Глава сорок четвертая.

— А... Я... — Абдрашитов растерялся - стал смотреть по сторонам и закусывать губу.

— Да, там просто поступило предложение выступить в клубешнике на разогреве, а в итоге всё отменилось, — Паша пнул Андрея ногой, чтобы он включил не только голову, но и своё обаяние. Он сразу подлетел к парню, стал обнимать.

— Мы же толком не выступали, а тут такое... Как я мог такое тебе сказать...

— Дрюш, ничего страшного, ты чего... — Ваня стоял слегка в недоумении, опустив руки к нему на талию.

— Вот выпустим альбом и начнём концерты направо и налево давать, — тёмный всё так же крепко его обнимал, чуть ёрзал носом по шее и жмурил глаза.

— По-другому быть и не может, — в рассеянности Марголдин глянул на Пашу, а тот лишь пожал плечами. Скрывать что-то такому честному человеку, как Фраев, всегда было сложно. Понятное дело, что язык за зубами он держать умел, ни один секрет не утёк, но когда это касается того, что может буквально разрушить отношения и пошатнуть ментальное здоровье... Паша не решался сказать ни про тот вечер, ни про то, кто его новая девушка. Андрею знать про их с Сашей план необязательно, а Ване подавно. Всё это скорее напоминало игру в «мафию», где ночь за ночью Марголдин пытается вычислить убийцу, но не подозревает, что он прямо рядом с ним. Вся эта ситуация выглядит глупо.

Попадая в свою комнату, фронтмен пропадает в своих мыслях, вязнет в непонятных чувствах и накручивает себя вновь и вновь. Он устало кидает рюкзак куда-то под стол, где уже скопились горы мусора, всяких фантиков и бумажек. Внутри происходит что-то странное. Вроде какого-то предчувствия, что всё не просто так. Только не совсем понятно, насколько это самое предчувствие приятное. Чтобы хоть ненадолго заглушить эти вечные голоса, сидящие глубоко в мозге, он достаёт отцовский коньяк из шкафа в коридоре. Сначала делает два глотка, потом четыре, потом и восемь. Очнулся он уже тогда, когда стоял у открытого окна, держа в руках телефон и, по-видимому, пытаясь дозвониться до Фраева. Его ждать долго не пришлось.

— Вань, что-то случилось? — с ноткой материнского беспокойства проговаривает Паша.

— Есть у... У меня... Такое ебаное чувство, — еле шевеля губами, он сделал акцент на слово «ебаное», — что чёт... Что-то произойдёт...

— Ты чё, в говнище? — гитарист цокнул и недовольно закатил глаза. — Да, Ванёк... Конечно произойдёт, скоро всех взъебём!

— Да нет же... Я не об этом... Андрей странно себя ведёт, а мне от этого очень плохо... Я не понимаю, что мне делать... — Паша проматерился про себя, кашлянул и попытался что-то придумать.

— Слушай... Давай я сейчас подъеду. Посидим на улице, поговорим. Не люблю я всю эту телефонную болтовню. Сможешь до лавки доковылять? — Ваня что-то промычал в трубку, кое-как натянул на себя кроссовки и вышел на улицу, даже не закрыв входную дверь.

Ночь была тёплая. Лето в сентябре, даже. Он сидел на обшарпанной лавочке, на которой они совсем недавно миловались с Андреем. Чувство было такое... Как затишье перед бурей. Что сейчас вот-вот что-то взорвётся. И оно, на самом деле, такое неприятное, что аж плакать хочется. Хочется вырезать себе сердце и вырвать душу, лишь бы его не было. Опять всё идёт не так.

— Пиздец, Вань, ты въёбанный. Ничего ж не нюхал, колол или курил?

— Не-а, но очень хочется, — он залипал в одну точку, говоря абсолютно безэмоционально.

— Да ну, нахуй надо, не думай об этом даже. Так чё случилось-то? — Фраев сел рядом и вытащил из пачки сигарету, закурив. Это всегда означало что-то отнюдь не приятное.

— Не знаю. Как только перевёлся к нам этот пидор, так всё пошло по пизде. Этот ходит сам не свой. На репетиции какую-то хуйню нёс, постоянно поглядывает в его сторону. А меня это бесит. Даже не то, чтобы бесит, а скорее огорчает. Я понимаю, что человек я далеко не самый лучший, но как-то... Обидно что ли... — он забрал сигарету у Паши, не отводя глаз от той магической точки.

— Да, Ванёк, слушай... Не зацикливайся на этом. Ты же сам знаешь, что его иногда мотает. Сколько уже было ссор всяких у вас... Слушай, у вас же там полгода скоро... Может, он к этой какой-никакой дате что-то готовит? М?

– Не знаю. Думаешь он помнит? — Ваня обнял колени и прижал их к себе. На руках из-под рубашки выглядывали свежие порезы.

– Опять ты этой хуйнёй маешься? — Фраев грозно посмотрел на того, но, не получив никакой реакции в ответ, всё же успокоился. — Извини... Ну, помнить-то он должен. Так или иначе, он же хотел этих самых отношений.

– Мне всё чаще кажется, что лучше бы я умер. Знаешь, будто всем легче от этого станет. Он уйдёт к своему этому придурку, вы с Сашей будете жить спокойно, папа не будет во мне разочаровываться, мама успокоится, Кате и так похуй... Алинка, конечно, может расстроиться...

– Вань, ты чего? – Фраев приобнял того, вытирая подступающие слезы. Марголдин прижался к нему, как к своей матери в детстве. Тогда все казалось другим. И папа был чуть более любящим, и Катя не так сильно агрессировала, и мама была такой нежной и ласковой. Приходя с детского сада, где его часто задирали ребята за его кудри, называя «бараном», он подбегал к своей маме, рассказывал про всех тех негодяев, прятался в её объятиях и успокаивался от нежных рук. – Скажу тебе честно, если б не ты, то мы вряд ли бы заобщались с Андреем снова, вряд ли бы когда-то собрались таким составом. Я бы никогда не думал о том, что смогу на серьёзке попробовать себя в музыке. Это ж так клёво, знаешь ли... Ванёк, ты крутой друг, правда. Вот, знаешь, я до нашего с тобой знакомства общался только с Саней. И было стойкое ощущение, что мне не хватает кого-то супертворческого и неординарного. Вот ты - тот самый человек, — он сильнее прижимал к себе плачущего парня, поглаживая его по спине.

– Я не могу больше. Я думаю о самоубийстве всё чаще. Всё ярче продумываю, как конкретно это сделать. Я даже записку уже написал, ну, чтоб на всякий была... — он всхлипнул, – нет никакого смысла жить дальше. От меня одни проблемы, что у тебя, что у Андрея, что у моей семьи. Я просто хочу спокойствия...

– Хочешь, я поговорю с ним? — он кивнул. — Вообще, тебе надо бы как-то разгрузиться... Можем вдвоём напиться, хочешь? — кудрявый помотал головой и сильнее зарылся носом в колени. — Ты из-за этого Дениса так переживаешь? — Ваня опять кивнул. — Да ну, ерунда какая. Мы с Саней с ним разберёмся, это не проблема. А давай я вам с Дроном организую какой-нибудь романтик на вашу годовщину, а? Клёво же?

– Ты серьёзно?... – он аж отодвинулся, выхватив почти дотлевшую сигарету из пашиных пальцев.

– Конечно! Я всё сделаю, ну, мы с Саней, а вы чисто посидите, отметите, так сказать. Может как-то тёть Лену привлечём, она нам точно сможет помочь, — Фраев улыбнулся и похлопал того по плечу. Они долго молчали, смотря кто куда. — А откуда у тебя вообще взялись все эти мысли?

– Не знаю. Кажется, что я что-то делаю не так. Может, двигаюсь не в том направлении, может, Андрей - не тот человек... Или же я не его. Были же хорошие моменты, когда я был, вот, по-настоящему счастлив, а сейчас... Легче умереть, чем пытаться разобраться, — Марголдин достал вторую сигарету и так же томно стал её раскуривать. — Может, я не доживу до выпускного... До всех этих ёбаных экзаменов, может и сразу после школы в гроб залягу...

– Да ну, всех нас переживёшь. А по поводу Андрея... — гитарист ненадолго задумался. — Он всегда таким был. С припиздью какой-то, знаешь. Вот, у тебя отец строгий, а у него его нет. Ну, это как у меня с Саней. Он очень привязан к семье, а я наоборот... Я это к чему. Вряд ли вы друг друга сможете понять в полной мере. Люди мы все разные, как никак... — Марголдин в ответ лишь пожал плечами, медленно закрывая глаза. Никогда один человек не сможет понять другого на все сто процентов. Каждый живёт свою жизнь, у каждого свои проблемы и переживания. Полностью понять другого мы сможем только если проживём его жизнь. А такого в нынешних реалиях мы сделать не можем. Остаётся лишь только гадать, что у кого в голове. На самом деле, нам и не всегда хочется это знать.

Ваня просыпается у Андрея в кровати. Как так произошло - он не помнит. Единственное, что отложилось в памяти - ночной разговор с Пашей.

– Ваня! Как ты себя чувствуешь? — Андрей подбегает к нему, чуть ли не роняя кружку с водой и сразу принимается гладить и обнимать. Марголдин всё в таком же недоумении придвигается ближе, обнимает за талию и прижимается щекой к животу. — Болит что-нибудь? Ты как вообще? — открыв глаза шире, кудрявый замечает свои перемотанные бинтом руки, почти полностью впитавшие в себя кровь. Он отпрянул от парня, проморгался и стал рассматривать бинты более детально. — Ну, не молчи, Вань...

– А что произошло вообще? Я ничего не помню... — Марголдин бросает на того невинный взгляд, поджимая губы. Абдрашитов садится рядом, пытаясь собраться с мыслями. Он долго думал, как бы преподнести события ночи.