Chapter 5.

— Делис, ты пришла!

Я тут же оказываюсь в теплых объятиях чужих рук, и радостно обнимаю Виннифред в ответ, чувствуя такой родной и любимый запах подруги. Она судорожно прижимает меня к себе, шепча что-то восторженным и тихим голосом. Никто даже внимания на нас не обращает: люди, столпившиеся на пристани в ожидании момента, когда нам наконец-то позволят взобраться на борт, заняты своими делами. Добираться до пристани было немного страшно: улицы освещались местами плохо, а местами и вовсе света не было; я дергалась от каждого звука, но, к счастью, никого по дороге не встретила. Благо, в Стохесе с преступностью все в порядке: в городе много солдат Королевской Полиции. 

Но, увидев Виннифред среди стоящих людей, мне от души отлегло. Я не волнуюсь о будущем, если рядом со мной будет она; Винни я готова доверить даже свою жизнь. Наконец-то, спустя долгую и тягучую минуту, подруга отпускает меня, напоследок хорошенько взъерошив волосы, а я возмущенно пытаюсь пригладить их обратно. 

— С минуты на минуту отправляемся, — задорно подмигивает мне Луин, повернув голову в сторону парома.

Ветер легко треплет выбившиеся из косы пряди ее рыжих волос, и она невольно кажется мне такой красивой, такой взрослой и уверенной, что часть ее настоя передается и мне. Я расправляю плечи и чувством киваю головой, понимая, что только это поможет мне слегка взбодриться; время позднее, мне безумно хочется спать. К тому же, признаться, на улице весьма прохладно: кончики пальцев слегка коченеют, поэтому приходится спешно спрятать руки в карманах пальто. Но затем... Я внимательнее присматриваюсь к лицу Виннифред. В тусклом свете фонарей его было плохо видно, но отчетливый алый след на ее веснушчатой щеке высмотреть удается: будто бы след от удара.

— Винни... Т-твоя щека. Откуда это?— я дрожащей рукой аккуратно прикасаюсь к следу, от чего подруга тут же дергается и отступает на пару шагов от меня.

— Ох... Это отец... — бормочет Луин, потирая щеку, а затем более бодро добавляет. — Пойдем! Нас кое-кто ждет!

У меня создается острое впечатление, что она попросту не хочет разговаривать об этом. Девушка, махнув мне рукой, приглашает следовать за ней, а затем быстро идет вдоль пристани, ловко лавируя между людьми.

Я даже ответить ничего не успеваю и просто бегу вслед за ней, ориентируясь на яркие выделяющиеся волосы. Но, когда я замечаю к кому подошла Виннифред, я слегка притормаживаю и неуверенно перехожу на шаг. Виннифред, потирая затылок, что-то объясняет Лизе со слегка виноватой улыбкой. Глаза няни становятся все круглее с каждым словом подруги, а затем она внезапно поворачивает голову, глядя на меня. Я сглатываю и наконец-то подхожу к ним, стараясь выглядеть как можно спокойнее.

— Делис! — слегка удивленно восклицает няня, часто-часто моргая своими густыми черными ресницами. — Ты что, действительно с нами собралась?!

— Привет, Лиза... — неловко откашливаюсь я, перекатываясь с носков на пятки, чтобы слегка унять волнение. — Ну... Видимо, да. Я буду поступать в кадетский корпус вместе с Виннифред. 

Лиза слегка взволнованно прижимает ладонь к своим губам, смотря куда-то в сторону. Виннифред же выглядит абсолютно спокойно и, поймав мой неуверенный взгляд, слегка взмахивает рукой, мол: "не переживай". Да я и не думаю переживать — сомневаюсь, что Лиза встанет у меня на пути; сама же говорила, что всегда будет на моей стороне.

— А твои родители? Они об этом знают? — наконец-то спрашивает Лиза. 

— О-отец мне разрешил, — уклончиво отвечаю я, надеясь, что Лиза не заподозрит подвох.

— Тогда ладно,— женщина вздыхает и откидывает лезущие в глаза пряди собственных волос; кажется, ей и самой не очень хочется докапываться до истины.— Думаю, в моем доме найдется место для всех. Как-то да переживем эти два месяца.

Я непонимающе моргаю, и внезапно кусочки мозаики как-то начали складываться воедино: похоже, Виннифред договорилась с Лизой, чтобы пожить у нее до начала набора. Черт, и почему я раньше об этом не задумывалась? Я была слишком обеспокоена общей картиной, что даже и думать не думала о таких мелких, но важных вещах. Конечно, я прихватила из дома немного денег: понимаю же, что надо на что-то жить до лета. В общей сложности, я лишь пожимаю плечами и замечаю, что какие-то мужчины зазывают людей подыматься на трап лодки.

— Давайте за мной,— кивнула головой Лиза и, подхватив свой чемодан, первой зашагала в сторону трапа, постоянно оглядываясь на нас.

Виннифред для пущей уверенности взяла меня за руку, а я с благодарностью сжала ее ладонь в ответ. Полная луна проливала свой свет на играющие мелкие волны воды в канале. Теперь я была точно уверена, что все будет хорошо, ведь рядом со мной люди, которых я люблю и которым я доверяю.

Дальше будет только лучше.* * * 

Два месяца спустя.

— Ну как, готовы к важному дню?

Задорный голос Криса, сына Лизы, разрывает повисшую на кухне тишину, и я заметно дергаюсь: видать, слишком задумалась о своем. Лезвие ножа больно проходится мне по пальцу, а последняя неочищенная картошка едва ли не выпадает у меня из рук. Приходится со вздохом отложить ее в сторону, на стол, а палец отправляется в рот; я сразу ощущаю стальной привкус крови. Удивительно, что за два месяца подобные ранения стали для меня привычными, хотя раньше, дома, максимум, что я могла себе сделать, так это случайно удариться о мебель.

— Крис, прекращай. Ты уже полдня это спрашиваешь,— закатывает глаза Виннифред, помешивая суп крупной деревянной ложкой.— Волнуешься больше, чем мы сами. Или, может, с нами поступать хочешь?

Я хмыкаю, Крис, сидящий на соседнем стуле и нарезающий овощи, с чувством фыркает. Мы втроем вот уже несколько часов трудимся на кухне, поджидая Лизу: она ушла в город договориться с каким-то знакомым о том, чтобы он подкинул нас с Виннифред в кадетский корпус к полдню. Виннифред, как жест благодарности за то, что Лиза дала нам приют на целых два месяца, решила, что стоит сделать большой обед. 

— Нет-нет-нет, девчата, я не самоубийца,— отмахнулся Крис, а затем, заметив, как Виннифред шутливо замахнулась на него ложкой, поспешно продолжил.— Но я уверен, что у вас все получится! 

Палец, кажется, перестает кровоточить, поэтому я снова приступаю к чистке картошки, краем глаза наблюдая за Крисом и Винни. Крис на самом деле младше меня на год, поэтому рановато ему еще поступать; да и не хочет он от слова совсем, трусишка. Но осуждать я его не могу, мальчишка он неплохой, хоть порой и бывает весьма надоедливым. Особенно его излишняя навязчивость и любопытство проявлялись в первые дни после прибытия, затем как-то да привыкла.

Поверить не могу, что уже прошло целых два месяца с того момента, как я покинула дом. Как отец и обещал, никто меня после этого не беспокоил и не искал, поэтому на душе было спокойно. Несколько раз я писала домой письма, чтобы рассказать, что у меня все хорошо, но бросила эту затею спустя ровно месяц; как-то времени не было, да и не особо-то хотелось что-либо писать. Мы много помогали Лизе по хозяйству, Виннифред нашла подработку в местной библиотеке, я же время от времени подтягивала Криса в учебе. Так же особой морокой был слепой отец Лизы — Альфред. Он стар, но крепок здоровьем; а еще ворчлив и сварлив, хоть в душе на самом деле он довольно добрый. Конкретно сейчас, если судить по громкому храпу, он спит в своей комнате.

Кристофер подымается на ноги и, минуя стол, подходит к небольшому окну, одергивая занавеску. На его блондинистых волосах играют шаловливые солнечные лучики, а зеленые глаза кажутся особо выразительными. Виннифред, мурлыкая себе под нос какую-то веселую мелодию, накрывает кастрюлю крышкой и отряхивает ладони, а затем с довольным лицом опирается поясницей на столешницу. Атмосфера в кухоньке кажется легкой и непринужденной, не хочется думать ни о чем. 

— Мама идет,— говорит Кристофер, поправляя шторку и поворачиваясь к нам. — Вы уже вещи собрали?— Да.

Мы обе в один голос отвечаем утвердительно, а затем переглядываемся с Виннифред. Она улыбается мне, но мне тяжело выдавить улыбку в ответ: желудок скрутился в тугой узел и дышать стало как-то тяжело, когда Крис сказал, что Лиза уже на подходе. А это значит, что вот-вот нам нужно будет уезжать. Гляди, всего какой-то час-полтора, и я уже буду на пороге начала пути к моей заветной мечте. Осознание этого кажется чем-то нереальным, фантастическим; будто я вижу свой сон наяву. И все же мне так тревожно на душе. Справлюсь ли я? Или вылечу на первых же экзаменах? И, что важнее... Смогу ли выжить? 

В последние несколько дней эти вопросы стали волновать меня куда сильнее, нежели несколько месяцев назад. Действительно ли я хочу рисковать жизнью там, за стенами, защищая людей, которые даже имени моего не вспомнят? Или же стоит поступить в Гарнизон или Королевскую Полицию? Где я смогу найти свое место в этом мире? Мои тяжелые мысли прерываются стуком закрывающейся входной двери: на пороге стоит запыхавшаяся Лиза с красным лицом и растрепанными темными волосами. Кристофер тут же подрывается со стула и подбегает к матери, забирая у нее сумки. Та с благодарностью треплет сына по волосам, а затем переводит взгляд на нас с Виннифред.

— Ого! Ничего себе вы тут устроили!— изумилась Элиза, подходя к столу, на котором стоял полноценный обед.

— Нам просто хотелось поблагодарить тебя за все, что ты для нас сделала, Элиз,— улыбчиво отвечает Виннифред, подходя ко мне и опуская свою теплую ладонь мне на плечо. 

— Спасибо огромное,— ярко улыбается женщина, с благодарностью глядя на нас.— К слову, я договорилась с перевозчиком. Он заедет за вами через час.

У меня перехватывает дыхание так сильно, что легкие начинают болеть. И никто в этой комнате, никто в этом доме, никто в этом мире не должен заметить этого. Не должен узнать о моем страхе перед неизвестностью. Я сделала свой выбор, и отступить уже не смогу; отступать— удел трусов.

А я пока что себя к трусам не отношу.

* * * 

Мимо нас медленно проносятся картины жарких степей: жухлая, редкая травянистая, большие рельефные каменные глыбы, местами встречались более крупные зеленые насаждения и небольшие горбики низких гор. Не знаю сколько времени мы уже едем. Когда мы забрались в кузов повозки, у меня напрочь потерялось чувство осознания происходящего. Я помню, как обнимала напоследок Лизу, как пожимала руку Крису, как перевозчик — веселый мужчина с густыми моржовыми усами— что-то рассказывал о кадетском корпусе. 

А затем мы уехали. Легко и просто. Сидя на полу в кузове повозки, подпрыгивая на особо неровной дороге, обливаясь потом от полуденной жары, подставляя лицо свежему ветерку. Время от времени тихо переговариваясь между собой, время от времени обдумывая ближайшее будущее, дрожа или смеясь от предвкушения чего-то неизбежного и желанного одновременно.

— Боишься?— негромко спрашивает Виннифред, когда я в очередной раз чувственно вздрагиваю от собственных мыслей.

Она прекрасно чувствует эту дрожь, ведь я сижу совсем рядом с ней, положив голову на ее плечо. Виннифред же с отстраненным видом листает какую-то книжку, которую, видать, стащила из библиотеки. Я лениво скольжу взглядом по раскрытым страницам, на которых выбиты черными чернилами мелкие буквы. Книга о внешнем мире. Как забавно. И где она только ее откопала? Это же такая редкость, чуть ли не реликвия. Знания об истории человечества, та немногая память о внешнем мире... Они уничтожаются с каждым нем, засыпаются песком времени. Этот же песок бросается в глаза людям, слепит их, заставляет забыть даже и думать о том, что могло бы быть. 

— Боюсь,— глухо вырывается у меня, я подымаю голову с плеча подруги и разминаю затекшую шею. — Глупо, да?

— Нет, не глупо,— пожимает плечами Виннифред, захлопывая книгу и осторожно, трепетно пряча ее в сумку.— Бояться нормально. Но ведь мы столько пережили ради этого момента. Будет жаль уйти, даже не попробовав, верно?

И вправду. Мы отдали многое ради этого пути. Семью, дом, любимых людей, даже частичку самих себя. Высокая плата за высокую цель. Высокая плата за шанс найти свое место в этом мире. Это ли не прекрасно? Прекрасно и опасно, один неверный  шаг— и карточный домик разрушиться. Каждый вздох должен быть осторожным, чтобы не разрушить эту идиллию.

— Да. Ты права,— эхом отвечаю я.— Просто не могу перестать переживать.

— Не волнуйся, я буду рядом с тобой,— подруга щипает меня за щеку, а я тихонько ойкаю, хватаясь за ушибленное место.— Вместе мы справимся!

И мне правда хочется верить в эти слова. Такие светлые и добрые. Виннифред, моя дорогая Виннифред. Как в этом мире ты можешь оставаться такой прекрасной? Самая добрая, самая светлая, самая лучшая. Протягивающая руку помощи нуждающимся, божественна в своей простоте, так близка и далека одновременно. Чем же ты заслужила такую несчастную жизнь, дорогая?

А ведь я никогда не видела твоих слез. Ни слезинки, ни капельки. Не видела, как ты злишься, не видела, как скорбишь. Ты отдаешь миру все самое светлое, что в тебе есть, и прячешь мрак глубоко внутри себя, в пустоте, пряча испачканные в мраке руки за спиной. Как ты можешь быть выше всего этого бедлама, что происходит вокруг тебя? Твоя несчастная семья, жизнь в грязи и нищете, дефицит внимания и любви... Вечные заботы, проблемы, волнения.

Что же ты за человек такой удивительный, Виннифред? Как ты еще держишься?

— А вот и корпус! Подъезжаем!— перевозчик, подгоняя пятнистую черно-белую лошадь, на мгновение оборачивается к нам и подмигивает. 

Я становлюсь на колени и, держась пошедшими в пляс ладонями за борт кузова, выглядываю вперед. И вправду: впереди виднеется высокий деревянный забор, за которым, кажется, есть углубление в рельефе, а еще рядом— огромное огражденное пространство с голой песчаной землей, без какой-либо растительности. Площадка для тренировок, наверное. Еще более сильную дрожь вызывает колючая проволока, натянутая по периметру ограды; устрашающая и опасная на вид.

Неужели в этом месте мне предстоит провести целых четыре года? 

Во рту становится так сухо: то ли от жажды, то ли от бесконечного и отягощающего волнения.

И уже нет пути назад. Да он мне и не нужен.

* * *

Наверное, за всю жизнь я не ощущала такого безумного страха; даже в ту ночь, когда я бежала из дома. Сейчас я чувствую себя такой маленькой и жалкой, что даже по сторонам осмотреться себя заставить не могу; лишь молча пялюсь на свои сапоги, пытаясь справиться с комом в горле, который, кажется, даже дыхание затрудняет. Форма, которую нам выдали, слегка великовата на меня, но не буду же я жаловаться, верно? Это же та заветная форма, о которой я мечтала, не так ли?

Но радости я не ощущаю. Лишь волнение и страх, неприятная и сумбурная смесь. Даже осознание того, что Виннифред стоит почти рядом— нас отделяет лишь одна девочка— не успокаивает меня. Инструктора построили нас и, быстро объяснив простые азы, поспешили скрыться из виду, что очень меня напрягло: не зря же они нас здесь оставили. Мне очень неуютно среди всех этих незнакомых людей. Некоторые выглядят моими одногодками, некоторые кажутся старше— я видела двух довольно внушительных юношей, когда нам выдавали форму. Есть совсем хилые и слабые ребята, от вида которых даже у меня просыпаются порывы жалости. 

Кто-то весело общается и перекрикивается между собой, люди знакомятся, помогают и показывают друг другу, как правильно делать салют, которому нас обучили минут десять назад. Кто-то же держится холодно и отстраненно, на таких ребят смотреть даже страшно; глаза у них пустые, неприятные. Будто эти глаза когда-то видели настоящий ад на земле. А ведь и вправду— здесь есть много ребят, которые пару лет назад бежали из Марии, спасаясь от титанов, теряя свою семью и дом, теряя прежнюю жизнь. 

Девочка, стоящая возле меня, кажется именно такой: стоит едва подвижно, изредка моргает, прикрывает ярко-голубые глаза, откидывает мешающую челку, медленно обводит взглядом стоящих вокруг кадетов. Такая холодная и жуткая, с длинными-длинными и черными, как воронье перо, волосами. Я даже смотреть в ее сторону не очень хочу, а уж сталкиваться взглядами тем более— и так тошно. 

А там, слева от этой девочки, стоит Виннифред. Все такая же веселая и энергичная. Что-то дружелюбно рассказывает стоящему рядом юноше, смеется, хотя даже в ее смехе можно прочувствовать нотки волнения. Все мы здесь немного потеряны. 

— Хей, слушай,— внезапно даже для самой себя я обращаюсь к стоящей рядом со мной брюнетке.

Та пару секунд даже не реагирует, а затем, встрепенувшись, поворачивает голову ко мне, смерив взглядом холодных глаз. Я слегка вздрагиваю, но быстро беру себя в руки; я ведь не сделала ей ничего плохого. 

— Можем поменяться местами, пожалуйста?— продолжаю я, чувствуя, как тяжело говорить из-за внутренних переживаний, граничащих с истерикой и панической атакой. 

Незнакомка задумчиво осматривает меня с ног до головы, я нахожу в себе гордость ответить на ее взгляд. 

— Конечно,— наконец-то кивает она, и я испускаю облегченный вздох.

Такой мелодичный и чистый голос у такой, вроде, неприятной и отстраненной девочки. Бывают же противоречивости в мире. Мы действительно меняемся местами, и уже через пару мгновений я оказываюсь рядом с самым дорогим мне человеком. Виннифред сначала даже не замечает этого, а затем удивленно смотрит на меня, через пару мгновений расплываясь в мягкой, ободрительной улыбке.

Мне будто становиться немного легче рядом с ней. Легче до того момента, пока веселый голосок Винни не замолкает, а сама она не устремляет взгляд куда-то влево. Там, в начале построения, я смутно вижу какую-то высокую фигуру в военном плаще; солнце слепит мне глаза, поэтому рассмотреть что-либо особо не получается. Все разговоры мгновенно стихают, люди начинают выравниваться, боясь даже озираться по сторонам. А мужчина, высокий и угрожающий на вид, продолжает мерно шагать между рядами кадетов, сложив руки за спиной. 

Я могу слышать его голос даже сюда. Громкий, резкий, пробирающий до мозга костей, заставляющий ужаснуться и тысячу раз пожале... Нет. Я не буду жалеть, что пришла сюда. Ни за что. Никакой строгий инструктор не заставит меня пошатнуть мою веру в то, что именно здесь я найду свою судьбу, свое место и призвание. Не заставит ведь?..

Тем временем я краем глаза наблюдаю за тем, как этот мужчина, назвавшийся Кисом Шадисом, приближается все ближе и ближе. Останавливается иногда, что-то спрашивает у ребят и, получив ответ, обливает обильным потоком ругательств и унижений. И так становиться страшно, так жутко и гадостно; ноги начинают вытанцовывать свистопляску от невероятно сильной дрожи, глаза болят и слегка слезятся, а дышать становиться до смешного больно. Я стараюсь не вслушиваться в отрывки разговоров между инструктором и кадетами, стараюсь заглушить испуганные охи или вскрики, стараюсь не слышать, срывающиеся от страха голоса ребят. Потому что понимаю, что ничем не лучше них.

— Эй ты, пацан! 

Голос звучит совсем рядом. Шадис в несколько широких шагов равняется с низким блондинистым юношей. Тот кажется совсем хлипким на фоне этого потрепанного годами воина; Шадис светит лысиной с темной, загорелой кожей, глубокими морщинами на сухом вытянутом лице. И глаза у него такие жуткие-жуткие, янтарные, горящие. Темноволосая девочка, которая пару минут назад показалась мне жуткой, на самом деле ангелок на фоне этого мужчины.

— Да, сэр!— голос дрожащий, но громкий; парень изо всех сил старается не терять самообладания, но невооруженным глазом видно, что это дается ему с непосильным трудом. 

— Ты кто такой?!

— Я Армин Арлерт, из Шиганшины!

Услышав название этого города, я удивленно распахиваю глаза, еще раз осматривая этого незадачливого юнца. Светлая кожа, узкие плечи, большие голубые глаза, отросшие блондинистые волосы. Неужели... Неужели этот человек действительно родом оттуда? Неужели он— выживший? Как же ему повезло. Вырвал свою жизнь, считай, из пасти смерти. И теперь пришел сюда в поисках чего-то. Хотя, может, это единственный выход для него: служба в армии может быть шансом на выживание, если у тебя нет ничего в этой жизни.

— У тебя имя, как у слабоумного. Родители обозвали?!— в голосе Шадиса слышится нескрываемое отвращение, от которого у меня начинает болеть живот.

Откуда столько ненависти и злости к кадетам, которых он видит впервые в жизни? К чему вся эта жестокость? 

— Мой дедушка, сэр! — в голосе блондина слышится какая-то плохо скрытая горечь, нетрудно догадаться, что, должно быть, этого человека уже нет в живых.

Я снова вспоминаю о дяде. Неужели ему в свое время тоже пришлось пройти сквозь подобное? Испытать на своей шкуре все эти унижения, всю эту необоснованную и несправедливую злость? Не то, чтобы меня особо цепляли слова этого человека: все-таки он для меня никто и его мнение не значит ровно ничего, но... Но сам его вид навевает ощутимый кожей ужас. Шадис снова что-то спрашивает Арлерта, добивает какими-то грубыми оскорблениями, но идет дальше. 

И вот. Вот он проходит мимо нас. Умоляю, о Богини, лишь бы он меня не трогал. Такой грозный и устрашающий, заставляющий с невероятными усилиями удерживать себя на ногах, ведь мне правда хочется упать на колени от страха. Его взгляд скользит по Виннифред: она выглядит абсолютно спокойной и невозмутимой, словно из камня вытесана — плечи расправлены, голова ровно, подбородок вздернут. А глаза, зеленые яркие глаза, все еще такие же теплые и приветливые, кажется, что, даже если Шадис к ней заговорит, она улыбнется и заговорит все своим дружелюбным голосом— точно таким же, как и всегда, как и со всеми. Но такие люди ему не интересны, он — как хищная птица, птица-ястреб, кружит над цыплятами, выискивая самых слабых и никчемных, чтобы напасть.

И кто же окажется следующей жертвой его острых и кровожадных когтей?

— Твое имя, бестолочь! Откуда притащилась?!

Перед глазами в одно мгновение все расплылось, когда Шадис останавливается прямо передо мной: на его фоне я кажусь себе такой никчемной; даже острое замечание, слетевшее с уст мужчины я пропускаю мимо ушей. Меня начинает колотить еще более крупная дрожь, трясет, будто в агонии, будто в сильнейшей полуночной лихорадке. А в горле стоит комок: крупный, влажный, мешающий дышать, не то, что говорить. 

Я ловлю на себе не только взгляд Шадиса, а и чужие, незнакомые: теплые сочувственные, прохладные безразличные или же отравленные презрительные. От этого становится так гадко, так противно: то ли от собственной беспомощности, то ли от происходящего вокруг. Неужели я могу сломаться вот так, даже не начав? 

—Будет жаль уйти, даже не попробовав, верно?  

Да, Виннифред, будет жаль. Поэтому я с силой ударяю себя правым кулаком в грудь, а левую руку завожу за спину. Кто-то облегченно выдыхает слева от меня— нетрудно догадаться кто. Кажется, инструктор начинает раздражаться от моего молчания, которое длиться слегка дольше, чем положено; его глаза, такие страшные и яркие, буквально впиваются в меня.

— Мое имя Аделис Ди Марлоу. Я из Стохеса, сэр!

Голос получился чуть тише, чем я ожидала, от чего я слегка расстроено опускаю глаза; нет, ну, а что я ожидала? Что у меня все будет с первого раза получаться? Ха, наивная. Да и... Родная фамилия огнем обжигает кончик языка. Воспоминания о доме все еще кажутся мне неприятными: чувство обиды, сожаления и злости смешиваются в общую смесь, которая разносится по венам с исключительной скоростью. Разве семья должна вызывать такие чувства?

— Вы только посмотрите на нее,— в его голосе слышится неприкрытое, ядовитое отвращение, от которого меня передергивает.— Держу пари, из семейки очередных богатых буржуев! 

— Т... Так точно, сэр,— цежу сквозь зубы я. 

— Даже не отрицаешь. Ну и какого черта ты здесь делаешь?!

Удивительно, но теперь до моих ушей доносятся даже неразборчивые шепотки: как ни как, еще ни один человек, который представлялся до меня, не был родом из Сины. Ну конечно, какой нормальный человек, который имеет возможность жить на территории Сины, решит поступать в кадетский корпус? Что же, к нормальным я себя уже давно не отношу.

Его слова разжигают во мне былое пламя злости: когда же, черт возьми, люди перестанут судить о человеке по его происхождению, вашу ж мать?! Я сглатываю слюну, которая накопилась во рту из-за волнения. Я бы сказала ему все, что думаю, если бы... Если бы я не была такой трусихой. Я не умею отстаивать свое мнение перед незнакомыми людьми, а перед выше стоящими— тем более. Поэтому... Поэтому мне не остается ничего, кроме как подавиться своей обидой, проглотить, захлебнуться, удушиться ею насмерть, тут уж как душе угодно — это только мои проблемы. 

— Я... — я невольно сбиваюсь, но уже через мгновение, сильно зажмурив глаза, выкрикиваю следующую фразу. — Я пришла в корпус, чтобы помочь человечеству!

Мне самой аж тошно от своих приторных слов, но ничего другого я придумать не смогла: не буду же я рассказывать ему о дяде, о том, чего стоила мне возможность стоять сейчас здесь, на этом самом месте. Шадис брезгливо осматривает меня с ног до головы, отчего я наверняка заметно съеживаюсь.

— Богачка, которая хочет помогать людям? Большего бреда в жизни не слышал. Я уже начинаю считать дни до того момента, как ты убежишь отсюда, поджав хвост,— одарив меня напоследок прожигающим насквозь взглядом, он продолжает свой путь вдоль рядов перепуганных кадетов.— Неженкам вроде тебя здесь не место.

— Так точно, сэр... 

Я до боли прикусываю нижнюю губу, опуская пустой взгляд себе под ноги. На душе становится тяжело, легкие отказываются регулировать мое нормальное дыхание. Я задыхаюсь, удушенная ядовитыми словами мужчины. И, нет... Меня не волнует сама суть этих слов: я знаю, что я пришла сюда не просто так, не из-за интереса и не из-за глупой прихоти; я знаю, что обязана быть здесь. Моих губ касается глупая, кривая и горькая усмешка.

Да, сейчас я действительно никчемная и бесполезная неженка из богатой семьи, но... Речь Шадиса лишь в очередной раз подтверждает одно: чтобы доказать, что я чего-то стою, чтобы избавиться от клейма, мне придется пройти тяжелый и долгий путь. Ведь все в этой жизни мы получаем, отдав взамен что-то: кровь, пот, слезы.

И я постараюсь добиться признания. Чего бы мне это не стоило. 

Как бы мне не потерять человечность в этой борьбе.

Обращение автора: 

Всем доброго времени суток, на связи Долорем. Хочу, наверное, поздравить саму себя с маленьким юбилеем в пять глав; это было довольно трудно.

Но обращение состоит немножко в другом. Я хочу уведомить, что фанфик так же будет выкладываться на Фикбуке; увы, но на Wattpad-е аудитория анимешников в разы меньше, нежели на Фикбуке, что вызывает ощутимые неудобства.

Так что главы будут заливаться и туда, и сюда.

Ссылка на мой аккаунт: https://ficbook.net/authors/2646942.

Вот такие вот дела.Благодарю за прочтение!

С любовью,Долорем.