Chapter 4.

Почему человеческая природа такая ненормальная и непонятная: мы можем часами разглагольствовать о предстоящем выборе, но, столкнувшись с ним лицом к лицу, быть в полной рассеянности. Сколько я себя помню, я всегда хотела вступить в кадетский корпус: приносить пользу человечеству, сражаться плечо к плечу с моим дядей, доказывать всем и в первую очередь самой себе, что я чего-то стою. Что я не просто пустышка из богатенькой семьи.

Теперь же я не знаю, что мне делать. Не знаю, как поступить. А времени остается все меньше и меньше. Когда я вернулась в кофейню, то не проронила ни слова: Широ с Ником и без того были заняты увлеченным разговором. Широ не терял возможности похвастаться своей новой легионерской формой, на которую мне было так горько смотреть, а Ник лишь вежливо поддерживал разговор. Я же молча пила чай с каким-то шоколадным десертом, и размышляла о своем, чувствуя, как дрожит чашка в моих руках: ладони дрожали, словно сама земля подо мной тряслась.

Какая дорога, какое решение будет для меня верным? Чего я действительно хочу от этой жизни? Если я уйду, то что со мной станет? А что, если останусь? Буду ли я довольна? 

Нет, не буду, это я знаю точно. От каждой чертовой мысли об этой сытной дворянской жизни, за которой так маниакально гонится моя семья, меня воротит. Ведь мы не живем — мы попросту существуем, в то время, как другие люди вынуждены выживать. И все почему?! Лишь потому что им не повезло родиться в более обеспеченной семье? Или потому что им не повезло родиться в этом мире, где нас уничтожают, как надоедливых жуков; каждый день, все больше и больше, все беспощаднее и беспощаднее, земля впитывает в себя ещё больше крови. Конечно, проще ведь прикрываться, прятаться за стенами, жалко и трусливо, хотя даже здесь мы медленно деградируем и умираем. А те люди, которые пытаются хоть что-то сделать, зовутся "ненормальными", "нахлебниками" и "тратой продовольствия"! Как ироничен этот мир!

От этой мысли я раздражаюсь еще пуще и с чувством ложу вилку с ножом на стол, от чего по столовой разносится глухой стук. Весь ужин мне кусок в горло не лезет, хоть стол и заставлен разнообразными блюдами на дорогой фарфоровой посуде. Николас, сидящий по правую руку, удивленно поворачивает голову ко мне, отец даже не реагирует, а мама... Она подымает на меня осуждающий взгляд. На самом деле, мы очень редко ужинаем все вместе: у отца обычно очень много работы, поэтому он может возвращаться домой аж поздней ночью. Не то, чтобы это меня сильно заботило: с отцом у меня отношения прохладные.

Его интересует лишь его наследник, а то есть Николас. Конечно, родись я мальчиком, думаю, он бы проявлял ко мне чуть больше внимания, а так... Так я ему попросту не интересна. Выдаст меня в будущем замуж за кого-то побогаче — вот и проблема решится. От этого мне становится еще невыносимее: в этом доме я не чувствую себя человеком. Чувствую себя вещью, элементом декора, которым можно управлять, как угодно; будто куколка-марионетка — глазки зеленые, кудряшки каштановые — на ниточках висит, дергай и радуйся. А я не хочу мириться с такой судьбой, путаюсь в этих нитках, зубами перегрызаю, а кому есть дело? 

Ведь я лишь глупый ребенок, который ничего не смыслит в этой жизни, да?

 — Матушка, отец, я хочу поговорить с вами кое о чем поговорить, — слова сами слетают с уст; подбородок непроизвольно вздергивается.

Слова четкие-четкие, уверенные и будто бы стальные; ничто не сможет их согнуть или опровергнуть. Настало время показать родителям, что их идеальная марионетка на самом деле играет в свою игру, танцует свой собственный танец, дебютирует в своей собственной пьесе. Как когда-то говорил мой дядя, это только моя жизнь, и никто не должен пытаться урезать мою свободу выбора. Я не позволю.

— Мы не можем обсудить это попозже, дорогая?— с нажимом произносит мама, намекая, что отцу сейчас не до этого.

А мне плевать.

— Нет, матушка, не можем, — сразу отвечаю я, сцепляя пальцы в замок, чтобы не так сильно нервничать, и выпрямляя спину. 

Говорить становиться немного тяжелее, будто язык не хочет, оттягивает момент, когда я произнесу заветные слова. У меня есть лишь две дороги: остаться или уйти. И, если одна из них меня не устраивает, мне нужно идти по другой, верно? Если я не хочу жизни, которая подобна существованию животных на убой, ешь да спи, называется, то мне нужно что-то менять. И лучше всего начать как раз таки с разговора с родителями. В душе у меня теплиться надежда, что, может быть, они все-таки меня поймут и поддержат, тогда мне было куда легче.

— Я хочу вступить в кадетский корпус, — чуть мягче, но не менее уверено произношу я.

И все будто бы мгновенно затихает: постукивание посуды, различные стуки и скрипы. Все затихло в безмолвии, занемело, остановилось. Мне стало так тревожно на душе, что я даже забыла, что мне нужно дышать: затаила дыхание, даже не позволяю себе моргать. Лишь перевожу взгляд с отца, который все-таки поднял на меня глаза, а затем на изумленную маму. Она побледнела так сильно, что стала походить на ту дорогую бумагу, которую время от времени покупает отец для писем; губы ее сжались в тонкую полосочку, а глаза — точь в точь как у меня — заметно похолодели. От этого взгляда мне стало неуютно, но отступать я была не намерена. Не дождутся.

— Мы уже говорили об этом, Аделис.

Голос у мамы строгий, а мое полное имя неприятно режет слух. Мама сердится, заметно сердится, каждое слово — как лезвие, резкое и холодное, ядовитое и отравленное. Но я за всю жизнь испила столько этого яда, что сейчас он на меня уже попросту не подействует.  

— Значит, поговорим еще раз! — чуть громче произношу я, с вызовом глядя на мать. — Времени осталось всего-то несколько месяцев, а там, гляди, уже и набор откроют. Ты не можешь постоянно избегать этого разговора!

— Потому что нам не о чем разговаривать! — она тоже повышает голос в ответ, от чего мне становится еще страшнее; мама редко выходит из себя, в последний раз это было очень давно, когда она ссорилась с бабушкой, вот только теперь она ссориться со мной.— Я не позволю тебе поступать и точка!

— Но почему?! 

Внезапно чья-то холодная ладонь ложится мне на плечо и слегка сжимает; я могу прочувствовать этот холод даже сквозь ткань платья. Руки Николаса всегда холодные, а сейчас это ощущается особенно остро. Брат смотрит на меня так обеспокоенно и в тоже время осуждающе, что у меня аж во рту начинает горчить от этого взгляда; ну же, прошу, поддержи меня, Ник. Ты единственный, кто из этих людей воспринимает меня всерьез. Ты же и сам знаешь, что такое — мечтать и стремиться к чему-то!

— Это опасно, Делис. Служба — это поле боя, где выживают сильнейшие. Сотни людей гибнут каждый день в войне с титанами, а кто знает сколько из них умирают еще во время обучения! Послушай маму, это не твое сражение.

Эти слова разбирают мне сердце на мелкие осколки. И все-таки он действительно считает меня слабачкой и маленьким ребенком. Я оскорбленно хватаю ртом воздух, грудь судорожно вздымается, но воздух до легких будто бы не доходит. 

— Когда переживаешь, лучше затаить дыхание и сосчитать до трех. Это помогает сконцентрироваться и привести мысли в порядок, утенок. Хорошенько подумай, прежде чем сказать что-то при важном разговоре.  

Слова Виннифред эхом разносятся в голове. Не помню когда и зачем она это мне сказала, но сейчас этот совет очень мне пригодился. Я разочарованно скидываю ладонь Николаса со своего плеча и слегка отворачиваю голову, лишь бы не смотреть на него; до такой степени мне гадко и обидно. Один.

— Это не то занятие, с которым должна связывать свою жизнь леди! Мы стараемся обеспечить тебе безоблачное и обеспеченное будущее, а ты заявляешь, что хочешь оказаться от всего этого ради глупой детской прихоти! 

Мои руки начинаю дрожать от злости. Два.

— Все знают, что наша армия бесполезна, ведь титанов не победить! Это попросту бессмысленно. 

Я ударяю ладонью по столу. Три.

— Конечно! Если все так будут говорить, то оно действительно так и будет! — громко рявкаю я, переходя не просто на громкий голос, а сразу на крик. — Я хочу сражаться рядом с людьми, которые пытаются хоть что-то сделать, а не прячутся, поджимая хвосты, как последние трусы! Будущее за ними, а не за такими, как мы!

— Вы не имеете права говорить, что я непригодна и слишком слаба для этого, даже не дав мне шанса! Это мое решение, и я действительно хочу этого! Хочу сражаться за человечество, за свободу! Это моя жизнь, только мне решать, что делать с ней!

Ах, какие это громкие слова. На самом деле, я прекрасно осознаю, что мои намерения далеко не такие благородные. Я делаю это для себя и только для себя; эгоистичная маленькая девочка, которая признает собственный эгоизм — это определенно что-то новое. Ведь это я не хочу сидеть за стенами, ведь это я бегу прочь от праздной и богатой жизни. Если моих родственников устраивает их жизнь — пусть, я не могу их осуждать, но это все не для меня.

— Ты умрешь! Умрешь как твой дедушка, как твой дядя, как сотни тысяч мужчин и женщин до тебя! Неужели ты действительно считаешь себя исключением, глупая?!— мама дрожащей рукой сжимает переносицу и прикрывает глаза. — Какими словами мне донести это до тебя?! Гилберт, скажи же что-то! Ты же видишь, что мои слова на нее не действуют!

Я перевожу взгляд с дрожащей матери на отца. Он сидит в начале стола и внимательно смотрит на меня. Мне очень хочется скривиться, ведь я не сомневаюсь, что он встанет на сторону матери, хотя я-то знаю, что на самом деле ему все равно на меня. Все равно...

Внезапно, дверь в столовую распахивается, и на пороге появляется запыхавшийся юноша лет двадцати пяти с взъерошенными каштановыми вихрами, узкими черными глазам и забавно вздернутым носом. Судя по сумке, перекинутой через его плечо, и письму, которое он судорожно сжимает в руке, этот юноша— гонец. И нетрудно догадаться к кому он пришел.

— Простите за вторжение! Господин Ди Марлоу, вас вызывают в мэрию! Дело срочное, экипаж уже ждет на улице, подробности в письме! — юноша подбегает к отцу, ступая грязными ботинками по ковру, и протягивает ему письмо.

Отец за пару мгновений ловким движением вскрывает письмо, извлекая из него бумагу, исписанную корявым, неровным почерком. Тёмно-фиолетовые, как и у Николаса, глаза внимательно пробегаются по строкам, затем отец резко кивает гонцу. Юноша тут же бегом скрывается из столовой, быстро попрощавшись, а отец встает из-за стола, поправляя манжеты рубашки и пиджак. 

— Гилберт, неужели ты снова уходишь! — восклицает мама, возмущенно взмахнув руками. — Твоя дочь заявляет, что хочет пойти на верную смерть, а ты даже сказать ничего не можешь!

— Селена, мы поговорим об этом, когда я вернусь, — с нажимом говорит отец, а затем быстрым шагом направляется к выходу из столовой. 

Раздается лишь долгий скрип двери, а затем глухой стук: в столовой остались только я, мама и Николас. Мне даже не грустно и не больно от такого безразличия отца: просто плевать, я всегда знала об этом, он лишь в очередной раз подтвердил мои догадки. Молчание затягивается. Мама молча гипнотизирует взглядом свои руки, Николас смотрит куда-то в окно, поджав губы, а я... А я не смотрю никуда, ведь перед глазами все плывет. Кажется, я заметно переволновалась из-за этого всего.

— Мам, прошу, услышь меня!.. Тебе ли не знать, что значит следовать зову сердца! 

Да, я жестоко надавливаю на вещи, о которых говорить не следует. Моя мама вышла замуж за моего отца, хотя ее родители были абсолютно против их брака; она пошла против воли родителей, поступила так, как считала нужным. Так почему же эта же женщина не может понять то, что пытаюсь ей донести я!

— Это разные вещи! — зло отвечает мне мама, ударяя ладонью по столу и заставляя меня слегка вздрогнуть. — Нет, Делис, нет и еще раз нет! Ты слишком мала, чтобы понять такие серьезные вещи! Ничего, когда-то еще спасибо мне скажешь...

 — Действительно, Дел, это глупая затея, — качает головой Николас. 

От этих слов меня начинает трясти, словно в лихорадке. Мои слова, все то, что я пытаюсь ей сказать... Для нее это просто пустой звук. Бессмысленный лепет новорожденного малыша. И что я, черт возьми, пытаюсь ей доказать?! Вскакиваю на ноги и с силой отодвигаю стул. Хватит с меня этого. Хватит с меня чужих указаний, хватит с меня того, что все решают, что для меня лучше, даже не зная, чего я хочу на самом деле. 

Я в этом доме никто. Никогда не была и не буду кем-то.

— Если мои слова для вас ничего не значат, мне не о чем с вами разговаривать! — громко фыркаю я, уже подойдя к двери и положив на серебренную ручку свою дрожащую ладонь. — Хотя, ничего удивительного в этом не вижу, матушка: ты никогда не прислушивалась к моим словам. А вот от тебя, Николас, я подобного не ожидала.

Мы сталкиваемся взглядами. Я никогда и подумать не могла, что мне будет так противно смотреть в эти глаза. Никогда не думала, что этот человек может так подло и коварно предать меня, просто встав на другую сторону конфликта. На душе стало тоскливо и очень больно, но я лишь фыркнула и, громко хлопнув дверью, удалилась из помещения.

* * *

Мне так непривычно носить что-то помимо платьев. Плотные штаны, короткие кожаные ботинки, теплый свитер из овечьей шерсти, длинное слегка потрепанное пальто, шарф. Я ступаю по коридору едва слышно, боязно сжимая руками ремень моей сумки. Она легкая, ведь в ней лежит не так и много всего. Мои шаги скрадываются за счет ковра лежащего на полу. Проходя мимо зеркала, висящего на стене в тяжелой деревянной оправе с вычурной резьбой, я краем глаза улавливаю собственное отражение.

Вроде как, ничем не отличаюсь от обычных горожан: точно такая же обычная девочка, но некоторые черты все же заметно выделяются. Собранные в хвост на затылке каштановые волосы, бледная и мягкая, неестественная для людей, которые тяжело работают, кожа, лихорадочно бегающие зеленые глаза, довольно качественная одежда, даже не смотря на то, что это самые старые вещи, которые мне удалось отрыть в своем гардеробе. 

Так странно ступать по собственному дому, осознавая, что я не знаю, когда мне выпадет возможность вернуться сюда снова. По моему телу пробегается нервная дрожь, когда часы отбивают одиннадцать часов ночи: громкая дробь разносится по всему дому, будто преследуя меня, будто пытаясь отговорить. Но нет, я все решила для себя. Мне здесь не место.

Вот я уже и возле выхода. Дом кажется таким мрачным и темным в ночном полумраке. Держась за ручку двери, я, возможно, в последний раз осматриваю пустующий коридор. Родители узнают о том, что я ушла лишь утром: я предусмотрительно оставила письмо с объяснениями в моей комнате. Все-таки, как бы то ни было, они мои родители — у меня есть элементарная жалость и приязнь к ним, даже не смотря на их наплевательское отношение ко мне.

Вздыхаю и уже собираюсь выходить, как вдруг ручка нажимается сама по себе: я едва успеваю отскочить от двери, чтобы не столкнуться с отцом. Черт возьми! Душа сразу уходит в пятки, а ноги сами по себе пятятся на пару шагов назад. Вот тебе и идеальный план побега: я совсем не учла то, что отец может вернуться в любой момент, а не утром, как я почему-то предположила. Меня колотит нервная дрожь от осознания того, что, все, малышка, наигралась— сейчас он подымает на уши весь дом и тогда мне уж точно несдобровать.

Но нет, отец лишь молча проходит в дом и внимательно смотрит на меня: его лицо не выражает никаких эмоций, и я не могу понять, о чем он сейчас думает; говорят, что исключительная непроницаемость является характерной чертой семьи Ди Марлоу. Жаль, что по мне этого не видно, ведь я более чем уверена, что я сейчас бледна, как смерть.

— Уже уходишь?— произносит отец, ухмыляясь и так и не закрывая за собой дверь; он просто складывает руки на груди и смотрит на меня. 

— Отец, я.... Ты не так все... 

— Я все правильно понял, Делис. Не волнуйся, я не собираюсь никого будить. И останавливать я тебя не собираюсь, — отец быстро обрывает мой невнятный лепет своим четким и уверенным голосом.— Собираешься в кадетский корпус поступать, верно?

У меня пропадает дар речи, я лишь открываю и закрываю рот, не в силах что-то сказать. Не в силах оторвать глаз от этого человека— от моего отца. От этого высокого, стройного мужчины с длинными, слегка вьющимися черными волосами, собранными в хвост. Что же ты за человек такой странный, отец? Почему из всех людей этого дома именно ты — человек, которому, казалось бы, дела до меня нет — даешь мне этот заветный шанс? 

— Да, собираюсь, — коротко отвечаю я, кивнув для уверенности самой себе. 

— Хорошо... — удовлетворенно кивает отец и начинает аккуратными, сдержанными движениями искать что-то в карманах. — Что ты собираешься делать?..

— Сейчас я отправлюсь к пристани, там меня встретит надежный человек, затем отправимся в Трост, — язык у меня уже немного развязался, поэтому говорю я уже более внятно. — Пересидим там до лета, а там уже и набор откроют.

Отец снова кивает, а я неловко переминаюсь с ноги на ногу: быть может, это розыгрыш такой? Разговор с подвохом? Или же он действительно интересуется без задней мысли? Я чувствую себя еще более изумленной, когда отец наконец-то извлекает из кармана пальто маленький складной ножик и протягивает его мне. Я смотрю на вещицу неуверенно — нож странно поблескивает в лунных лучах, проникающих сквозь большое окно. Но все же я нахожу в себе гордость забрать оружие и поспешно спрятать его в сумку; успею еще насмотреться.

— Это нож твоего дяди, — как бы невзначай говорит отец, а меня прошибает дрожь. — Это единственная вещь, которая осталась от него после той вылазки. Мне его передал один из солдат. Береги его.

Я робко киваю, понимая, что время идет: вдруг, если я опоздаю, Виннифред решит, что я струсила, и уплывет без меня?! Нет, бред какой-то, не надо паниковать раньше времени. Я подымаю глаза, чтобы посмотреть на лицо отца. Он улыбается как-то странно и вымученно.

— Ты не сердишься на меня? — задаю странный даже для самой себя вопрос, который обжигает губы.

— Это твой первый сознательный выбор, Делис. Я не могу сердиться на тебя за это, — хмыкает отец и отворачивает голову к окну. — Поступай так, как считаешь нужным. Просто знай, что ты всегда можешь вернуться: это место — твой дом, здесь тебе всегда рады. 

— Но как же мама? Что она скажет на это?

— Не волнуйся, ее я возьму на себя. Никто не будет бегать за тобой по пятам и пытаться уговорить вернуться, если ты сама того не захочешь, договорились? 

И снова кивок с моей стороны, вот только на этот раз я наконец-то схожу с места и делаю несколько широких шагов в сторону двери, не веря своему счастью. Меня переполняет странная благодарность отцу, смешанная со страхом и горечью. Но я не отступлю, ни за что не отступлю. Не тогда, когда я уже вижу тропу, по которой собираюсь идти. 

— Я буду писать,— негромко бросаю я, даже не поворачиваясь.

— Уж постарайся. Буду рад почитать о подвигах рядовой Ди Марлоу.

Я весело фыркаю. Дверь закрывается. Холодный воздух обжигает легкие. Я чуть ли не срываюсь на бег, чувствуя, что если замедлюсь, не смогу ступить ни шагу. Я иду, иду так быстро, как только могу. Оставляю свое прошлое позади, бросаю, сжигаю, убиваю в себе все, что было раньше. Очищаю себя, сбрасываю напускную оболочку.

Дальше — только вперед. Вперед к новой жизни. К новым свершениям.

Вперед к новой мне.

Обращение автора:

Мы неплохо приударили за сегодняшний день, просмотры подскочили.) Рада, что кто-то хоть краем глаза смог увидеть мою работу, большое спасибо. Хотелось бы, конечно, видеть отзывы, но я никого не принуждаю, это дело добровольное. :3

Вот и конец предыстории. В следующей главе будет встреча с канонными персонажами. Неизвестно кто окажется для Делис другом, а кто — врагом. 

На этом, пожалуй, все. Спасибо за прочтение!

С любовью, Долорем.