикрыть сестру собой.

Они спорили. Сначала тихо, потом всё громче. Их голоса перемешивались с напряжёнными паузами, сдержанными фразами, быстрыми отрывистыми словами. Ни один не хотел отступать.

И вдруг — дверь распахнулась.

На улицу вышел Аларик Зальцман. Рядом с ним шла женщина. Невысокая, с прямой спиной, в идеально сидящем чёрном брючном костюме. На её лице были солнцезащитные очки, но даже сквозь них ощущалась сила.

— Мам! — выкрикнула Фина и сорвалась с места. Она буквально бросилась к женщине и обняла её, сжав так, словно боялась отпустить.

Женщина прижала дочь к себе. Потом отстранилась, и, не говоря ни слова, подошла к Фабу. Что-то спросила у него тихо, и он едва заметно кивнул. Тогда она тоже обняла его. Он не оттолкнул, но и не сильно прижал её в ответ — просто стоял, позволяя этому случиться.

После этого Фина и Фаб почти одновременно отошли в сторону, оставив родителей наедине. Мы с остальными молча наблюдали издалека.

Слов было не слышно, но по жестам было ясно — разговор не самый приятный. Их мать говорила спокойно, но с нажимом. Отец то разводил руками, то отводил взгляд, то поднимал его снова, резко. В какой-то момент он что-то коротко бросил, развернулся и ушёл, будто убегая от собственных эмоций.

Женщина задержалась на месте, выдохнула, провела рукой по волосам и только потом направилась к детям. Она что-то им сказала — тихо, коротко. Те кивнули. И вдвоем они пошли к нам.

Фаб первым нарушил тишину.

— Меня отстранили на две недели, — сообщил он, глядя прямо вперёд, но явно обращаясь к девочкам, которые были очень заинтересованы.

— То есть ты будешь отдыхать дома, а я тут останусь мучиться? — с возмущением бросила Фина, закатив глаза.

Фаб лишь усмехнулся, даже не посмотрев на неё.

— Не думаю, что это будет отдых, — пробормотал он и бросил взгляд через плечо, туда, где стояла их мать. Она говорила по телефону, и её лицо вновь стало каменным, деловым.

— Ну да, конечно, — процедила Фина. — Ты же у нас любимчик.

Фаб никак не отреагировал. Не подтвердил, но и не отрицал.

И в этот момент их мать закончила разговор, опустила телефон и пошла к нам.

— Миссис Ваелус, рада с вами познакомиться, — произнесла Лиззи, вежливо улыбаясь, будто ничего не предвещало грозы.

— О, зови меня просто Джул, — ответила женщина с такой лёгкостью, будто действительно ничего не происходило. Она медленно сняла солнцезащитные очки и одарила Лиззи вежливой улыбкой.

Но как только её глаза открылись — настоящие, живые, без преграды стекла — в воздухе что-то изменилось.

Я застыла. Так же, как и все Майклсоны. На мгновение время будто остановилось.

Джул медленно повернула голову, и её взгляд столкнулся с взглядом Клауса. Их глаза встретились, и мгновенно её улыбка исчезла с лица. Как будто с неё сорвали маску.

Она выглядела так же, как и тогда. Так же, как шестнадцать лет назад. Так же, как в тот день, когда предала нас. Когда собственными руками убила человека, которого называла любовью всей своей жизни.

— Мам, вы знаете друг друга? — растерянно спросила Фина, бросая взгляд с матери на Клауса.

— Да, — прошептала Джул, еле слышно. В её голосе слышалось нечто... человеческое. Страх? Вина?

— Давно не виделись, — произнёс Элайджа, голос его был холоден, но сдержан.

— Шестнадцать лет, — ответила напряжённо она, слегка опуская взгляд. Её руки невольно сжались в кулаки.

Я смотрела на неё, не веря себе.

— У тебя есть дети, — прошептала я. — И... муж? — удивление и боль вырвались прежде, чем я успела сдержаться. Почему-то я всегда думала, что она была в отношениях с Беатрисой. Влюблённая, преданная. А теперь... дети? Муж? Я бы никогда не подумала, что она будет с кем-то, кто не Беатриса, а тем-более кто-то такой...

Джулиана медленно кивнула.

— Ты не изменилась, — хрипло сказал Клаус. Он стоял напряжённо, но не делал ни шага навстречу, ни назад. — Выглядишь всё так же.

— Ты тоже, — выдавила Джул, её голос стал почти резким. — Идите в машину, — бросила она своим детям, не дожидаясь их реакции.

Фина нахмурилась и полезла в спор.

— Мам, ну ты так и не ответила! Могу ли я тоже остаться дома? Ну пожалуйста! Без Фаба тут будет слишком скучно! — она почти капризничала, но в её тоне проскальзывала искра — предчувствие бури.

— Нет, Серафина, — отрезала Джул, даже не глядя на дочь. — Ты не отстранена, так что останешься в школе.

Фина замерла. Лицо её стало неподвижным. А потом — внезапно, не колеблясь — она со всей силы ударила Лиззи в челюсть.

Треск, вскрик, и тело Лиззи рухнуло на асфальт.

Мы все в ужасе вскрикнули. Джози кинулась к сестре.

— Серафина! — завопила Джулиана, в её голосе смешались шок и ярость.

— Теперь я отстранена? — спокойно уточнила Фина, стряхнув с руки невидимую пыль. — Если нет — я могу повторить.

— Ненормальная! — выкрикнула Лиззи, хватаясь за лицо. Её поднимала Джози, обе шатались, но быстро удалились в сторону — к отцу или в медпункт.

— Вы оба идёте в машину! Сейчас же! — рявкнула Джул, и голос её был почти звериным.

Им не нужно было повторять дважды. Фина кивнула, как ни в чём не бывало, и пошла прочь. Фаб, не говоря ни слова, двинулся следом.

Джул перевела дыхание, обвела нас всех взглядом и, казалось, уже собиралась уйти... но остановилась.

— Рада была встретиться, — произнесла она напряжённо. Затем её взгляд вновь упал на Клауса. — И рада, что ты жив.

Он не ответил.

— И... у вас замечательная дочь. Я бы никогда не подумала, что Хоуп, о которой мне столько рассказывала Фина, — это ваша Хоуп, — тихо добавила она.

После этих слов она повернулась и ушла, шаг за шагом, не оборачиваясь.

Осталась лишь тишина. И мы.

— И что это, чёрт возьми, должно значить?! — раздражённо спросила Ребекка, глядя то на Клауса, то вслед уходящей женщине.

И никто не знал, что ответить.

***

Джул

Я резко распахнула входную дверь, словно пытаясь этим движением выбросить наружу хаос, гремящий у меня в голове. Голова гудела, будто в неё забили десяток колоколов — каждый за одну из проблем, которые повисли надо мной грузом. Проблемы из-за драки Фабиано. Проблемы в клане, которые, конечно же, никто не решит кроме меня. Все снова свалилось на мои плечи. А ещё встреча с Майклсонами... Чёрт, именно она сидела занозой в моей заднице.

Это теперь была самая большая проблема. Неожиданная, острая, тревожная. Меня не отпускало ощущение, что они что-то скрывают. Что-то слишком важное. И больше всего меня напрягало даже не их присутствие, а тот факт, что они уже виделись с Финой и Фабом. Что они успели обсудить? О чём говорили? Фина... она вряд ли промолчит. А Фаб... черт его знает, что у него в голове. Мне это не нравилось. Совсем не нравилось.

– Почему мы приехали сюда, а не поехали сразу домой? – подала голос Серафина, следуя за мной, едва поспевающей походкой. Рядом с ней шел Фабиано, с опущенной головой и виноватым видом.

– Потому что мне нужно обсудить кое-что с вашими дядями. – Я остановилась, резко обернулась к ним. – Но не обольщайтесь. Когда мы вернемся домой — мы обязательно поговорим о том, что вы устроили. – Мой голос был резким, как удар хлыста. Они оба опустили глаза и сгорбились, будто я их физически прибила к земле. Хорошо.

Мы зашли в коридор, как вдруг из-за угла на нас вылетела фигура — быстрая, стремительная, будто выскочила из самой темноты. Я едва не вскрикнула, когда передо мной остановилась девочка с сумасшедшей, по-настоящему пугающей улыбкой. Её руки были по локоть в крови.

– Октавия! – вырвалось у меня, голос дрогнул. Эта девочка могла напугать даже самого хладнокровного убийцу, и при этом ей не нужно было даже стараться.

– Тётя Джул, – ухмыльнулась она, и по её лицу пробежала мимолётная тень удовольствия. Ей всего 13. По крайней мере, на бумаге. По ощущениям – ей было лет двадцать, если не больше. В её взгляде не было ничего детского. Только тьма.

Октавию пять лет назад нашли Зейд и Джонни. Они занимались зачисткой одного из предательских кланов, и недалеко от места расправы обнаружили её — восьмилетнюю девочку, в чьём взгляде уже тогда жила боль и... что-то другое. Никаких взрослых поблизости. Родители? Мертвы. Все родственники? Тоже. Потом уже выяснилось: её родители были абьюзерами. Издевались над ней. И однажды — она просто не выдержала. Нашла старую мышиную отраву, подмешала её в еду. И смотрела, как они умирают.

С тех пор она живёт с нами. Формально — под опекой Зейда. По сути — почти как его дочь. Никто не ожидал, что она поладит с ним так быстро. Но у них была одна общая черта — сумасшествие. И им обоим это нравилось.

У неё были густые, чёрные волосы и такие же глаза. Без дна. Без света. Теперь она тоже убивает — вместе с Зейдом. Мы все пытались объяснить, что это опасно. Что нельзя втягивать в это ребёнка. Но кого волновали наши слова? Не Зейда. И уж точно не Октавию.

Её искренне радовала кровь на руках.

И именно это пугало больше всего.

– Где Зейд? – спросила я, вставая в полный рост и осматриваясь. Тревожное напряжение всё ещё звенело в груди, как натянутая струна.

– Он что-то обсуждает вместе с дядей Джексоном и тётей Хлоей, – ответила Октавия. Улыбка на её лице никуда не делась — всё такая же безумная, как у человека, который в любой момент может сорваться с цепи.

Я непроизвольно сжала губы.

– А Джонни не приезжал? – уточнила я, чуть прищурившись.

– Он наверху, – раздался голос со второго этажа.

Я подняла голову. На лестнице, чуть выше, стояла Астрид — девятилетняя дочь Джексона и Хлои. Их первая, самая долгожданная. Её лицо было серьёзным, взгляд — внимательным, как будто она давно всё поняла. Маленькая девочка с большой внутренней тишиной . Она выглядела так же, как и мы все — гены Элленсфортов узнавались сразу: синие глаза, выразительные черты, и взгляд, будто читающий между строк.

– Подождите меня, пока я поговорю с ними, – попросила я Серафину и Фабиано. Они уже устроились на диване. Фабиано что-то тихо шептал Октавии, и та слушала его с неожиданной для себя серьёзностью. Я на мгновение остановилась, разглядывая их — и мне показалось, что они оба старше своих лет. Слишком рано взрослые. Слишком глубоко в этом мире.

Я начала подниматься по лестнице. Деревянные ступени скрипели под ногами, воздух пах чем-то тёплым — ароматами детства, старых книг и корицы. Оказавшись рядом с Астрид, я не удержалась — обняла её, прижав к себе. Она была моей первой племянницей. Первым ребёнком Элленсфорт в этом поколении, после моих собственных.

Она обняла меня в ответ — крепко, по-настоящему. Без слов, только тепло её тонких рук вокруг моей талии.

– А где Эльза и Тео? – спросила я, немного отстранившись, но всё ещё держа её за плечи.

– Эльза рисует в комнате. А Тео, наверное, вместе с мамой и папой в кабинете, – ответила она спокойно.

Я кивнула с лёгкой улыбкой. Маленькая Эльза... Она всегда что-то рисовала. Мир, в котором всё было проще, чем у нас. Эльза была шестилетней девочкой. А Тео... ему всего несколько месяцев. Самый маленький из нас. Самый невинный.

Проходя по коридору, я остановилась у одной из дверей, тихо постучала. Не дождавшись ответа, медленно приоткрыла её. В комнате царила тишина, лишь слышался скрип карандаша по бумаге.

Эльза сидела за столом, склонившись над листом. На ней была простая голубая футболка и лёгкие шорты, волосы собраны в небрежный хвост. Она резко обернулась, заметив меня. Её глаза засияли — она бросила карандаш и в ту же секунду сорвалась с места.

– Тётя Джул! – выкрикнула она, подбегая.

Я опустилась на колени и распахнула объятия. Она влетела в них с такой силой, будто не видела меня целую вечность, и обняла, уткнувшись носом в мою шею.

– Я скучала, – прошептала она.

– Я тоже, милая. Очень. – тихо ответила я, гладя её по волосам.

– Хочешь увидеть мой рисунок? – весело спросила Эльза, подскакивая на месте, будто еле сдерживалась всё это время.

Я мягко улыбнулась и кивнула:

– Конечно, давай посмотрим.

Она схватила меня за руку и потянула в комнату. Несмотря на всё, что происходило вокруг, несмотря на вечно висящие над нами угрозы, встречи с племянницами всегда возвращали меня в состояние тишины. Покоя. Хоть на мгновение. Словно их детский смех и сияющие глаза могли вытолкнуть всю ту грязь, которой было переполнено моё настоящее.

– Вот! – с гордостью показала мне рисунок. На листке была изображена собачка – немного кривовато, с чересчур большими ушами и косыми глазами, но в этом было что-то очень искреннее. Детское. Живое.

– Вау, как красиво, – я присела рядом, рассматривая рисунок, будто это была картина великого художника. – Такая милая. У неё есть имя?

– Милка! – ответила Эльза с самым серьёзным видом, будто только что назвала принцессу королевства.

Я тихо рассмеялась.

– Хочешь, я нарисую и тебя? – вдруг предложила она, глядя на меня с надеждой.

– Обязательно. Только чуть позже, ладно? – я аккуратно убрала прядь волос с её лба. – Мне нужно поговорить с твоими родителями.

– Хорошо, – кивнула она и уже через секунду снова склонилась над листком, забыв обо всём, кроме своих цветных карандашей.

Я поднялась и тихо вышла из комнаты, закрыв дверь за собой. В коридоре повисла та самая тишина, когда ты точно знаешь — она ненадолго. Я уже хотела направиться к кабинету, как вдруг из одной из комнат вышел Джонни.

– Джули! – воскликнул он, как только увидел меня. Его голос был наполнен таким теплом, что я не удержалась — сорвалась с места и бросилась к нему. Мы обнялись крепко, так, будто нас разлучили на годы, хотя прошло... ну, много месяцев точно.

Джонни пах ветром, пылью древних библиотек, чем-то далеким, экзотическим. Всё таким же беспечным и вечно где-то на грани.

– Как ты, младшая сестричка? – усмехнулся он, отстраняясь и вглядываясь в моё лицо.

– Ничего, старший братец, – я тоже усмехнулась. – Ничего нового: бесконечные совещания клана, вызовы в школу. Я вроде как закончила её лет двадцать назад, а ощущение, будто всё ещё там учусь — только теперь в роли матери.

– Что мои любимые племянники натворили на этот раз? – Джонни с кривой ухмылкой сложил руки на груди.

– Фабиано подрался с оборотнем. А Серафина... она ударила дочь директора — просто потому, что не хотела оставаться в школе. – Я говорила устало, но без злости. Уже не злилась. Сил не оставалось.

– Ха, классика. – Джонни весело фыркнул. – А Фаб хоть победил?

Я закатила глаза.

– Он чуть не убил его, Джонни.

– Да! – радостно выкрикнул он. – Вот это мой племянник! Горжусь!

Я не выдержала и дала ему лёгкий подзатыльник.

– Эй! – Джонни недовольно поморщился. – А меня-то за что?!

– За то, что радуешься. – Я посмотрела на него серьёзно. – Ты же знаешь, он сильнее. Намного сильнее. И это не просто юношеский задор.

Я понизила голос до шёпота, оглянулась по сторонам, будто кто-то мог нас подслушивать.

– Из-за его сущности... мы не можем позволить ему выходить из-под контроля. Особенно сейчас. После того, что случилось зимой.

Мой голос дрогнул. Грудь сжалась. Я сглотнула ком в горле, но слова продолжали вырываться наружу.

– А он позволяет гневу управлять собой. А вы все... вы только подливаете масла в огонь. Поддерживаете. Хвалите. А что будет, если он вновь не остановится?

Джонни помрачнел. Его взгляд стал серьёзнее, но он молчал.

– А особенно если вспомнить, кого я сегодня встретила. В той самой школе, – добавила я с нажимом, встретившись с ним взглядом.

И тогда я впервые увидела, как Джонни по-настоящему напрягся. Его пальцы сжались в кулаки, а в глазах мелькнуло тревожное, непрошеное чувство.

– Кого? – настороженно спросил Джонни, его брови слегка сошлись, голос стал тише. Он уже понимал, что ответ ему не понравится.

– Всех Майклсонов! – прошипела я сквозь зубы, злясь даже на сам факт, что мне приходится это объяснять. – Всех до одного. Представь себе, каково это — стоять перед ними, зная, что они наблюдают, считывают, анализируют. А потом представь, как я должна объяснить им, почему у моего сына во время злости становятся жёлтыми глаза и проявляется волчья сущность?

Я резко развернулась, пройдясь по коридору взад-вперёд, чувствуя, как в груди всё сжимается. Это было не просто раздражение — это был страх. Реальный, горький, давний.

– Они и так, возможно, уже догадываются, – продолжила я, всё больше сбиваясь с дыхания. – Они сегодня уже видели Ашера. А если увидели его — логично предположить, что Фина и Фабиано не его дети. Они ведь не глупы. Если хоть кто-то из них пошевелит мозгами и начнёт прикидывать даты... всё станет предельно ясно. И тогда... тогда они поймут, кто отец.

Я замерла. Молчание повисло между нами на несколько секунд.

– И поверь, – я посмотрела прямо в глаза Джонни, – никто из нас не хочет, чтобы начались разборки с Майклсонами. Не из-за детей. Не теперь. Не снова. Потому что Фина и Фаб – мои. Не Клауса. И если он узнает... если он поймёт, что они его — он попытается забрать их.

Мой голос задрожал. Гнев, боль, тревога – все смешалось в груди.

– А я этого не позволю. Никогда. Я не отдам своих детей. И будет лучше, если эта война так и не начнётся повторно. Потому что в этот раз последствия будут... другими.

Джонни несколько секунд молчал. А потом, как ни в чём не бывало, пожал плечами:

– Ладно-ладно! Я понял тебя! Псина ничего не узнает. А если узнает и попытается забрать моих племянников — мы просто вновь убьём его.

Он сказал это почти буднично, легко, с той самой наглой ухмылкой, которую я ненавидела и обожала одновременно. Я фыркнула, но прежде чем успела что-то сказать, он приобнял меня за плечи и мягко повёл в сторону кабинета.

– Пойдём. Там твой старший брат, твоя святая невестка и куча разговоров.

Мы постучали. Из-за двери донёсся голос Джексона:

– Входите.

Я открыла дверь. Хлоя стояла у стола, держала на руках маленького Тео. Его щека была прижата к её плечу, глаза закрыты, губы чуть приоткрыты — он тихо спал, такой маленький, такой беззащитный.

Джексон сразу подошёл ко мне и обнял. В его объятиях всегда было тепло. По-отцовски. Стабильно.

Я перевела взгляд и увидела Зейда. Он сидел в кожаном кресле в углу комнаты, выглядел уставшим и задумчивым. Но стоило мне войти, как он вздохнул, поднялся и, не говоря ни слова, подошёл.

Я не сдержалась — обняла его сразу. Крепко. Зейд не из тех, кто любит телесный контакт, но сейчас он не оттолкнул. Он не хотел этого признавать, но он изменился за эти годы. Он стал мягче. Не знаю кто на него повлиял больше, племянники или Октавия, но мне было все равно. Я была рада тому, каким он сейчас был. Он не был идеальным, но никто не идеален. А Зейд сейчас был лучшей версией себя.

– Соскучился, старший братец? – усмехнулась я, немного отстраняясь, но всё ещё держа его за руку.

– Не видел бы тебя ещё столько же... хотя этого времени было слишком мало, – вздохнул он и потер висок, словно это был сложный философский вопрос.

– Бедняжка, – я закатила глаза и с улыбкой подошла к Хлое. – Какой он уже большой, – прошептала я, глядя на спящего Тео. Сердце сжалось. Когда я смотрела на своих детей и на своих племянников, я видела будущее. Видела прекрасное будущее. Потому что я верила в них. Знала, что они не подведут.

Я аккуратно провела пальцем по его крошечной ручке, потом поцеловала Хлою в щёку.

— Что уже произошло, что тебя вызвали вновь в школу? — спросил Джексон, опускаясь в кресло с таким видом, будто уже знал ответ, но всё равно надеялся, что ошибается.

— А что ещё могло произойти? — устало выдохнула я, потирая виски. — Опять драка. На этот раз с учеником постарше. Говорит, защищал сестру. Но знаешь, иногда я не уверена, кого он защищает, а кого провоцирует.

— А чего ты вообще ожидала от такого ребёнка, как он? — усмехнулся Зейд, откинувшись на спинку дивана. Его голос был колким, почти издевательским. — Напомнить, какая у него семья по материнской линии и какая по отцовской? Было бы, честно говоря, странно, если бы твои дети оказались нормальными.

Я бросила на него внимательный, тяжёлый взгляд. Он знал, что перешёл границу, но, похоже, это его не волновало.

— Спасибо, — пробормотала я, сдерживая раздражение. — И ещё кое-что. То, что вы должны знать, — добавила я, уже тише, но твёрдо. Все замолчали и посмотрели на меня. — В эту школу ходят не только дети из Мистик Фолз и ближайших городов. Как оказалось, туда попадают и дети из Нового Орлеана. А точнее... Хоуп. Хоуп Майклсон. Думаю, не нужно объяснять, что произошло.

Мгновенная тишина. Все, кто был в комнате, как по команде замерли, будто на долю секунды перестали дышать. Я видела, как Джексон напрягся, как Зейд сжал челюсть. Хлоя поджала губы.

— Ты... ты видела их? — спросил Джексон, медленно, с какой-то странной тревогой в голосе.

— Да, всех их. — Мой голос прозвучал напряжённо. Я почувствовала, как сжались мои ладони. — И мы все знаем, к чему это может привести. Они уже видели Серафину и Фабиано. Видели достаточно, чтобы начать складывать мозаику. А если начнут думать... если поймут, кто они на самом деле, — я сделала паузу, — то они обязательно захотят их забрать.

— Да, но они не смогут, — уверенно сказал Джексон. Он наклонился вперёд, его голос стал жёстким. — Не волнуйся. Если они начнут что-то планировать, мы убьём их раньше, чем они успеют закончить хоть строчку своего плана. — Он говорил спокойно, но в глазах у него полыхала ярость. Он защищал нас. Как всегда.

Я глубоко вздохнула. Так не должно было быть. Я не хотела войны. Не хотела крови. Не хотела страха.

— Я просто... — начала я и посмотрела в окно. За ним шёл тихий летний дождь. — Я просто хочу, чтобы это перемирие оставалось. Эти шестнадцать лет... они были самыми спокойными, самыми прекрасными. Без войн. Без крови. Без страха за детей каждую ночь.

— Мы все этого хотим, — сказала Хлоя, удивив всех. обычно она молчала в таких разговорах. — Но если придётся — мы их снова остановим.

Все кивнули. Молча. Слишком многое было поставлено на карту.

— Что-то было важное на совещаниях? — спросил Джексон, чуть откинувшись назад в кресле и наблюдая за моей реакцией. Он всегда сразу чувствовал, если что-то пошло не так.

— Не особо... — начала я, вздыхая. — Всё, как обычно: споры, обсуждения, давление. Разве что они всё чаще повторяют, что хотят видеть на встречах "настоящего" главу клана Ваелусов. Будто я не равная им по статусу. Но да ладно, я устала это обсуждать. — Я сделала паузу, взглянула на Тео, который спокойно посапывал у Хлои на руках, и добавила уже мягче: — Также совет всё чаще настаивает, чтобы Фабиано чаще появлялся на совещаниях. И, признаю, они правы.

— Да, раньше было проще, — согласился Джексон, подперев подбородок рукой. — Когда он жил у нас, он почти на каждом собрании сидел рядом с нами, внимательно слушал, учился. А теперь... Мистик Фолз не за углом.

— Именно, — кивнула я. — Сейчас он пропускает слишком многое. А это плохой знак для наследника. Он должен быть в курсе всех нюансов. Это часть его будущей ответственности.

— К тому же, — продолжил Джексон с уже серьёзным тоном, — в этом году им исполнится шестнадцать. И Серафина, и Фабиано. И как ты знаешь — это возраст коронации срочных наследников. С этого момента, если с главами что-то случится, они должны будут немедленно занять наше место. Без вопросов. Без колебаний. Они должны быть готовы — морально, политически, стратегически и физически.

— По-моему, они и так готовы, — лениво вставил Зейд, вытянув ноги и потянувшись за пачкой сигарет. — Просто вы никак не сдохнете.

— Не смей даже думать курить в одной комнате с моим ребёнком! — моментально зашипела Хлоя, мгновенно подавая сигнал, что её терпение на пределе.

— Мамочки такие сумасшедшие... — пробормотал он с кривой ухмылкой, спрятав сигарету обратно в карман.

— Следи за языком, Джизейд, — спокойно, но строго сказал Джексон. Голос у него был тихим, но таким, что спорить с ним не хотелось никому.

Я только усмехнулась. Это всё было так по-семейному. Их споры, упрёки, шутки — словно музыка, знакомая с детства.

— Ладно, — вздохнула я, поднимаясь, — мне уже пора возвращаться домой. Надо... отчитать моих маленьких катастроф. — Я усмехнулась, но в глазах скользнула тень усталости.

Остальные начали вставать следом за мной. Мы вышли из кабинета и начали спускаться по лестнице.

Когда мы спустились на первый этаж, Фаб и Фина сразу же поднялись с дивана. До этого они сидели, уткнувшись в телефоны, и казались полностью поглощёнными чем-то своим. Увидев нас, они резко вскочили, будто их кто-то окликнул по команде. К моему сыну первым подбежал Джонни. Конечно же, чтобы похвалить его за поступок — ведь тот, по мнению Джонни, был чуть ли не подвигом. Они с Фабом крепко пожали друг другу руки, и после короткого взгляда – как будто проверяли: «Всё нормально?» – обнялись по-мужски.

Фина без лишних слов обнялась с Джексоном, будто они давно не виделись, а потом тепло обняла и остальных. Её объятия были искренними, по-семейному теплыми, точно не сдержанными. Зейд в этот момент подошёл и, немного вздохнув, пожал руку Фабиано, обнял его по-братски, а затем то же самое сделал Джексон, когда Фина как раз обнимала Джонни. Зейд заметно напрягся, когда дошла очередь до объятий с племянницей — бедняге приходилось стоически терпеть лавину родственных обнимашек. Ведь жаловаться он мог только мне — мне он еще что-то и сказал бы, а вот на детей ворчать не смел. Так что всё происходящее он сносил молча, лишь слегка закатывая глаза.

– Приедете к нам на ужин? – спросила я у братьев, стараясь придать голосу дружелюбную, но слегка укоряющую интонацию. – Тем более его же будут готовить Фаб и Фина, – добавила я, бросив выразительный взгляд на детей. Те в ответ синхронно скривились, как будто я предложила им сварить суп из кирпичей.

– Надеюсь, их кулинарные способности окажутся более радужными, чем у их матери, – хмыкнул Зейд, усмехаясь, но с таким видом, будто он уже морально готовит желудок к чему-то экстремальному.

– Да нет, это ты у нас сама радуга, – тихо прошептал мне на ухо Джонни, стоявший вплотную рядом. Его голос был тёплым, почти насмешливым, но с той нежностью, которую он позволял себе только со мной.

Я фыркнула, закатила глаза и, не удержавшись, ткнула его локтем в бок. Он чуть скривился, но улыбка не сходила с его лица.

***

Фабиано и Серафина устало плюхнулись на диван в гостиной.

— Ну давай, начинай свою тираду, — заворчала дочь, закатывая глаза и демонстративно откидываясь на спинку дивана. Я тяжело вздохнула, чувствуя, как будто на плечах лежит каменная плита, и медленно села напротив них в кресло.

— Я могла бы начать ругать вас, — спокойно начала я, стараясь не дать голосу сорваться на крик, — но знаю, что это никак не поможет. Вы не маленькие дети. Я просто хочу, чтобы вы понимали: насилие никогда не приведёт ни к чему хорошему. Все конфликты можно решить словами. Если говорить с умом — можно переиграть любого врага. А если ударить — враг только ожесточится.

— Мам, да ладно, — перебила меня Серафина с язвительной усмешкой. — Напомнить, что тебя прозвали Кровавой Принцессой не просто так?

Иногда меня до жути раздражала её дерзость. Я слишком хорошо знала эту язвительность — она досталась ей от меня, а также её отца. В её словах всегда прятались лезвия. И иногда хотелось, чтобы она просто замолчала, как это обычно делает Фабиано. С ним проще. Он хотя бы не пытается вогнать нож в самое уязвимое место.

— Да, — ответила я, стараясь сохранять самообладание. — Именно поэтому я не хочу, чтобы вы повторяли мои ошибки.

— По-моему, — зло бросила она, — убийства были не твоей главной ошибкой. Например, нагулять детей от белого, прекрасно зная, что твой муж — темнокожий, зная, что этим детям не будет места ни в одной из сторон. Они всегда будут чужаками. И будут ненавидимы.

Я ошарашено посмотрела на неё. Мои губы дрогнули, и сердце сжалось. Серафина смотрела прямо на меня, не отводя взгляда. В её глазах горело что-то дикое — злоба, обида, безысходность.

— Фина... — тихо вздохнул Фабиано, впервые подавая голос. Он всё это время молча следил за нами, сжав пальцы в кулаки.

— Что? — вскинулась она, резко обернувшись к брату. — Конечно ты будешь возмущаться. Ты же мамин любимчик, ты никогда ей не перечишь, потому что тебе легче. Ты забираешь престол Элленсфортов, ты выглядишь, как идеальный представитель их рода. У тебя хотя бы есть их кровь! А я? Я — наследница Ваелусов. Только вот крови Ваелусов во мне нет ни капли! Как ты думаешь, какого это — жить под одной крышей с человеком, который должен передать тебе свою власть, но всей душой тебя ненавидит? Не просто потому что ты девочка, а потому что ты — не его. Ни по крови, ни по духу. А он всё равно должен будет склонить голову передо мной, перед кем-то, кого считает ничтожеством.

Она вскочила. В её движениях была боль, ярость, отчаяние. Лицо перекосило от эмоций. Я поднялась, чтобы остановить её, но не успела.

— Серафина! — крикнула я ей вслед, когда она выбежала из комнаты. Но она даже не оглянулась. Только звук её шагов раздавался в пустоте.

И снова осталась тишина. Только тиканье старинных часов на стене, и тяжёлое, надломленное дыхание Фабиано рядом.

— Всё в порядке, мам, я поговорю с ней, — тихо произнёс Фабиано, поднимаясь с дивана. Его голос был спокойным, уравновешенным, как всегда. Он подошёл ко мне, положил руку мне на плечо и мягко сжал — не для утешения, а словно чтобы сказать: «я рядом, я справлюсь». Затем он без лишних слов пошёл вслед за сестрой.

Я устало закрыла лицо руками, чувствуя, как начинает пульсировать висок. Сердце билось неровно, а в груди всё сжалось от горечи. Фабиано не был моим «любимчиком», как сказала Серафина. Всё было гораздо сложнее. Между нами с ним была какая-то незримая связь, ниточка, сотканная из понимания, страха и... боли. Потому что он медленно, шаг за шагом, повторял мою судьбу. И, честно говоря, это пугало меня до дрожи. А ещё, возможно, я и он были ближе, потому что Серафина часто вела себя, как ребенок, которым она и являлась. Фабиано повзрослел слишком рано, что было не хорошо, но при этом он всегда помогал мне. Он был, как очередной родитель для Серафины. Для меня же он был поддержкой, помощью.

Фабиано и Серафина — близнецы. Но Фабиано старше. Всего на семь минут. Но, как оказалось, этих семи минут оказалось достаточно, чтобы навсегда изменить их жизни. Именно он стал наследником Элленсфортов. И дело было не просто в старшинстве. На самом деле, наследниками клана Элленсфорт должны были стать дети Джексона и Хлои. Так было бы правильно. Так должно было быть изначально.

Но у судьбы, как обычно, были свои правила.

Годы шли, а Джексон с Хлоей так и не могли завести детей. Ни молитви, ни магия, ни передовые технологии — ничего не помогало. В это же время я уже носила под сердцем своих близнецов. Джексон понимал: если детей у него с Хлоей не будет, а Зейд станет главой, — это обернётся катастрофой. Не потому, что Зейд был плохим, — нет. Просто наш народ его не примет. Он был слишком диким, слишком прямолинейным. Люди не хотели видеть в нём свою главу. Таких не прощали. Таких боялись.

И тогда было принято решение. Решение, которое изменило всё: первый родившийся ребёнок нового поколения Элленсфортов станет наследником. Им и стал Фабиано.

С этого момента судьбы Фабиано и Серафины были окончательно разорваны. Он — представитель Элленсфортов, наследник клана своей матери, носитель силы, традиций и древнего права. Она — наследница Ваелусов, клана отца, которого не заботили ни чувства, ни девочка, ни будущая глава. Только долг, только кровь, только сила.

И всё же... несмотря на то, что у них были разные пути, они были родными. Близнецы. Части одного целого. Но насколько же они были разными.

Фабиано — сдержанный, холодный, рассудительный. Он всегда умел подбирать слова, всегда знал, когда отступить и когда ударить. В нём была моя тихая ярость, моя дисциплина, моя выученная с малолетства необходимость быть «идеальной».

Серафина... Серафина — это другое. Она была моим другим лицом. Той мной, которую я прятала от всех. Она была дикостью, гневом, горящим огнем, несмотря ни на что. Скандальная, эмоциональная, агрессивная – она жила так, словно каждый день был последним. Ее сердце не знало компромиссов. И именно это делало его опасным.

Но я прекрасно знала: Фабиано — не ангел. Просто он знал, как скрывать свою тьму. При мне он прятал свои когти. Но они были. И я это чувствовала. Иногда в его взгляде вспыхивало что-то такое... знакомое. Жесткое. Леденящее. Моё. И Клауса.

Иногда я боялась, что оба они унаследовали слишком многое от меня. Слишком много боли. Слишком много огня. И слишком мало покоя.

Внешне Серафина казалась почти точной копией меня — только моложе, свежее. Иногда я смотрела на неё и будто возвращалась в прошлое: те же глаза, тот же взгляд исподлобья, та же линия бровей. Только одно отличало нас явно — форма лица. У Серафины она была вытянутой, с чёткими скулами и острым подбородком — лицо Клауса. Эта черта досталась ей от отца, и я это знала с самого начала.

Фабиано тоже унаследовал такую форму лица, но всё остальное в нём — это Джексон. Или, может, даже папу. Иногда он поворачивает голову, и у меня перехватывает дыхание, потому что я будто вижу отца в молодости. Такая же сдержанность, такая же тяжесть во взгляде, такой же внутренний огонь, который он упрямо прячет под слоем спокойствия. И теперь Фабиано походил на моего отца не только именем, но и внешностью.

Серафина была моего роста, а, может, уже и выше. Особенно когда она злится — она выпрямляется, расправляет плечи и будто специально становится выше, сильнее. Её тело отражает её дух — упрямый, сильный, непреклонный. Фабиано, в свою очередь, уже давно дорос до своих дядей. Он ходит, говорит, смотрит, как взрослый мужчина, не как подросток. Порой я забываю, что им всего-то пятнадцать.

Когда я узнала, что беременна, имена пришли ко мне сразу. Я даже не раздумывала. Я знала, что назову своих детей в честь моих погибших родителей. Так было правильно. Так было по любви. Я хотела, чтобы имена мамы и папы жили дальше — в их голосах, в документах, в их будущих победах и ошибках.

Иногда я думаю: если бы у Джексона с Хлоей появились дети раньше, возможно, мне пришлось бы бороться. Возможно, мы бы спорили, кто имеет право дать имя в честь родителей. Но этого не случилось. Как бы трагично это ни звучало — судьба всё решила сама.

Джонни и Зейд, несмотря на возраст, всё ещё не создали семей. Зейд нашёл некоторое успокоение в Октавии, и это дало мне надежду, что он станет более спокойным. Но Джонни... ему уже тридцать семь, а он всё ещё живёт так, словно ему двадцать. Всё мимолётно, всё несерьёзно. Иногда я переживаю за него, но он — свободный ветер. Его не удержать.

Я помню, как мои братья отреагировали, когда узнали о моей беременности. Они не приняли этого. Они не приняли меня. Для них это было как удар в спину. Но прошло время. Время многое меняет. Они увидели, что я на самом деле люблю этих детей, которые тогда ещё не родились. И они смягчились. Поняли. И в какой-то момент — приняли. Теперь они души не чают в моих детях. Они для них — самые родные, самые любимые племянники. Без которых, как они сами говорят, уже невозможно представить свою жизнь.

А я... я тоже не могу представить свою жизнь без них. Когда-то я не была уверена, что хочу быть матерью. Я боялась, что не справлюсь. Что всё будет не так. Что я сломаю не только свою жизнь, но и чужую. Но теперь... теперь я понимаю: они стали моим смыслом. Моим продолжением. Моими крыльями.

И я не жалею. Ни о чём. Ни на секунду.

Но всё равно... иногда мне кажется, что я не справилась. Что я плохая мать. Что-то пошло не так. Я чувствую это, когда смотрю на Серафину. Она смотрит на меня с такой злостью, с таким холодом, будто я её враг. С каждым днём она отдаляется, будто между нами растёт невидимая стена. Её колючие слова, тяжёлые взгляды, молчание — всё это ранит. И я не понимаю, когда она успела так измениться.

Она не всегда была такой. Точнее, она всегда была вспыльчивой, упрямой, сложной — но не по отношению ко мне. Я была для неё целым миром. Она бежала ко мне с рисунками, записками, слезами и радостью. А теперь... теперь она уходит, не оборачиваясь. Закрывает дверь с силой. Кричит. Режет словами.

Может, это возраст. Может, это просто подростковое. Но если это не просто возраст, если там есть что-то глубже, темнее... Я хочу знать, что именно. Я хочу понять, что превратило мою маленькую принцессу в такую бурю.

Я просто хочу уберечь её. От боли, от мира, от самой себя. Я знаю, что не могу. Я понимаю, что не получится. Но я — её мать. А матери должны хотя бы пытаться.

Спустя пару минут я пошла на кухню и поставила чайник. На сердце было как-то тяжело, пусто. Я смотрела, как медленно по стенкам поднимается пар, и слушала тихое бульканье воды. В доме стояла почти полная тишина — только тикали часы и негромко шумел котёл.

Как только чайник вскипел, мимо меня неожиданно пронеслась Серафина. Она даже не взглянула в мою сторону, не сказала ни слова — только тихо прошмыгнула мимо, будто боялась, что кто-то её остановит. Я смотрела ей вслед, как она скрылась за поворотом лестницы, и услышала, как хлопнула дверь её комнаты.

Почти сразу за ней, с более тяжёлой, вымотанной походкой, появился Фабиано. Он остановился в проёме, ненадолго задержался, словно не знал, идти ли дальше, а потом всё же направился ко мне. Подошёл и остановился рядом, немного поёживаясь, будто от внутреннего холода.

— Будешь чай? — спросила я его, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, даже мягко. Он кивнул. — Какой? — уточнила я, доставая чашки.

— Какой нальёшь, — просто ответил он и опустился за стол. Несколько секунд он молчал, потом вдруг заговорил. — Серафине жаль. Она... она попросила передать тебе это. Потому что сама... извиниться она не может. — Его голос был тихим, почти извиняющимся.

— Она не сделала ничего, за что ей нужно извиняться, — ответила я, наливая кипяток в чашку. — Я её мать. И если она что-то делает не так — это моя вина. Ведь я несу ответственность за её воспитание. — Я повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза, стараясь сохранить спокойствие.

— Ты хорошая мама, — произнёс Фабиано, взглянув на меня с какой-то особенной нежностью. Его губы тронула мягкая улыбка. — Лучшая, которая только могла быть у нас.

У меня защипало в глазах. Я поставила чашку перед ним на стол, а потом, не выдержав, подошла и крепко обняла его, прижав к себе, как в детстве. Он крепко обнял меня в ответ.

— Я рада, что именно вы мои дети, — прошептала я ему на ухо, а потом немного отстранилась, снова улыбнувшись.

— И ты хорошо воспитываешь нас. Посмотри хотя бы на меня — я ведь явно идеал, — с ухмылкой сказал он, и это немного разрядило атмосферу. Я рассмеялась и потрепала его по волосам, как делала это ещё с тех времён, когда он был совсем маленьким.

Я передала ему чашку с чаем, а затем взяла свою и ещё одну — для Серафины. Я надеялась, что мы сможем поговорить.

— Я попытаюсь поговорить с ней, — сказала я, уже собираясь уходить.

— Мам... — позвал он меня, и я обернулась. Его взгляд был серьёзным. — Просто... если она скажет что-то не то, не принимай это близко к сердцу. Ты же знаешь её... Она не всегда говорит то, что действительно думает. У неё просто не лучшее время, сейчас. — Он замолчал, словно не хотел вдаваться в подробности. И всё же в его глазах была тревога.

— Что это значит? Не самое лучшее время? — спросила я серьёзно, прищурив глаза и внимательно глядя на сына. В моём голосе не было гнева, только тревога. Мягкая, тягучая тревога, которая рождается только тогда, когда чувствуешь - что-то не так с твоем ребенком.

Фабиано отвёл взгляд, почесал затылок и, пожав плечами, неуверенно произнёс:

— Ну, у неё это... подростковое. Гормоны, нервы. Ты же понимаешь.

Я скрестила руки на груди, и голос мой стал твёрдым, как сталь:

— Фабиано Матео Элленсфорт, — начала я, намеренно произнося его полное имя. — Я знаю, когда ты мне врёшь.

Он поморщился, вздохнул и на мгновение прикрыл глаза, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше. Потом всё-таки выдохнул:

— Просто... ты же знаешь, как ей трудно. Вливаться в новый коллектив для неё — всё равно что каждый раз надевать маску и делать вид, что всё в порядке. А внутри... внутри она сомневается в каждом шаге. Она боится, что не примут. Поэтому смена школы далась ей тяжело. Но... у неё всё нормально там, честно. Просто... она каждый день просыпается с этой тяжестью на душе и думает: "А вдруг сегодня всё пойдёт не так?"

Он говорил искренне, но я всё равно чувствовала: что-то он недоговаривает. В голосе была натянутость, как будто он сам себе не до конца верит. Я кивнула, не став задавать лишних вопросов — не сейчас. Всё равно я узнаю.

Я взяла чашки и направилась на второй этаж, к комнате дочери. Ступени чуть поскрипывали под ногами, воздух наверху казался плотнее. Я подошла к её двери и тихо постучала.

Молчание.

Я подождала пару секунд и постучала ещё раз, на этот раз чуть громче.

— Заходи... — наконец донёсся приглушённый, недовольный голос. Он был усталый, будто Серафина надеялась, что если проигнорирует меня, я просто уйду. Но я не из тех.

Я вошла.

Комната была в полумраке, только вечернее солнце скользило по ковру через приоткрытые шторы. Серафина сидела на кровати, скрестив ноги, и гладила Солнечную Принцессу — свою пантеру. Та, почуяв моё присутствие, приподняла голову и внимательно на меня посмотрела. Несколько секунд — и её глаза будто признали во мне "свою". Она снова опустила голову и сладко мурлыкнула, принимая ласки своей хозяйки.

— Я принесла чай, — сказала я спокойно, почти мягко, стараясь не разрушить тонкий баланс.

— Я не просила, — отозвалась Серафина, не поднимая на меня взгляд. Голос её был колючим, как ежевичный куст — цеплялся за каждое слово, чтобы только оттолкнуть меня.

Я поджала губы, подошла ближе и поставила чашки на тумбочку возле кровати. Чай всё ещё дымился. Я села рядом, аккуратно, чтобы не вторгаться в её пространство, но всё же быть рядом.

— Я помню, как раньше ты обожала пить чай всей семьёй, — тихо начала я, глядя на дочь. — Ты всегда приносила свои любимые печенья, смеялась, требовала, чтобы чай был крепким, как у взрослых. А теперь... теперь я почти не вижу тебя. А когда всё же вижу — ты стараешься уйти как можно быстрее, будто... будто хочешь исчезнуть из моего мира.

Я говорила спокойно, но внутри всё сжималось. Слова давались с трудом, горло будто сдавило изнутри.

— Это было давно, — бросила она коротко, глядя куда-то в сторону. Холодно. Отстранённо.

Я сжала пальцы на коленях. Сделала глубокий вдох.

— У тебя... какие-то проблемы? — спросила я, стараясь удержать голос ровным. Только тогда Серафина медленно посмотрела на меня. В её взгляде была защита. Настороженность. Как будто я могла причинить ей боль. — Ты изменилась, Фина. — Я чуть наклонилась вперёд, чтобы быть ближе. — Ещё пару месяцев назад ты была весёлой. Ты рассказывала мне всё: что снилось, с кем поссорилась, кого влюбилась... А сейчас ты совсем другая. Закрытая. Тихая. Если у тебя что-то случилось — просто скажи. Я сделаю всё, чтобы помочь тебе. Всё, что в моих силах. Только скажи.

Я смотрела ей в глаза. Искала хоть проблеск доверия. Хоть что-то.

— Всё в порядке, мам, — произнесла она, пожимая плечами. — Просто я уже не ребёнок. Мне интересно не с тобой.

Эти слова ударили больно. Глубоко. Как нож. Она даже не осознавала, насколько жестоко это было для меня. А может, осознавала.

Для кого-то это было бы нормально — подростки взрослеют, хотят свободы. Но для меня... для меня это звучало как предательство. Хотя это не должно быть таковым.

Моя мама умерла, когда я была ребёнком. Я всё ещё скучаю по ней каждый день. Я бы отдала всё, что у меня есть, чтобы снова побыть с ней хотя бы час.

А моя дочь... моя родная девочка... говорит, что ей неинтересно со мной. Я понимала, что это нормально, но приятно всё же было.

Я попыталась выдохнуть, не задохнуться в этой боли.

— Фабиано проводит со мной время, — прошептала я, едва сдерживаясь.

— Проводит, — безразлично ответила она. — Но это не значит, что ему это нравится. Он просто не хочет тебя расстраивать. Поэтому терпит.

Терпит.

Это слово прожгло меня насквозь. Я почувствовала, как что-то ломается внутри. Словно всё то, что я строила годами — любовь, доверие, связь — рассыпалось в пыль.

Я медленно встала с кровати. Движения были спокойными, сдержанными, как у человека, который пытается сохранить достоинство, даже когда внутри всё кричит.

— Мне нужно решить несколько дел клана, — произнесла я ровным, почти отстранённым голосом. — Ужин в восемь. Приготовьте его с Фабиано. Если будет нужно — попросите помощи у Марты.

Я не обернулась. Не могла. Просто вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. Лестница вниз казалась длиннее, чем обычно. Шаги отдавались глухо.

На первом этаже я остановилась, вытащила телефон и быстро написала сообщение:

«Марта, пожалуйста, приедь пораньше. Сегодня приедет Джексон и остальные. Посмотри, чтобы всё было готово.»

Я нажала «отправить» и осталась стоять, глядя в экран. Больше не было сил. Ни говорить, ни думать, ни дышать. Только стоять, как призрак в собственном доме.

Я вышла на улицу, захлопнув за собой дверь чуть сильнее, чем следовало. Воздух был прохладным и свежим, с лёгким ароматом травы и влажной земли после полива. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежно-розовые и золотистые оттенки. Я машинально прошла мимо Луны и Рассвета — двух чёрных пантер, Рассвет – пантера Фабиано. Животные лежали возле ступеней. Они подняли головы, проводив меня внимательными, настороженными взглядами. Их синие глаза будто пытались понять моё состояние. И, кажется, понимали.

Я шла медленно, почти неосознанно. Вдруг до меня донёсся звук — глухие удары, один за другим, резкие, злые. Я обернулась на шум.

Справа от основного здания, чуть в стороне, стояло небольшое строение, внешне похожее на гараж. Там и находился второй спортивный зал — личное пространство Фабиано, его убежище от всего. Именно оттуда доносились звуки. Я сделала пару шагов ближе и заглянула в приоткрытую дверь.

Фабиано. В одной майке и шортах, волосы растрёпаны, руки обмотаны бинтами. Он с силой бил по груше, каждый удар был наполнен яростью. Его движения были резкими, жёсткими. Он словно срывал зло с себя, изнутри, выбивая его в ткань и воздух.

Он вдруг замер, словно почувствовал мой взгляд. Медленно повернулся. Наши глаза встретились.

Я не сказала ни слова. Только молча смотрела на него — и на татуировку, которую не могла не заметить. Она всё так же шла от плеча вверх, к шее — чёткий рисунок скорпиона, тёмный, агрессивный. Мой взгляд задержался на рисунке всего несколько секунд. Я всё ещё смотрела на неё с тем же неодобрением, что и в тот день, когда увидела впервые.

Ублюдок Джонни. Именно он сделал её на пятнадцатый день рождение Фаба. Против моей воли. Против моего ведома. Я до сих пор не знаю, что значит этот скорпион. Фабиано говорит, что это "просто красиво", что "смысла нет", но я чувствую — он врёт. Там что-то есть. Что-то, что он не хочет мне рассказывать.

С его пирсингами я как-то смирилась: ухо, бровь — ничего слишком кричащего. Я пыталась говорить себе, что это фаза. Подростковая. Пройдёт. Но татуировка... Она навсегда. И я была к ней не готова.

Кажется, к восемнадцати он просто станет младшей копией Джонни — с тем же взглядом, тем же образом, с десятками татуировок, кольцами в носу, и вечной тенью в глазах.

Фабиано всё ещё смотрел на меня. Его лицо немного смягчилось. Он выглядел... виноватым. Я не знала, за что именно. За то, что дочь только что сказала мне те ужасные слова? За то, что не может мне помочь?

Я слабо улыбнулась ему. Лишь на секунду. Но мы оба знали — улыбка была фальшивой. И он это понял.

Я развернулась и пошла дальше — к машине. Кожаные сиденья уже немного нагрелись от солнца. Я села, завела двигатель и, не оборачиваясь, выехала с территории. Да, у меня и правда были дела клана, встречи, документы, вопросы по безопасности. Но не сейчас.

Я ехала по улицам, где жизнь кипела как обычно: дети играли в мяч, кто-то выгуливал собак, молодые пары смеялись, не замечая ничего вокруг. И всё это будто происходило за стеклом. Я была рядом, но не внутри. Я — отдельно.

Через некоторое время я оказалась на обрыве. Это место всегда притягивало меня, особенно в моменты, когда душа не справлялась. Я остановила машину и вышла, чувствуя, как ветер треплет волосы и гоняет по телу прохладные волны. Подошла ближе и села на край, свесив ноги вниз.

Передо мной — бескрайняя глубина. Десятки метров вниз, камни, деревья... и тишина. Такая полная, будто мир затаил дыхание.

Я закрыла глаза.

И в этой тишине позволила себе то, чего не могла позволить при детях, при людях, даже при самой себе в доме.

Я заплакала.

Слёзы стекали по щекам, горячие, солёные. Они капали на руки, на джинсы, и я даже не пыталась их вытереть. Мне было больно. Горько. Одиноко.

И я больше не знала, как с этим быть.

Я приехала на этот обрыв не для того, чтобы прыгать. Нет. Уже слишком поздно. У меня слишком много ответственности, чтобы позволить себе даже подумать о «лёгком пути». Люди зависят от меня.. Я больше не могу исчезнуть, даже если захочу.

Но когда-то... давно... всё было иначе.

Мне было четырнадцать. Мир тогда был совсем другим — или, может, я просто не умела смотреть на него правильно. Я пришла сюда, к этому самому обрыву, с одной целью. Тогда у меня не было столько ответственности. Но она была, я просто не замечала её. Казалось, что была только боль. Такая, что невозможно было дышать. Такое одиночество, которое глухо звенит в ушах, как пустая комната.

И тогда моим спасением стал Доминик.

Он не должен был быть там. Никто не должен был знать. Но он знал. Он проследил за мной, он почувствовал. И он не дал мне прыгнуть.

Я до сих пор помню его голос — негромкий, чуть дрожащий, но твёрдый.

Он сказал, что это не конец. Что у меня есть те, кто любит меня, кто хочет, чтобы я жила. Что если я сейчас выберу остаться, то однажды не пожалею.

Я не ответила ему тогда. Я просто села и заплакала.

Но в глубине души... я всё равно пожалела.

Пожалела, что не прыгнула.

Я пыталась снова. Не сразу. Через некоторое время. В другой форме, в другой тишине. Я снова хотела исчезнуть. Но и тогда не получилось.

И теперь, с высоты прожитого, я уже не жалею.

Ни на секунду.

Да, если бы я умерла тогда — я бы избежала многих кошмаров. Я бы не прошла через ту боль, через кровь, через предательство, через разочарования.

Но и...

Я бы не увидела тех мгновений, что делали мою душу легче. Я бы не держала на руках новорождённого Фабиано. Не услышала бы первый смех Серафины. Не провела бы ночи под звёздами, не чувствовала бы вкус настоящей любви — пусть даже краткой. Не узнала бы, каково это — бороться и побеждать, и как это — терять и всё равно вставать.

И всё это... это стоит того, чтобы жить.

Я глубоко вдохнула. Теплый ветер ударил в лицо, будто шептал что-то. Вдруг позади раздался лёгкий шорох — будто кто-то передвинул камешек или вздохнул слишком громко.

Я резко обернулась.

Никого.

Мой взгляд метался в поисках хоть какого-то движения. Но всё было спокойно, почти нереально тихо. Только ветер шумел в траве и листьях, и моё сердце било слишком громко.

Я машинально взглянула на часы.

Без пяти восемь.

Я не заметила, как пролетело время. Словно этот обрыв остановил ход часов.

Осторожно встала, стараясь не оступиться, подошла к машине, но не удержалась — ещё раз обернулась. Казалось... будто здесь кто-то был. Не просто случайный прохожий. А знакомый. Тот, кто наблюдал за мной. Кто понимал.

Я снова выдохнула.

Паранойя. Опять. Надо бы выспаться хотя бы раз в неделю.

Я села в машину, завела двигатель и тронулась с места, оставляя обрыв и свои мысли позади. Дорога обратно домой пролетела как в тумане — мимо огней, вывесок, людей, шума. Всё казалось каким-то далеким, не моим.

Подъехав к дому, я увидела две машины.

Зейд и Джексон уже здесь.

На автомате закрыла машину, прошла через ворота и зашла внутрь. В доме пахло чем-то вкусным — Марта, как всегда, была на высоте. Из кухни доносился звон посуды, смех, голоса. Я прошла в гостиную и сразу увидела картину, от которой сжалось сердце.

Джексон и Хлоя разговаривали с Фабиано. Он что-то рассказывал, делал жесты руками, Хлоя смеялась, Джексон кивал, и всё выглядело нормально. Почти как идеальная семья. Почти.

Зейд стоял чуть поодаль, а перед ним — Серафина.

И она... она улыбалась.

Не натянуто, не из вежливости. Настоящая, искренняя улыбка, от которой её глаза сверкали, а голос звучал звонко. Она махала руками, что-то ярко рассказывала Зейду — и он слушал её, чуть склонив голову.

И это... убило меня.

Она была такой — с ними.

Со всеми.

Кроме меня.

Словно у всех остальных был доступ к той её части, которая для меня давно закрыта. Она дарила им свои слова, свои мысли, свои чувства.

А мне — только стены.

Я стояла в дверях, и ни один из них не заметил меня сразу.

Даже она.

И мне вдруг стало невыносимо.

Я опустила взгляд на пол, где рядом сидела Октавия, а рядом с ней — Эльза и Астрид. Девочки что-то обсуждали, играли с карточками, тихо переговаривались.

И только я одна стояла посреди всего этого, как тень.

Как напоминание о том, что было когда-то, но уже давно потеряно.

— Джулиана! — первой меня заметила Хлоя. Она быстро подошла ко мне, с её лица не сходила счастливая улыбка. Хлоя крепко обняла меня, прижав к себе так, будто не видела целую вечность, и поцеловала в щеку.

Следом подошёл Джексон. Он молча обнял меня, но в этом объятии было столько тепла и родства, что мне стало спокойнее.

Я перевела взгляд на Зейда, который всё это время стоял чуть поодаль и просто наблюдал. Я мягко улыбнулась ему. Он поймал мой взгляд и подмигнул, слегка усмехнувшись уголками губ.

— Джонни всё ещё не приехал? — спросила я, осматривая комнату и замечая, что кого-то явно не хватает.

— Он сказал, что опоздает, — ответил Джексон, бросив короткий взгляд на входную дверь.

— Он просто дотрахивает одну из своих подружек, дела поважнее, как видишь, — с явным раздражением буркнул Зейд, сложив руки на груди.

— Джизейд! Тут дети! — воскликнули Хлоя и Джексон в унисон, бросив на него укоризненные взгляды.

Зейд лишь закатил глаза, совсем не чувствуя вины.

— Сказал так, будто завидуешь, — подколола я, подойдя ближе к брату и склонив голову набок.

— Чему? Тому, что он скоро подхватит ЗППП? — фыркнул Зейд и приподнял бровь, смотря на меня с лёгкой ухмылкой.

Я закатила глаза. Иногда Зейд бывал просто невыносим. Мы все заняли места за длинным столом в гостиной. Кто-то уже наливал напитки, кто-то раскладывал салфетки.

Я оглядела сервировку и задержала взгляд на двух пустых тарелках. На одну из них логично должен был сесть Джонни, но вторая...

— Нет только Джонни... Для кого вторая тарелка? — спросила я, немного растерявшись.

Но никто не успел ответить. Раздался звук открывающейся входной двери. Все инстинктивно повернули головы. В дверях появился Джонни, держа в руке ключи от машины. Но не один.

За ним вошёл тот, кого я меньше всего ожидала увидеть сегодня.

— Доминик! — одновременно воскликнули Фаб и Фина, в голосе которых прозвучала искренняя радость.

Фина соскочила с места, даже не дождавшись, пока он подойдёт, и кинулась обнимать Доминика, крепко прижимая его к себе.

Фабиано встал более сдержанно, но уверенно подошёл и пожал руку Доминику.

Я застыла на несколько секунд. А потом я встала и подошла к Доминику и без слов заключила его в объятия.

— Понятно-понятно, кто у вас тут любимчик, — забурчал Джонни, скрестив руки на груди и покосившись в сторону Доминика, будто бы оскорбился на весь мир.

— Не обижайся, — тут же откликнулась Серафина и быстро подошла к нему. — Просто тебя мы уже сегодня видели, а Доминика не было много месяцев, мы по нему скучали. — Она улыбнулась, обняла Джонни и тихонько добавила ему на ухо: — По секрету ты всё равно мой любимый дядя.

— Она сказала, что я её лю... — взвизгнул Джонни на весь дом, но не успел закончить, потому что Серафина зло толкнула его локтем в бок. Он ойкнул, но тут же расхохотался, даже не пытаясь скрыть довольную ухмылку.

Я покачала головой и повернулась к Доминику. Он стоял с той самой мягкой, немного усталой улыбкой, которая раньше всегда появлялась, когда он приезжал. Глаза его светились, будто и правда был рад вернуться.

— Ты приехал надолго? — спросила я с нетерпением. Внутри всё дрожало — только теперь я поняла, что уже догадывалась, кто следил за мной тогда на обрыве. Вероятнее всего, Доминик был там.

— Как получится, — ответил Доминик, пожав плечами. — Но надеюсь, что да. А что, так уж сильно соскучилась? — усмехнулся он, поддразнивая, но с теплом в голосе.

— Конечно, — произнесла я тихо и шагнула к нему, чтобы ещё раз обнять. С каждым годом он становился мне всё ближе. Уже давно Доминик был для меня не просто старый друг — он был брат. Надёжный, верный, незаменимый. Он поддерживал меня в труднейшие моменты, вытаскивал из боли, закрывал собой, когда было страшно.

Он был рядом, когда не было никого. Он смеялся вместе со мной, когда я думала, что никогда больше не буду смеяться. Он проводил с Фабом и Финкой столько времени, что порой окружающие принимали его за их настоящего отца. И ведь правда — по сравнению с Ашером, Доминик был больше отцом для моих детей. Так же как и мои братья. — Я очень рада, что ты вернулся, — сказала я, отпуская его. — Мне тебя не хватало.

— О, это я уже слышал, — хмыкнул он, подмигнув. — Джонни говорил, что ты каждую ночь плачешь в подушку, потому что, как он меня назвал... ага, «блондинистая подружка» уехала.

Я мгновенно метнула на брата убийственный взгляд. Джонни отступил на шаг, но продолжал ухмыляться, явно наслаждаясь эффектом.

— Не сомневайся в правдивости его слов, — фыркнула я, скрестив руки. — Я действительно не могу справиться без своего друга... и телохранителя. — Саркастично добавила я, но в глубине души знала — и правда скучала. Сильно.

Мы подошли к столу, и Доминик первым делом тепло пожал руку Джексону и Зейду. Они обменялись короткими, но уважительными взглядами. Затем он обнял Хлою, крепко, с легкой улыбкой на лице. После этого его взгляд скользнул по детям — он дружелюбно им улыбнулся, кивнул каждому по очереди и, наконец, уселся за стол.

Мы начали ужинать. В воздухе витал аромат запечённого мяса и специй, и на мгновение казалось, что вечер обещает быть спокойным. Доминик начал рассказывать о своих последних поездках — он бывал в разных штатах, где занимался поиском древних артефактов, нужных для клана Элленсфорт. Кроме того, он участвовал в ряде конференций и мероприятий, где представлял наш род. Его рассказы были захватывающими: он упоминал о старинных книгах, найденных в подземельях, странных картах, зашифрованных письмах и таинственных символах, которые до сих пор никто не может расшифровать.

Фабиано сначала молча ел, не особо вникая в разговор. Его телефон лежал рядом на столе, и вскоре на него пришло первое сообщение. Он даже не обратил на него внимания — просто продолжил ужин. Затем пришло второе сообщение, потом третье, и вскоре уведомления начали приходить одно за другим, с характерным виброзвуком, раздражающе нарушая покой.

Наконец телефон завибрировал снова — теперь уже с входящим звонком. Фабиано взглянул на экран, и его лицо заметно изменилось. Он нахмурился, почти сразу же встал из-за стола, бросив быстрый взгляд в сторону Серафины, а потом направился в другую комнату, принимая звонок. Мы все переглянулись, чувствуя, что что-то произошло. Лично я почувствовала, как тревога прошлась по спине.

Сидевшая рядом с ним Фина не смогла сдержать лёгкой, почти довольной ухмылки. Она сидела рядом с Фабом, а значит видела, кто звонил. Но делала вид, что всё в порядке — продолжала есть, ловко пряча свою реакцию за спокойной маской.

Прошло всего несколько минут, и Фабиано вернулся в гостиную. Но теперь он выглядел иначе — испуганным, растерянным. Он остановился в дверях, переводя дыхание, и, глядя прямо на меня, сказал с надломом в голосе:

— Мне звонила Рафаела... она сказала, что её отец мёртв.

В комнате повисла мёртвая тишина. Мы с трудом осознали, что только что прозвучало.

— Мейсон Пемброк мертв? — первой нарушила тишину Хлоя. Голос её дрогнул.

Фабиано кивнул. Медленно. Тяжело.

— Что случилось? Как это произошло? — спросил Джексон, вставая со стула, словно готовый к действию.

— Я не смог толком понять, — ответил Фабиано, опуская взгляд. — Рафа была в панике, она плакала, почти кричала. Всё, что я успел разобрать — это то, что её отец мёртв. Она была в шоке, почти не могла говорить связно...

Фина тут же вскочила с места, подошла к нему и что-то быстро прошептала ему на ухо. Фабиано вздохнул и беспомощно пожал плечами, как будто не знал, что сказать в ответ.

Мы снова переглянулись — теперь не просто с тревогой, а с нарастающим ужасом. Что бы ни произошло, это точно было только началом.

— Бедная девочка... — прошептала я, почти не осознавая, что сказала это вслух. Мне действительно было жаль Рафаелу. Не из вежливости, не из сочувствия ради приличия, а искренне, глубоко, до самого сердца. Она была одной из самых добрых, искренних и светлых душ, которых мне доводилось встречать в жизни. Несмотря на юный возраст, она уже сумела сохранить внутри себя ту редкую искренность, которая обычно теряется с годами.

Рафа была ровесницей моих детей — Серафины и Фабиано — и была их близкой подругой. Возможно, для Фабиано даже слишком близкой. Не раз я ловила их взгляды, полные чего-то большего, чем просто дружба. Не раз замечала, как он напрягался, когда кто-то упоминал её имя, как иногда смотрел на телефон, будто ждал от неё весточки. Но я не лезла — это их история, и она должна разворачиваться так, как должна.

Рафаела... Дочь Мейсона Пемброка и женщины, имя которой до сих пор окутано тайной. Все, что мы знали, — это то, что когда девочке исполнился год, Мейсон привёз её в Аллистополь. Оказалось, что одна из его бывших партнёрш скрывала от него беременность, родила в тайне, а затем трагически умерла. Её родственники нашли Мейсона и передали ему его дочь. Он принял Рафаелу. Воспитал. Защищал. Обожал.

Она выросла настоящей красавицей — тонкие черты лица, длинные пшеничные волосы, мягко спадающие на плечи, и те удивительные светло-зелёные глаза, которые казались почти нереальными. С самого детства она занималась фигурным катанием, а позже увлеклась танцами — пластичная, грациозная, будто родилась на сцене. В её движениях всегда было что-то сказочное. Она была не просто наследницей Пемброков, она была их гордостью. Их будущим.

И теперь... теперь она осталась без отца.

Моя грудь сжалась. Но не только от жалости к Рафе. Мысль о её отце — Мейсоне — повлекла за собой другую, более болезненную: Беатриса. Беатриса Пемброк. Женщина, с которой нас связывало слишком многое. Женщина, которую я не видела шестнадцать долгих лет. Женщина, которая когда-то была частью моего сердца.

Я помню, как она уезжала, как я просила её не возвращаться. Она согласилась. Уехала. Сдержала своё слово. Ни писем, ни звонков. Ничего. Пустота. Я часто думала о ней. Слишком часто. Представляла, как она изменилась. Как сейчас выглядит её лицо. Обрела ли она счастье? Есть ли у неё семья? Есть ли любовь?

Но теперь... теперь, когда Мейсона не стало, я знала — она вернётся. Она не сможет не вернуться. И, вернувшись, возможно, останется. Навсегда. А это значило, что всё, что было погребено под слоями времени, снова может всплыть.

Я боялась. Боялась, что, увидев её, мои чувства, которых я так усердно пыталась избавиться, вспыхнут с новой силой. Я знала себя. Знала, как легко могу провалиться в этот водоворот снова. А я не хотела этого. Я не хотела боли, неуверенности, воспоминаний, способных разрывать душу. Я выдохнула, стараясь удержать лицо спокойным.

Я подошла к своим детям — к Фабиано и Серафине. Обняла их крепко. К моему удивлению, даже Серафина, обычно холодная и отчуждённая, обняла меня в ответ так искренне, как не делала уже много времени. Я почувствовала её сердце, прижатое к моему. Мысли на секунду затихли.

— Я обязательно всё выясню, — тихо, но твёрдо произнесла я. — Если Рафе понадобится наша помощь или поддержка, мы будем рядом. Я обещаю. Мы не оставим её одну.

Внутри меня всё горело тревогой, предчувствием грядущего, но вместе с этим я ощущала силу. Потому что, как бы страшно ни было, я знала — мы справимся.

— Я поеду к ней, — сказал Фабиано, не поднимая на меня взгляда. Его голос был полон решимости, и я сразу поняла — переубеждать бесполезно.

— Ты уверен, что это хорошая идея — ехать туда сейчас? — спросила я, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри всё сжалось. — Уверена, там сейчас куча народу, суета, разборки. Это может быть не самым лучшим моментом.

Он на мгновение замолчал, но затем уверенно произнёс:

— Да. Рафа там почти никого не знает. Я не хочу, чтобы она была одна. Ей и так тяжело, я чувствую это. Она может казаться сильной, но я знаю, как ей страшно сейчас.

Я открыла рот, чтобы сказать, что понимаю, что не буду мешать... но не успела — Фабиано уже развернулся и быстрыми шагами направился к выходу. Я провела его взглядом, чувствуя одновременно гордость и тревогу.

Серафина, всё это время молча наблюдавшая за происходящим, слабо улыбнулась. В её глазах мелькнуло что-то нежное, мимолётное, как воспоминание о детстве.

— Любовь делает нас идиотами, — прошептала она с кривой усмешкой, но в её голосе не было злобы, только усталость и что-то почти тёплое.

Я почувствовала, что сейчас редкий момент — тонкий миг, в который она не злится, не отталкивает, не уходит в свои стены. И пока она не опомнилась и не превратилась снова в колючего, обиженного подростка, я шагнула вперёд и обняла её. Крепко. Так крепко, как только могла.

Сначала она застыла, как будто не ожидала этого, но затем её руки медленно обвились вокруг меня, и я почувствовала, как она обняла меня в ответ. Тепло, по-настоящему.

— Я люблю тебя, — прошептала я, прикрыв глаза. Слова сорвались с губ тихо, почти шёпотом, но в них было всё: страх, вина, любовь, надежда.

Серафина молчала несколько секунд, и мне показалось, что сейчас она просто отстранится, как обычно. Но вместо этого она крепче прижалась ко мне и прошептала:

— Я тоже люблю тебя, мам...

И в этот момент казалось, что всё вокруг замирает. Хоть на секунду — мы были просто мама и дочь. Без обид, без криков, без прошлого.

***

Джул

Рука Ашера лежала на моей талии, когда мы прошли на кладбище. Его хватка была почти механической, как будто он просто выполнял супружеский долг, и мне стало от этого не по себе, но это было так привычно. Воздух был тяжёлым, неподвижным, и даже ветер, казалось, боялся нарушить тишину этого дня. Над нами нависло серое небо, и тучи вот-вот должны были пролиться дождём — как будто сама природа скорбела вместе с нами.

На кладбище уже собрались десятки людей. Все в чёрном, кто-то с зонтами, кто-то с цветами. Это были похороны Мейсона. Мейсона, который ещё совсем недавно смеялся на семейных ужинах, спорил о политике и всегда приносил Рафаеле шоколад, даже если она не просила. Его смерть была ударом — громким, шокирующим, как выстрел в упор.

Позади нас с Ашерем шли Фина и Фаб — их лица были напряжёнными, даже угрюмыми. Они почти не разговаривали, словно слова застревали в горле от боли. Джексон с Хлоей стояли чуть поодаль — он держал её за плечи, она крепко вцепилась в его руку. Зейд и Джонни стояли в стороне, и судя по их лицам, обсуждали что-то с явной злостью. Их голоса были сдержанными, но то, как сжаты были кулаки Джонни, говорил само за себя.

Люди оглянулись на нас — на меня и мою "семью". Кто-то даже не скрывал шепота. Они всегда так делали, когда я появлялась с мужем — в их глазах читалось одновременно любопытство и осуждение. Все прекрасно знали, что он больше времени проводит с любовницами, чем со мной. Их взгляды будто говорили: "Вот она, та самая женщина, которую он так открыто предаёт." Но они также знали и то, что дети — не его. Это, в каком-то смысле, защищало меня от их жалости. Меня это уже почти не задевало. Почти.

Я скользнула взглядом по толпе, будто ища что-то — вернее, кого-то. Я чувствовала, что она здесь. Беатриса. Где-то среди этих чёрных силуэтов. Я не видела её, но словно ощущала её взгляд — тяжёлый, пронизывающий, такой знакомый.

Рядом со скамьей стояла Рафа — одна. Маленькая фигурка, сломленная горем. Её плечи были опущены, а глаза опухли от слёз. Где её тетушка? Где Беатриса? Почему она оставила девочку одну в такой момент? Ашер наконец убрал руку с моей талии, и я невольно стряхнула с платья несуществующую грязь с того места, где он меня касался. Он ушёл, как всегда — быстро, холодно, не сказав ни слова. Он ненавидел меня с такой же силой, с какой я его.

– Сходите к Рафе, – тихо сказала я детям. Они кивнули, не задавая лишних вопросов, и сразу направились к подруге. Я осталась стоять на месте, не отрывая взгляда от Рафаелы. Всё внутри меня сжалось от боли за эту девочку. Её жизнь теперь разделилась на «до» и «после».

Я медленно пошла вперёд, обходя людей, перешёптывающихся за спиной. Казалось, весь мир замер. Каждый шаг отдавался эхом в голове. Я подошла к Рафаеле и мягко коснулась её плеча.

– Я очень сожалею о твоей потере. Если тебе что-то нужно — ты только скажи. Я помогу, чем смогу, правда, – произнесла я искренне, стараясь быть рядом, хоть немного уменьшить её боль.

Её глаза были красными и уставшими, а лицо казалось совсем детским в этот момент. Она слабо улыбнулась, как будто из последних сил пыталась быть вежливой.

– Спасибо... – прошептала она, едва слышно. Её тихий голос почти утонул в звуках рыданий и шороха шагов. Фина в этот момент аккуратно обняла её, прижимая к себе, и Рафа чуть-чуть расслабилась, позволив себе опереться на подругу.

Я снова оглянулась.

– Ты ведь не одна здесь? – уточнила я, хрипловато, чувствуя, как сердце отбивает гулкий ритм. Я осматривалась снова и снова, но так и не увидела Беатрису.

Рафа кивнула, моргнув.

– Нет. Тётя Триса здесь, – ответила она.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить, что «Триса» — это Беатриса. Моё дыхание на мгновение сбилось, грудь сжала невидимая рука. Это имя пронзило меня, как тонкое лезвие. Я так давно не слышала его вслух.

– И где она? – спросила я мягко, почти шёпотом, будто боялась, что ее ответ сотрет весь мой внутренний покой.

Рафа лишь молча кивнула куда-то вверх. Я резко выдохнула, сдавленно, на грани паники. Молитва вспыхнула в голове: "Пусть её не будет прямо за мной. Пусть хотя бы не сейчас." Но я знала — знала, что это уже случилось.

Я медленно повернулась. И, конечно же, она стояла там. Почти вплотную. Меньше метра. Настолько близко, что я могла почувствовать её запах — лёгкий аромат жасмина, когда-то любимый мною.

Я замерла. Наши взгляды встретились, и время будто застыло. Все звуки исчезли, как будто нас обернули в кокон тишины.

Она выглядела почти так же, как и в тот последний день, когда я видела её. Те же черты, та же осанка. Только волосы стали длиннее — не каре, как раньше, а теперь доставали почти до груди. Она немного похудела. Щёки стали острее, взгляд — тяжелее.

– Привет, Джулиана, – прошептала она наконец. Словно это слово застряло у неё в горле, и она едва его вытолкнула.

– Привет, Беатриса... – отозвалась я с такой же тишиной. Моё имя на её губах, её имя на моих — это было одновременно нежно, больно й до неприличия ностальгически.

Когда я представляла себе нашу встречу — а я представляла её бесчисленное количество раз — она была совсем не такой. Не среди надгробий, не под свинцовым небом, не с болью, что пронизывает даже воздух. Я видела нас где-угодно. Но не здесь. Не на похоронах её брата.

Глаза Беатрисы были красными от слёз, но в них не было былого огня. Когда-то они были яркими, сверкающими — зелёными с искоркой, которую я так любила ловить. Теперь же они были тусклее, будто погасли. Как будто она больше не верила ни в чудеса, ни в людей.

Мы продолжали молча смотреть друг на друга. Я не могла отвести взгляд. Что-то дрогнуло во мне, какое-то старое, затёртое чувство, запертое глубоко-глубоко внутри.

– Мне жаль... насчёт Мейсона, – выдавила я сквозь напряжение, которое сдавливало мою грудь, не позволяя дышать. Это было сложно. Сложно говорить с человеком, который однажды был для тебя всем.

Беатриса слабо кивнула, опустив взгляд. Её пальцы дёрнулись, будто она хотела что-то сказать, но передумала. Лицо её было спокойным, но я знала это лицо слишком хорошо, чтобы не заметить, как внутри она разрывается.

– Спасибо, – слабо улыбнулась она, почти незаметно, и, не сказав больше ни слова, медленно пошла в сторону центра, туда, где стоял гроб. Её походка была лёгкой, почти воздушной, но в этой лёгкости чувствовалась усталость — не физическая, а та, что накапливается в душе с годами. За ней сразу последовала Рафа, опустив голову, будто тень за своей последней опорою.

Мы с остальными заняли свои места. Молчаливо. Напряжённо. Я оказалась почти в первом ряду, прямо у прохода, и, конечно же, не могла оторвать взгляд от Беатрисы. Она стояла прямо передо мной, чуть сбоку, но достаточно близко, чтобы я могла рассматривать каждый изгиб её профиля, каждую дрожь пальцев, которыми она теребила край рукава.

Слева от меня стоял Джонни. Его лицо выражало откровенное раздражение, а челюсть сжималась так сильно, что я боялась — он сломает себе зубы. Справа была Фина — молчаливая, сосредоточенная, с крепко сжатыми губами, а уже за ней, чуть позади, стоял Фаб. Они все молчали, каждый переживал этот день по-своему.

Рафа подошла к микрофону. Она дрожала, словно лист на ветру, но всё равно не позволила себе сдаться. Её голос прозвучал тихо, но уверенно. Она начала свою речь, рассказывая о Мейсоне — о том, каким он был отцом, каким другом, каким человеком. Она говорила с искренностью, которая не оставляла шанса оставаться равнодушным.

Но я... я почти ничего не слышала. Слова Рафаелы доносились до меня, как сквозь стекло, как будто я находилась в каком-то другом мире. Мой взгляд всё ещё был прикован к Беатрисе. Я ловила каждый её жест, каждый взгляд, каждый вдох. Несколько раз наши глаза пересеклись — короткие, острые моменты, словно вспышки, как удары током. Но каждый раз она сразу же отводила глаза, будто боялась, будто это было слишком.

– Ты можешь так не пялиться? Это похороны, – прошипел мне на ухо Джонни с раздражением, и я вздрогнула, оторвав взгляд на долю секунды.

Он покосился куда-то в сторону и буркнул:

– Что сын, что мать...

Я нахмурилась и, впервые за всё это время, действительно оторвала взгляд от Беатрисы, чтобы посмотреть в ту сторону, куда смотрел Джонни. И, конечно, увидела. Мой сын. Он смотрел на Рафаелу. Внимательно. Долго. Почти так же, как я до этого смотрела на её тётю.

– Типично, – прокомментировала Фина, закатив глаза, и бросила брату что-то едкое, что я даже не расслышала. Но, похоже, Фаб это услышал, потому что его губы дрогнули в лёгкой усмешке.

Рафа заканчивала речь. По её щекам медленно стекали слёзы, но она не вытирала их — просто стояла, держа микрофон, как будто тот был её последней опорой. Когда она закончила, зал погрузился в тяжёлую тишину. Кто-то всхлипнул.

А потом... вышла Беатриса.

Она двигалась медленно, почти плавно, и в этой плавности была такая сила, такая сдержанность, что все тут же затихли. Она подошла к микрофону и на мгновение остановилась. Опустила глаза. Вдохнула. И подняла взгляд.

И этот взгляд снова нашёл меня. Не специально, не нарочно. Он просто... встретился с моим. И не отвёлся. На несколько долгих секунд.

— Я не знаю, есть ли правильные слова для таких моментов, — начала Беатриса, и её голос дрожал, словно держался на последнем из дыханий. Она стояла, сжав лист бумаги, но ни разу не взглянула в него. — Я стою здесь, и мне всё ещё кажется, что ты вот-вот выйдешь из-за угла. Опоздаешь, как обычно. Улыбнёшься, хлопнешь меня по плечу и скажешь, что «не любишь драму».

Её губы дрогнули.

— Но это не шутка. И не драма. Это не спектакль, из которого ты можешь выскочить на финальных титрах и сказать, что просто дурачился. Это — настоящее. Болезненное, невыносимое прощание. А ты знаешь... ты же знал, как я ненавижу прощания. Я в них никогда не была хороша.

Плечи Беатрисы чуть опустились, как будто эти слова отняли у неё силы.

— Мы часто ссорились. До крика, до молчания, до закрытых дверей, до драк. Иногда не разговаривали неделями. Иногда — месяцами. Но несмотря на это, ты всегда был частью меня. Плоть от плоти, голос из моего детства. Ты был со мной с тех самых пор, как мне исполнилось три года, и я не помню ни одного дня в жизни, в котором тебя бы не было.

Она подняла на всех глаза, и на секунду взгляд задержался на Рафе, потом скользнул в мою сторону.

— Ты был моей опорой, когда я падала. И моим самым большим раздражением, когда я не нуждалась в твоих советах. Ты знал, как вывести меня из себя. Но ты также знал, как успокоить. Просто молча сесть рядом. Просто быть. А теперь... я не знаю, как быть без тебя.

Следующее её дыхание было сорвано слезой, которая скатилась по щеке и упала, оставив мокрое пятно на чёрной ткани её платья.

— Знаешь, я всегда думала, что если тебя не станет... я, может быть, испытаю облегчение. Потому что с тобой было сложно. Потому что жизнь без тебя казалась легче. Но теперь, когда тебя действительно нет... легко не стало.

Она опустила глаза и голосом, едва слышным, почти сломленным, продолжила:

— Я зла. Не за то, что ты ушёл. А за то, как ты это сделал. Тихо. Без прощания. Без объяснений. Ты сбежал. Ты оставил меня со всеми этими воспоминаниями, которые больше не с кем разделить. С нашими историями. С фразами, которые понимали только мы.

Она замолчала на несколько секунд, вытирая слёзы. Потом снова посмотрела вверх, в небо — как будто туда, где, может быть, теперь был он.

— Но сейчас я не зла. Я просто... пуста. Понимаешь? Внутри, где раньше был ты — теперь только тишина. И я не знаю, чем её заполнить.

Её руки чуть задрожали, но она справилась с этим. Голос стал тише, будто она говорила не в микрофон, а просто в пространство.

— Если ты меня слышишь... пожалуйста, знай: я прощаю тебе всё. Всё, что ты не успел сказать. Всё, что сделал неправильно. Всё, что было между нами. И я благодарю тебя. За любовь, пусть она и была не идеальной. За защиту, даже когда ты делал это по-своему. За то, что был. Просто был.

Она сглотнула, и по её лицу скользнула ещё одна слеза.

— Я никогда не говорила тебе этого вслух... но я люблю тебя, младший брат. Всегда любила. И всегда буду. Я буду искать тебя в песнях, в лицах прохожих, в смешных фразах, которые ты бы точно прокомментировал.

Она сделала глубокий вдох.

— Но я не говорю тебе «прощай». Нет. Я говорю: «До встречи». Мы ещё встретимся. Где-то там, где снова станем детьми. Где снова будет всё просто. Где ты — опять рядом.

С этими словами Беатриса замолчала. Несколько мгновений стояла перед микрофоном, пока кто-то не шагнул к ней, чтобы помочь отойти. Она кивнула, словно благодарно, и медленно вернулась на своё место.

Я почувствовала, как что-то сжалось внутри меня — так сильно, что дышать стало трудно. От её слов мне стало холодно. Я подумала: а если бы кто-то из моих братьев умер? Если бы я не смогла попрощаться? Не смогла бы сказать то, что не успела? Я не знала, что бы я чувствовала.

Потом наступил тот самый момент. Гроб начали медленно опускать в яму. Деревянный звук, верёвки, сдержанное всхлипывание в толпе. У всех сжались сердца. Воздух стал почти вязким.

Первая лопату взяла Беатриса. Она шагнула вперёд, не колеблясь. Подняла землю и быстро, почти резко бросила её в яму. Глухой звук земли по крышке гроба — и её взгляд задержался. Она не сразу отошла, будто хотела сказать ещё что-то. Только потом медленно вернулась.

Следующей была Рафа. Её руки дрожали, и когда она кинула землю, её губы дрогнули, как будто она едва сдерживала крик. Она подошла к Беатрисе, и та без слов крепко обняла девочку. Наклонилась, что-то прошептала ей на ухо — и я видела, как Рафа кивнула, прижавшись к ней.

Когда очередь дошла до меня, я подошла к краю. Сделала глубокий вдох. Бросила взгляд на Беатрису — и встретилась с её взглядом. Он был пристальным. Почти изучающим. Я почувствовала, как он пронизывает меня насквозь.

Я вскопала землю и бросила её в яму. Земля упала тяжело, звонко. Как приговор.

– Ты был хорошим, – прошептала я, наклоняясь ближе к краю. Мой голос дрожал, и эти три слова дались мне сложнее, чем любая длинная речь. Грудь сдавило болью. Я закрыла глаза, позволяя моменту поглотить меня полностью, и только тогда отступила назад, отпуская последнюю ниточку связи.

Медленно, почти машинально я пошла прочь. Шаг. Ещё один. Воздух был тяжёлым, как будто сам день не давал дышать. Когда я проходила мимо Беатрисы, мой взгляд сам по себе скользнул на неё. Мимолётный. Осторожный. Почти виноватый. Она стояла молча, как вырезанная из камня. И всё же её глаза снова встретились с моими. На миг. Всего лишь на миг. Но этот миг отозвался у меня внутри, как укол.

Я отвернулась. Хотелось уехать. Исчезнуть. Я ненавидела, что посреди горя, трагедии, прощания — я думала только о ней. О том, как она стоит. О том, как не дрожат её руки. О том, как она двигается.

Я сделала ещё несколько шагов и почувствовала, как к моей талии снова прилипла рука. Холодная, властная. Рука Ашера. Он подошёл сбоку, даже не скрываясь, и, глядя прямо на Беатрису, демонстративно прижал меня к себе. Я дёрнулась. Попыталась вывернуться, незаметно освободиться, но всё было тщетно — он делал это нарочно. Специально. Грубо.

Я заметила, как взгляд Беатрисы снова остановился на нас. И в нём — ни тени эмоций. Ни боли, ни злости. Просто пустота. Она тут же отвела глаза, направив их туда, где кто-то продолжал кидать землю. От этой безэмоциональности внутри у меня защемило.

– Ты что творишь? – зашипела я, когда мы немного отошли в сторону, прочь от толпы. – Это похороны. Она брата потеряла.

– Хорошо, что ты помнишь, что это похороны. Тогда объясни мне, почему моя жена пялится на неё, будто мы в стрип-клубе, а не на чьих-то похоронах, – прошипел он, и пальцы на моей талии сжались сильнее. Стало больно. Резко. Физически.

– Ну откуда мне знать, как там смотрят? Это ведь твоя любимая тема. Ты же у нас профи, – прошептала я в ответ, сдерживая крик, и резко схватила его за руку, ту самую, которая больно вжималась в моё тело. – А теперь убери свои руки. – Я сказала это тихо, но с таким льдом в голосе, что сама себе показалась чужой.

– Все знают, что моя жена шлюха, которую поимели почти все, – злобно выдал он, и его голос стал ядреным, ядовитым, как змея, жалящая без предупреждения.

Я побледнела, но не сдалась.

– О, ты у нас, конечно, образец верности и святости. Может, напомнить тебе, что за все эти годы брака я тебе не изменила ни разу? А ты, между прочим, даже фамилии любовниц иногда путал.

Его губы исказила гримаса. Я видела, как внутри него закипает ярость.

– Будто всё это не из-за тебя. Это ты виновата во всём. Ты виновата в смерти Мии, – прошипел он. Эти слова ударили, как пощёчина. Я сглотнула. Почувствовала, как внутри всё оборвалось.

Мия. Это имя нельзя было произносить вслух. Оно будто разрывает воздух. Оно — трещина в нас. Оно — бездна, в которую мы оба летим.

– Мам! – раздался голос. Громкий.

Мы резко обернулись. Фабиано шёл к нам, и по его лицу было видно: он всё слышал. Или почти всё. Злость горела в его глазах, как огонь. Его шаг был уверенным, угрожающим. Направленным исключительно на Ашера.

Муж сразу же отпустил меня, как будто руку обожгло. Его лицо исказилось, но он не сказал ни слова — просто развернулся и ушёл. Быстро. Трусливо.

Фабиано подошёл ближе и, не сводя взгляда с отца, спросил:

– Всё в порядке?

Я сглотнула. Вдохнула. Попыталась выпрямиться.

– Конечно, – напряжённо ответила я. Усилием воли натянула улыбку. – Мы уже, наверное, собираемся домой. Попрощаетесь с Рафой?

Он кивнул, но не сдвинулся с места. Его взгляд всё ещё был прикован к уходящему отцу. Я чувствовала, как внутри него всё кипит. Как он не может отпустить.

– Всё в порядке, – повторила я мягче и положила руку ему на плечо. – Иди.

Он задержался ещё на секунду, будто проверяя, действительно ли всё хорошо. Только потом, с неохотой, кивнул и пошёл прочь, к Рафаеле, к тем, кто был ему по-настоящему близок.

А я осталась стоять, чувствуя, как колени дрожат подо мной. Всё тело гудело от напряжения. А взгляд Беатрисы... я до сих пор ощущала его на себе. Даже если она больше не смотрела в мою сторону.

***

Фина была у себя в комнате. Из-под двери доносился негромкий шум — похоже, она говорила по телефону или смотрела что-то в наушниках. Фаб, как всегда, был активен: сначала пошел в душ, а потом собирался снова вернутся в зал, чтобы продолжить свою тренировку. Проходя мимо комнаты дочери, я внезапно услышала аккорды гитары. Серафина играла, и хотя звук был немного неровный, в нем было что-то настоящее, искреннее. Я слабо улыбнулась.

Её хобби всегда радовали меня: гитара, теннис — всё, что помогало ей выражать себя и чувствовать себя живой. Фаб же, в отличие от неё, выбрал совсем другие пути. Он увлекался рисованием — причём довольно талантливо, — и, конечно же, боевыми искусствами. Меня немного пугало, сколько общего он имел с Джонни. Всё больше черт моего брата проявлялось в нем: тот же мрачный взгляд, та же жажда бороться, та же тишина перед вспышкой ярости. Я боялась, что однажды он пойдет по тому же пути — и начнет участвовать в боях без правил, как когда-то Джонни. Я бы этого не пережила.

Я открыла дверь в свою спальню, думая о чём-то своём, и едва не подпрыгнула, увидев Ашера. Он сидел в кресле у окна, как будто так и должно было быть. Его рука лениво свисала с подлокотника, взгляд был устремлён в никуда.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я резко, не скрывая раздражения.

Он чуть наклонил голову, не отрывая взгляда от окна:

— Это мой дом. — сказал он спокойно, словно это что-то объясняло.

— Это мой дом. — Я специально выделила слово «мой», почти прошипела его. — Напомнить, что он был подарен моим отцом на мое рождение? Так что он только мой.

Я видела, как у него дернулся уголок рта — он хотел что-то сказать, возможно, возразить, но не успел.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату зашла Фина. В руках у неё был телефон, на лице — легкая улыбка.

— Мам, я пойду прогуляюсь с подругами? — спросила она, а потом удивленно посмотрела на отца. — О, привет, пап.

— Да, иди. — ответила я рассеянно, даже не взглянув на неё. Весь мой фокус был сосредоточен на Ашере.

Но Фина не ушла сразу. Она остановилась у двери и выжидающе посмотрела на меня. Я поняла, что она ждёт денег. Вздохнула, подошла к сумке, достала кошелёк, несколько купюр, и протянула ей.

— Спасибо! — Она быстро поцеловала меня в щеку, как делала с детства, и вышла, оставив нас с Ашером в той напряжённой тишине, от которой звенело в ушах.

— Тебе что-то нужно? — спросила я холодно, сложив руки на груди и не пытаясь скрыть раздражения.

Ашер лениво откинулся на спинку кресла, словно вовсе не замечал моего настроя, и с лёгкой ухмылкой ответил:

— Разве я не могу просто остаться в доме, где живёт моя жена и мои дети?

— Как хочешь, — пробормотала я, закатив глаза. Он всегда знал, как вывести меня из себя. Даже когда говорил спокойно, в его голосе чувствовалась насмешка, как будто он смотрел на меня свысока. Я не собиралась устраивать сцену. Просто развернулась и вышла из комнаты, направляясь на первый этаж.

Но, конечно же, он пошёл следом. Я слышала, как его шаги эхом отдавались в коридоре позади меня, и с каждой секундой раздражение во мне только нарастало. Я прошла на кухню, молча подошла к чайнику и включила его, надеясь, что он наконец оставит меня в покое.

Но нет. Ашер открыл холодильник, как будто чувствовал себя здесь полноправным хозяином. Он изучал содержимое, будто выбирал блюдо в ресторане, и, наконец, вытащил контейнер с остатками вчерашнего ризотто. Не удосужившись даже подогреть, он сел за стол и начал есть прямо холодным.

Я наблюдала за ним боковым зрением, продолжая молча наливать воду в чашку. На его лице не прошло и нескольких секунд, как появилась гримаса. Он резко встал, подошёл к мусорному ведру и с отвращением выплюнул еду.

— Это готовила я, так что приятного аппетита, — сказала я с холодной ухмылкой, повернувшись к нему лицом.

Он бросил на меня злой взгляд и процедил сквозь зубы:

— Ты травишь всех жильцов этого дома?

— Фина не ест мою еду, — пожала я плечами. — А Фаба всё устраивает. Он не жалуется.

— Бедный парень... — фыркнул Ашер. — Я представляю, как уничтожен его желудок этой отравой.

Я устало вздохнула, развернулась и указала сначала на плиту, потом на холодильник:

— Хочешь есть — плита там, холодильник — там. Приготовь себе сам. Или позови одну из своих «нормальных» любовниц, вдруг они доставляют еду с собой.

Он замер на секунду, потом подошёл ближе и зло прошептал мне прямо в лицо:

— Вот поэтому я провожу время с любовницами чаще, чем с тобой. Они хотя бы нормальные. Они могут покормить мужчину, а не отравить его.

Я не сразу ответила. Просто повернулась к нему и сдержанно усмехнулась:

— Какие же они молодцы, — медленно проговорила я и в издевательском жесте похлопала в ладоши. — Аплодирую им стоя. Наверняка ещё и стирают за тобой, гладят тебе рубашки и приносят тапочки в зубах.

Я сделала шаг ближе, не отводя от него взгляда:

— Но вот я тебе не кухарка и не горничная. Я женщина, у которой есть своя жизнь. Я умею прокормить себя и своих детей — это те, за кого я в ответе. А ты? Ты уже большой мальчик. Взрослый мужик. Справишься сам. Не умер же у своих любовниц с голоду?

В его глазах вспыхнул гнев, но я больше не собиралась это обсуждать. Просто отвернулась и начала заливать кипяток в чашку.

— Мия бы никогда... — начал он, но не успел договорить. Я резко выдохнула и театрально закатила глаза. У меня внутри всё закипало. Меня начинало раздражать до бешенства, как он снова и снова пытался манипулировать мной её именем. Раньше это цепляло — давило на совесть, пробуждало чувство вины, вины за всё на свете. Но сейчас? Сейчас мне было... наплевать. Абсолютно. До дрожи спокойно.

— Но она мертва, забыл, дорогой? — с ядом в голосе напомнила я ему, смакуя последние слова.

Я видела, как его глаза налились темнотой, как скулы напряглись, как губы сжались в тонкую линию. Он был на грани.

И через секунду он сорвался.

Он резко шагнул ко мне, грубо схватил за горло и сжал пальцы. Я захрипела, от неожиданности дернувшись, но быстро собралась. Паники не было — только злость. Чиста, кристально яркая ярость.

И я знала, что делать.

Резким движением я нанесла удар коленом ему в пах. Он охнул, скривившись от боли, и согнулся, хватаясь за себя. Я отступила назад и вытерла шею, оставляя злой взгляд на нём, как ожог.

— Не забывай, — произнесла я сквозь зубы, — что это мой дом. И ты не смеешь касаться меня здесь. Никогда. Ни пальцем.

Он не отвечал. Только тяжело дышал, держась за живот, но я не собиралась ждать его ответа.

— Ещё раз попытаешься поднять на меня руку — и я её тебе отрублю, ты понял меня? — сказала я тихо, но каждое слово звенело от ярости.

Он молчал.

— Ты понял меня?! — выкрикнула я, и со всей силы ударила его в челюсть. Его голова резко откинулась назад, он пошатнулся, но устоял.

Теперь он смотрел на меня с другим выражением — почти со слезами в глазах, но это были не слёзы боли, это была обида, старая, гнилая и невыносимо тяжёлая.

— Я помню времена, — прошептал он, — когда думал, что ты не такая, как твоя семья. Думал, ты хорошая. Думал, ты — моё спасение.

Я смотрела на него, не мигая, и тихо ответила:

— А я помню, когда думала то же самое о тебе.

Он стиснул зубы.

— Да. Но я стал таким из-за тебя. Если бы Мию не убили...

— Хватит! — крикнула я, не дав ему договорить. — Хватит попрекать меня ею!

Я сделала шаг вперёд. Он снова был в фокусе моего гнева.

— Да, я рассказала Джексону, что ты собираешься сбежать после свадьбы со своей девушкой. Да, я сделала это. Но не потому что желала ей смерти! — моя грудь тяжело вздымалась, а голос срывался. — Я боялась. Боялась, что если ты сбежишь, то утром после брачной ночи, когда мы должны были подписать финальные договоры объединения кланов, тебя не будет. А значит, сделка сорвётся. А значит... погибну я. Мои братья. Все.

Я сглотнула.

— Тоже случилось бы и с тобой. Ты бы умер из-за невыполнение следки.

Я выдержала паузу. Он молчал.

— Поэтому да, я рассказала Джексону. А он — твоей бабке. Но когда вас поймали — убить Мию было её решением. Только её! Ни моим, ни Джексона. Не взваливай на меня грехи, которых я не совершала. Не строй из себя жертву, которой ты никогда не был. Ты выбрал этот путь сам, как и я.

Он ничего не ответил. Просто смотрел на меня, будто впервые видел по-настоящему.

— Если бы ты не рассказала, она была бы жива, — прошипел он мне в лицо, голос дрожал от злобы.

Я резко отступила на шаг и закричала так, что у самой задрожали голосовые связки:

— Да ты хоть слышишь, что ты говоришь?! — Я чувствовала, как внутри все сгорает. — По-твоему, я должна была закрыть глаза на свою жизнь? На жизнь своей семьи?! Просто сесть и ждать смерти ради вашей любви?! Ты был помолвлен со мной, а она — лишь тенью, которую ты прятал в кармане!

Мой голос срывался, но я не останавливалась:

— И если уж говорить честно... если бы вы не решили сбежать, может, она бы и выжила. Но Мия всегда знала, на что идет. Она не была наивной девочкой. Она могла бы быть одной из твоих любовниц, и тебя это бы устроило. Ты бы с ней встречался в тайне и дальше, как со всеми остальными.

— Я мог бы убить тебя сейчас, — прошипел он. Глаза его потемнели, голос стал низким, почти звериным.

Я засмеялась. Не истерично — холодно, зло, с презрением.

— Поверь, не смог бы. — Я медленно подошла ближе. — Но даже если бы попытался — это ничего не изменило бы. Я знаю, когда умру. И я знаю, когда умрешь ты. И, поверь, ты умрешь раньше меня.

Его кулаки сжались. Он молчал, потом резко развернулся и зашагал прочь, но, не дойдя до двери, схватил с тумбы чашку и с яростью метнул её в меня. Я в последний момент увернулась — посуда с грохотом разбилась об стену позади. Один из острых осколков срезал кожу на моей руке. Тонкая алая струйка сразу же потекла вниз, капая на пол. Я посмотрела на свою руку, потом медленно подняла взгляд.

— Сдохни поскорее, — процедил он.

Я даже не вздрогнула. Только усмехнулась уголком губ и, обернувшись, схватила один из бокалов — тот, что подарила нам на свадьбу его бабушка. Хрустальный, с позолотой, как символ «великого союза».

— Встретимся в аду, — произнесла я и швырнула бокал в его спину.

Стекло с глухим звуком ударилось о лопатку, и он резко остановился. Медленно развернулся, лицо было перекошено от гнева. Я ожидала, что он сейчас закричит, сорвётся, подбежит ко мне — но нет.

В этот момент и я, и он одновременно повернули головы влево, к лестнице.

На лестничной площадке стоял Фабиано.

Он был в одном лишь полотенце, волосы ещё мокрые, капли воды стекали по его шее. Он застыл на месте. В его взгляде не было испуга — только холод, разочарование и что-то похожее на злость. Он всё слышал.

Ашер посмотрел на сына, потом на меня, потом снова на сына. И, не говоря ни слова, молча ушёл. Дверь за ним закрылась со стуком, но в доме оставалась гробовая тишина.

Я медленно села на ближайший стул, прижимая салфетку к окровавленной руке, и не сводила глаз с Фабиано. Он всё ещё стоял, не шелохнувшись. Молчал.

И это молчание было страшнее любого крика.

— Он всегда убегает, когда появляюсь я, — спокойно, почти безэмоционально произнёс Фабиано, стоя на верхней ступеньке. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Похоже, он действительно боится угрожать тому, кто не девушка.

Я подняла на него взгляд.

— Я думала, ты уже в зале, — напряжённо произнесла я, хотя понимала, что мои слова — попытка отвлечься от главного.

— Даже если бы я был там, я всё равно слышал бы ваши крики, — отрезал он, не сводя с меня взгляда. Его глаза скользнули по моей руке, и он заметил алую полоску крови. Челюсть Фабиано слегка напряглась.

— Почему ты за столько лет ещё не убила его? — спросил он спокойно, даже чересчур. Я на мгновение растерялась. Его вопрос пронзил меня, как игла. Я смотрела на него, шокированная не столько словами, сколько тем, как спокойно он это сказал. Без эмоций. Как будто говорил о чём-то рутинном.

— Лучше уж жить без отца, чем с таким ублюдком, как он, — добавил он, уже смотря мимо меня.

Я опустила взгляд. Этот разговор ранил меня глубже, чем я ожидала. Долго я думала, что вся его агрессия — из-за потери Мии. Я думала, что спустя время он придет в себя, и станет вновь нормальным. Но он не стал. Поэтому причина, почему я не убила его была другой.

Серафину долгие годы готовили к роли наследницы Ашера. Это был тщательно продуманный план, ради которого приносилось много жертв. Но всё усложнилось, когда стало ясно, что Ашер до сих пор не подписал документы, подтверждающие её статус. И всё было бы проще... если бы она действительно была его дочерью. Но она — не его. И все об этом знали, даже если молчали.

Поэтому всё должно идти строго по шагам: сначала он должен подписать документы. Потом — официальная коронация Серафины. И лишь потом... только тогда... можно будет навсегда закрыть главу под названием "Ашер".

Я вздохнула и мягко ответила:

— У меня есть свои причины. Но поверь, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы он не причинил вам вреда.

Фабиано не отступал.

— Но он причиняет вред тебе, — твёрдо сказал он.

Я подошла ближе, остановилась прямо перед ним на ступеньках. Взгляд в его глаза будто пронизывал меня насквозь.

— Он слишком слаб, чтобы по-настоящему вредить мне, — ответила я с лёгкой усмешкой. — В моей жизни были люди и похуже. Я выжила после них — и выживу после него.

Я протянула руку — ту, что осталась целой — и нежно провела ладонью по его щеке.

— Я взрослая, я знаю, что делаю. Не волнуйся за меня.

Он никак не отреагировал, не сдвинулся с места. Не кивнул, не отвернулся. Просто стоял. Но я знала — внутри он кипит, и это молчание говорило громче любых слёз.

Я поцеловала его в щеку и уже собиралась подняться наверх, чтобы заняться своей раной, когда он позвал меня:

— Мам.

Я остановилась и обернулась. Его взгляд был серьёзным, почти взрослым. Таким зрелым, что сердце защемило.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива. А он... он не даёт тебе счастья.

Я не нашлась, что ответить. Просто стояла, глядя на него. Но он добавил:

— Я не хочу больше его видеть.

Я подошла на шаг ближе, глядя прямо в его глаза:

— Тогда не увидишь. Я разберусь. Он больше не придёт сюда. И ты больше не встретишься с ним. Обещаю.

Он кивнул, коротко и уверенно, и, не говоря больше ни слова, пошёл прочь, скрывшись в коридоре. А я осталась стоять на лестнице — с пылающей рукой, с разбитым сердцем, но полна решимости. Если мой сын хочет мира, я найду способ уничтожить войну.

***

Фабиано

Комната была наполнена темнотой. Лишь тусклая фиолетовая подсветка медленно переливалась на стенах, будто дышала вместе с ритмом музыки. Воздух был тяжелым, пропитанным ароматом лаванды и чем-то ещё — чем-то её. Рафаела.

Мой взгляд был прикован к её силуэту — она танцевала так, будто это последний раз. С закрытыми глазами, отдавшись звукам полностью. Казалось, весь мир исчез, остались только музыка и она. Она не знала, что я здесь, но я почти всегда здесь. Я прихожу к ней каждый вечер, тихо, почти как призрак, растворяющийся в тенях. Она ни разу не заметила.

Сегодня всё иначе. Сегодня я должен выговориться. Я больше не могу носить это в себе. После моей сестры — Рафаела, пожалуй, единственный человек, кто способен понять. Понять по-настоящему.

Песня подошла к концу. Она замерла в позе, будто хотела сохранить момент, а потом медленно подошла к столику, где стояла бутылка с водой. Сделала пару глотков, тяжело дыша. И в этот момент я заговорил.

— Это было красиво, — произнёс я спокойно, но её реакция оказалась бурной. Она подскочила, резко обернулась, ища источник голоса. Её глаза пытались прорезать темноту.

Я стоял в углу, в самом тёмном. Постепенно сделал шаг вперёд, и фиолетовый свет окрасил моё лицо.

— Это всего лишь я, — добавил я, глядя на неё сверху вниз. Спокойно, без угрозы. Просто факт.

— Как давно ты здесь? — спросила она, ошарашено глядя на меня и автоматически поправляя свои длинные, слегка взмокшие волосы.

— Не знаю, может, час, — пожал плечами я, стараясь казаться беззаботным.

— Час?! — она нахмурилась. — Я в это время переодевалась. — Лёгкая паника мелькнула в её голосе.

Я слабо усмехнулся, но ничего не ответил.

Рафаела смерила меня взглядом, в котором читалась смесь ярости, смущения и... чего-то ещё.

— И как часто ты здесь бываешь, когда я не знаю?! — спросила она, стараясь не повысить голос.

— Каждый вечер последние полтора месяца, — признался я. Подошёл ближе и без приглашения опустился на край её кровати, положив руки на колени. Она не остановила.

— Это сталкерство, ты в курсе? — сказала она и скрестила руки на груди. Голос стал холоднее.

— Да, — кивнул я, не пытаясь оправдаться.

— Это незаконно и ненормально, — добавила она, теперь уже чуть злее.

Я поднял на неё взгляд.

— А я никогда не говорил, что следую законам... и что я нормальный. — голос мой был тихий, но в нем не было ни шутки, ни раскаяния.

Некоторое время мы просто смотрели друг на друга. Она всё ещё стояла, а я всё ещё сидел на её кровати. Между нами было слишком много молчания. И слишком много невысказанного.

— Ты прятался столько времени, — сказала Рафаела, глядя на меня пристально, ни на мгновение не отводя глаз. — Почему сегодня показался?

Я вздохнул. Не громко, но тяжело.

— Потому что мне нужно с кем-то поговорить, — просто объяснил я, без пафоса, без театра. Это не был призыв к жалости. Это было как факт.

Рафаела нахмурилась, её лицо потемнело от тревоги. В её взгляде появилось что-то большее, чем просто интерес — там была настоящая забота.

— Что произошло? — спросила она с беспокойством. Она сделала шаг ближе, будто хотела заглянуть мне в душу.

Я провёл рукой по лицу, будто пытался стереть с него всё, что чувствовал.

— Я не уверен... — начал я, стараясь держать голос ровным. — Я не уверен, что ты тот человек, который сможет понять меня сейчас. У тебя ведь только умер отец... Мне не хочется наваливать на тебя свои дерьмовые проблемы, но...

— Элленсфорт! — перебила она, неожиданно резко. Голос прозвучал громко, с хрипотцой от сдержанных эмоций. — Просто скажи, что произошло!

Я не выдержал и чуть улыбнулся. В её крике не было злости — только нетерпение и, может быть, страх. Она была словно огонь — сильная, вспыльчивая, смелая. И именно со мной она позволяла себе быть не идеальной. Это было мило. И чертовски горячо.

— Мои родители... — начал я, опустив взгляд. — Они всё время ссорятся, когда пересекаются. Хотя это случается нечасто. Отец почти не появляется — у него любовницы, вечеринки, самолёты. Всё важнее нас. Важнее мамы. А когда он всё же приходит... иногда он поднимает на неё руку.

Я замолчал. Горло пересохло, как будто слова застряли где-то внутри и не хотели выходить. Я сжал кулаки, ногти впивались в ладони.

— Я думаю... — начал снова и тяжело сглотнул. — Я думаю, что хочу убить его. Точнее... я знаю. Я хочу, чтобы он умер. От моей руки.

Рафаела застыла.

— Ты хочешь убить своего отца? — тихо, почти шёпотом переспросила она, но глаза были широко раскрыты.

Я поднял на неё взгляд.

— Думаешь, я психопат? — спросил, и голос мой был почти спокойным. Я знал, что именно это она могла подумать.

Она слабо усмехнулась, покачала головой.

— Я никогда в этом не сомневалась, — сказала она, и на мгновение мне показалось, что она снова станет жёсткой. Но затем добавила тихо: — Но я не думаю, что это плохо... в твоём случае.

Рафаела подошла ближе. Медленно. В её глазах больше не было страха — только осторожность и заинтересованность.

Теперь я смотрел на неё снизу вверх — я всё ещё сидел на её кровати, а она стояла передо мной. Её фигура казалась выше, сильнее, почти защищающей.

— Ты убивал кого-то раньше? — спросила она, и её голос дрогнул. Лёгкая дрожь в голосе, будто она сама не хотела слышать ответ.

Я медленно кивнул. Один раз. Без слов.

Рафаела отшатнулась не телом — только дыханием. Она не сделала шаг назад, просто замерла, будто мир остановился на секунду.

— Что тогда произошло? — спросила она чуть дрожащим голосом.

Я откинул голову назад, посмотрел на потолок. Потом закрыл глаза.

— Это было зимой, — тихо сказал я. — Я лишь отомстил.

Она хотела что-то спросить ещё. Я это видел. Видел по её взгляду, по тому, как дрогнули её пальцы.

— Отомстил за что? — спросила она, немного склонив голову, внимательно вглядываясь в моё лицо, будто искала хоть тень ответа.

Я отвёл взгляд. Конечно, она имела право знать, раз уж я открылся настолько. Но... я не мог. Не сейчас.

Я отчасти хотел выговориться, выложить всё, как на исповеди. Но другая часть — та, что выжила в аду — кричала: заткнись. Если она узнает — она сбежит. Она будет смотреть на меня иначе. Как на жалкого, слабого, поломанного.

А я не мог позволить себе выглядеть слабым. Ни перед кем. Тем более — перед ней.

Но внутри меня уже всё горело. В памяти всплыли те несколько дней из детства — когда я, семилетний ребёнок, сидел на холодном полу в тёмной комнате, и взрослые мужчины смеялись надо мной, били, плевали, угрожали. Говорили про Джексона. Хотели от него чего-то. Я не знал чего. Я просто плакал, дрожал и звал маму.

Меня нашли. Через несколько дней. Мама и дяди. Они выследили их, но никто не был пойман. Они просто исчезли.

И ночи после этого... всё ещё не закончились. Ни одна.

Кошмары. Крики. Тени в темноте. Иногда я просыпался с криком, как будто мне снова семь.

Год назад мама призналась: её кошмары закончились только тогда, когда она убила тех, кто был причиной её кошмаров.

Я рассказал обо всём дяде Зи. Он не сомневался. Он просто кивнул: «Закончи это». И я закончил. Мы нашли одного из тех, кто тогда был в той комнате. Только одного. Я смотрел ему в глаза... и убил его. Холодно. Чисто. Без сомнений.

Но стало ли легче?

Нет.

Стало хуже.

Кошмары не остались. И вдобавок — я пробудил в себе проклятие. Я не знал тогда, что значит быть наполовину оборотнем. Мама скрывала это от нас. Но после моего поступка — выбора, за который я не пожалел — она рассказала всё.

Как наш настоящий отец был не ведьмаком. Как я и Серафина унаследовали это от него. Как в первую полнолунную ночь я сломался — физически и морально. Как тело ломалось и горело изнутри.

Но для всех вокруг — я просто ведьмак. Просто Элленсфорт. Без лишних вопросов.

Поэтому я не мог рассказать Рафаеле всю правду. Просто не мог.

Я поднял на неё глаза. Она всё ещё ждала.

— Ладно, — тихо сказала она, не настаивая. — Не хочешь — не говори. Твоё право.

Она опустила голову, будто ей было жаль, что я держу это в себе, но она всё равно не отстранилась.

— Но ты уверен, что убийство своего отца — это действительно то, что ты хочешь? — спросила растеряно.

— Да, — ответил я тихо, но с уверенностью, которая не оставляла сомнений.

— И ты не пожалел о своём первом убийстве? — прошептала она.

Я задержал дыхание на секунду.

— Нет, — сказал просто.

Она кивнула. Не испугалась. Не осудила. Просто осталась рядом. И в этот момент — мне этого было достаточно.

— Просто не делай поспешных решений, — тихо сказала Рафаела, снова посмотрев мне прямо в глаза. — Обдумай всё как следует. Твоя мать — не глупая женщина. Если всё действительно так плохо, а она до сих пор не убила его сама... значит, у неё есть свои причины.

Я не ответил, но слегка кивнул. Эти слова застряли где-то внутри, как камешек в ботинке — вроде мелочь, но ощущается при каждом шаге.

— Просто... если тебе или Серафине когда-нибудь понадобится моя поддержка, — продолжила она уже мягче, — я обязательно буду рядом. Как и вы были рядом, когда нужны были мне.

Эти слова пробили что-то внутри. Рафа была искренняя. Та, кто помнит добро. Та, кто умеет отвечать на боль не болью, а теплом. Я снова посмотрел на неё, но в следующий миг — в дверь постучали. Один, два удара — и она тут же распахнулась. Без разрешения.

На пороге стояла Беатриса Пемброк. В руках у неё был поднос с едой. Она молча прошла в комнату и поставила его на ближайшую тумбочку. Её взгляд сразу же упал на меня — холодный, изучающий, напряжённый. Мы с Рафаелой переглянулись.

Меня и вправду пугала эта женщина.

В её глазах было что-то... хищное.

— И что здесь делает мини-Элленсфорт? — сложила она руки на груди. Голос был ядовито-сладким. Мы с Рафа переглянулись снова, как будто искали у друг друга поддержку.

— Я просто зашёл поговорить, — ответил я ровно, сдержанно. Рафа всё ещё стояла почти вплотную ко мне, и я чувствовал тепло её руки.

— Интересно, как ты зашёл, если входная дверь была заперта? — прищурилась Беатриса, шагнув ближе.

— Тётя Триса, он просто зашёл... поддержать меня, — попыталась вмешаться Рафаела, но звучала неуверенно.

— Раз уж он так часто "заходит" к нам, — проговорила Беатриса, всё ещё не глядя на племянницу, — пусть хотя бы делает это через входную дверь.

Последние слова она будто бы прошептала внутрь меня, с лёгким презрением.

— Раз я так часто у вас, можете и вы зайти к нам, — неожиданно выпалил я, сам не до конца понимая, зачем это сказал. Рафаела удивлённо повернулась ко мне, а Беатриса приподняла бровь. — Завтра к нам на ужин можете прийти, — добавил я с нарочитым спокойствием.

Рафа посмотрела на тётю, словно искала у неё одобрения, сама чуть не улыбаясь.

— Я не уверена, что это хорошая идея... — начала Беатриса, но голос её был не таким уверенным, как раньше.

— Ну давай, тётя Триса! — воскликнула Рафаела, умоляюще глядя на неё. — Они не такие плохие, как ты думаешь!

Я видел, как в Беатрисе боролись два чувства — одно хотело отрезать всё сразу, другое сомневалось. Рафа, как всегда, делала невозможное — растапливала лёд.

— Пожалуйста, — добавила Рафа тихо, почти шёпотом.

Беатриса тяжело выдохнула, сдалась:

— Ладно. Мы зайдём. Надеюсь, миссис Ваелус будет не слишком расстроена таким визитом.

— Элленсфорт, — поправил я. Беатриса удивлённо взглянула. — Фамилия моей матери — Элленсфорт, не Ваелус, — твёрдо произнёс я. Без злости. Просто с гордостью. Рафаела посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.

— Хорошо. Миссис Элленсфорт, — сухо согласилась Беатриса. Затем достала телефон, взглянула на экран. — Время уже не детское. Думаю, твоя мама волнуется.

В голосе её звучала тонкая нотка: пора уходить. Почти прямо. Почти вежливо. Почти раздражённо.

— Спасибо за такое гостеприимство, — прошептал я, вставая с кровати.

— Гостеприимство — это когда звали, — с тем же тоном ответила она, не отводя от меня взгляда.

Я медленно направился к выходу, но вдруг заметил, каким было постельное бельё на кровати Рафаелы — розовое. Мягкое, с едва заметным узором.

Я ухмыльнулся.

— Милое бельишко, — бросил я через плечо, не глядя. Рафаела и Беатриса уставились на меня как ошарашенные. Особенно Рафа — она вспомнила, что я был здесь, когда она переодевалась. — Постельное, — добавил я, всё с той же полуухмылкой, и вышел из комнаты.

Уже в следующую секунду я перенёсся домой, в свою реальность.

Как вам глава? Я наконец выпускаю новую главу. Я ввела много новых персонажей, поэтому какие вам понравились? О чем бы хотели узнать больше.