Chapter 2.

На улице достаточно прохладно. Сильный ветер гоняет по двору опавшие разноцветные листики, подхватывает их и кружит в медленном, тягучем вальсе. Старый, костлявый и сухой дуб скрипит от каждого порыва, будто старик, который жалуется на боль в спине. Воздух кажется каким-то тяжелым и свежим одновременно, ты вдыхаешь его полной грудью и ощущаешь, как прохлада легкой дымкой оседает, клубится, холодит все внутри где-то на дне легких. Взор застилает сильный туман: я не могу увидеть даже ограду сада за белой полупрозрачной стеной. Будто облака с небес свалились. Небо же давно потемнело, сейчас уже поздний вечер; оно впитало в себя тёмно-синий окрас, покрылось блестящими искорками звезд. Молочный лунный свет мягко скользит по кованных поручнях лавочки, на которой я сижу.

Сад нашего поместья очень красив днём, но сейчас, увы, мало что можно высмотреть. Моя мама обожает розы, их у нас растет очень много: маленькие и большие, с шипами и без, цветастые или абсолютно белые, бесцветные и будто выцвевшие. Такие нежные шелковыми лепестками, но одновременно опасные шипами. Мне нравится проводить здесь время, в особенности после насыщенного и тяжелого дня: тишина помогает расслабиться, освободить мысли. Негромкий лай разрывает эту же тишину, и я наконец-то обращаю внимание на сидящего передо мной пса. Фобос очень красивый пёс: большой, поджарый, с длинной чёрной шерстью и забавной вытянутой мордашкой. В наше время иметь собаку в доме — излишняя роскошь; большинство людей не могут прокормить самих себя, что уж говорить о четверолапом друге. Но мой отец очень любит собак, поэтому разрешил оставить щенка, которого принес мой брат пару лет назад. Протягиваю ладонь и нежно поглаживаю Фобоса по голове, ощущая влагу на его шерсти, а он утыкается холодным черным носом в мою перчатку. 

Со вздохом откидываюсь на спинку лавочки: дерево неприятно холодит лопатки даже сквозь ткань осеннего плаща и бархатного коричневого платья, надетого на мне. Скоро наступит декабрь, воздух похолодает еще сильнее. Признаться, я терпеть не могу жаркую погоду, поэтому с нетерпением ожидаю прихода зимы. Внезапно сердце как-то резко сжимается от мысли, которая пришла мне в голову.

— Скорее всего, мама не переживет эту зиму.

Слова Виннифред, сказанные тогда, на кухне, заставляют меня вздрогнуть и поднять взгляд к небу. На душе сразу становится так тоскливо и тяжело. С того разговора прошло почти два месяца, а Винни я видела всего-то пару раз, в городе. Даже Лиза не берет меня с собой, когда частенько бегает в дом Луинов, чтобы проведать Эллу. Лиза говорит, что не берет меня, потому что боится, как бы я не заразилась. Мне не хочется верить в то, что жизнь Эллы может закончиться вот так, просто от болезни. Но самое ужасное — это осознание собственной беспомощности перед происходящим. Я не могу сделать ничего, никакие — даже самые пылкие — слова никак здесь не помогут. Лиза наверняка тратит кучу денег на запредельно дорогие лекарства, но проку с них, видимо, никакого, раз Элле не становится лучше. Невольно вспоминаются слова Винни о смене врача. Интересно, что же произошло с прошлым врачом Эллы? Действительно ли он погиб во время падения Марии?

Это событие унесло жизни множества людей.

Внезапно на мои плечи падает что-то мягкое и теплое, рука инстинктивно хватается за приятную на ощупь ткань, удерживая ее от падения. Под пальцами чувствуются шерстинки меховой накидки, я сильнее закутываюсь в нее, застегиваю пуговички. Так значительно теплее. Брат без слов обходит лавочку и легко садится рядом, закинув ногу на ногу, рука его ложится на спинку лавочки. Половина его лица спрятана в шерсти черного плетеного шарфа, худощавая фигура облачена в серое пальто, изящные пальцы — в кожаные перчатки. Я слегка улыбаюсь, пряча нос в белой шерсти на накидке. Молчание не приносит никакой неловкости, каждый из нас думает о чем-то своем. Между мной и братом шесть лет разницы, порой люди удивляются, как семнадцатилетний взрослый юноша может общаться на равных со своей младшей непутевой сестренкой. Но, к удивлению, у нас идеальные взаимоотношения. Ему я доверяю даже больше, чем доверяю родителям.

— Все в порядке?

Николас слегка оттягивает свой шарф, чтобы сказать эти слова и испустить изо рта маленькое облачко белого пара, которое тут же стремительно поднимается в воздух и растворяется на фоне вечернего неба.

— Да, конечно, — незамедлительно отвечаю я, слегка кивнув самой себе для уверенности.

— Врешь.

Николас слегка ухмыляется, я обиженно фыркаю. Он всегда отличался исключительной проницательностью. Я думала, что такие люди бывают только в книжках: такие, которым стоит только взглянуть на тебя, а они уже знают о тебе буквально все. Но нет, мой брат живой пример такого человека. Иногда он кажется мне слишком идеальным, чтобы быть реальным. Быть может, это связано с тем, что для меня он всегда был и будет непостижимым идеалом: я уважаю его всей душой, но, увы, он не является для меня примером подражания или наследования. Николас Ди Марлоу, обольститель дамских сердец, невероятно остроумный, привлекательный и харизматичный юноша, будущий успешный адвокат, примерный внук, сын и брат, продолжатель рода Ди Марлоу. Этот список из негласных титулов можно продолжать еще очень и очень долго. Он всегда стремится быть лучше всех, старается выглядеть старше и умнее своих лет, прыгает выше своей головы, не замечая, что, возможно, один из таких прыжков закончится полетом в бездну. Порой создается впечатление, что он одержим самой идеей возрождения рода Ди Марлоу так же, как и наша бабушка.

— Как прошла поездка? Что нового в Каранесе?

Мне правда не хочется сейчас разговаривать с ним о том, что меня беспокоит мою душу. Признаться, я вообще стараюсь не рассказывать о том, что мы с Лизой частенько заходим к Луинам. Конкретной причины в этом нет, просто мне кажется, что это в очередной раз выставит меня в неугодном для родственников свете; они же все из себя идеальные дворяне. Николас слегка морщится, потирает глаза.

— Поездка прошла не так хорошо, как хотелось бы отцу. Наш деловой партер в последний момент немного изменил условия сделки. Не в нашу пользу, признаться, но пришлось согласиться, ведь других перспектив попросту нет.

Я понимающе киваю, задумчиво наблюдая за Фобосом, который резвится неподалеку, играя в куче листьев. Мой отец владеет довольно большими, но не особо плодородными плантациями, из которых простой люд получает продовольствие за невысокую плату. В последние несколько месяцев, насколько я знаю, урожай выдался не самым щедрым, из-за чего всплыли различные "подводные камни", которые можно устранить только сделками с союзниками. Отец в этом плане очень строгий и непреклонный человек, бизнес для него не более, чем логическая задачка. Он частенько берет с собой Николаса в различные поездки, чтобы сын смотрел и набирался опыта. И встреча в Каранесе была одной из таких поездок, на которую они уехали два дня назад и вернулись, видимо, только что.

Отец очень хочет, чтобы Николас был похож на него. Все-таки, он старший сын и наследник. Впрочем, ему не о чем беспокоится: Ник и вправду очень похож на отца как внутренне, так и внешне. Те же высокие и острые скулы, впалые щеки, узковатый разрез глаз, худощавое телосложение, недлинные лохматые, но в тоже время изящные волосы цвета вороньего крыла. И этот исключительный цвет глаз. Невероятно красивая мутация организма. Поначалу, если взглянуть на глаза Ника, можно подумать, что они чёрного цвета, но лишь присмотревшись, можно заметить тёмно-фиолетовый отлив. Будто ночное небо на последних аккордах заката. Мне же говорят, что я похожа на мать. Не особо, но похожа. Слишком уж много недостатков, в отличии от моей красивой мамы. Небольшая, но не хрупкая; с выпирающими ключицами и худющими запястьями, но крепкими плечами; с превосходными кудрями тепло-каштановых волос, но острыми, не особо-то и женственными чертами лица; с узковатыми изумрудными глазами в обрамлении недлинных, слегка жидких ресниц. Я далека от идеала красавицы. И я не сказала бы, что меня это сильно заботит, ведь я чувствую себя в своем теле прекрасно, но косые взгляд все равно порой заставляют стыдливо отводить глаза.

— К слову, мы кое-кого встретили в Каранесе. И этот кое-кто очень ждет тебя в доме.

На этих словах я едва ли не подпрыгиваю от радости и, судя по реакции Николаса, который довольно улыбается, даже не глядя на меня, моя догадка верна. Мне даже не хочется предполагать, что это может быть кто-то другой.

Вскакиваю с лавочки и бегу по скользким листьям, едва ли не падая, задыхаясь. Туда, к заветной двери, чувствуя, как радостно трепещет сердце в предвкушении долгожданной встречи.

* * *

— Дядя Льюис!

Самые теплые объятия — это объятия человека, которого ты так давно не видел и встречи с которым жаждал больше всего на свете. Человека, мысли о котором грели душу даже в самый хмурый день, которые дарили надежду на то, что все будет хорошо, если только этот человек будет в порядке. У дяди крепкие руки военного, которые легко подхватывают меня, будто я вешу не больше утиного пёрышка. А я радостно обхватываю его шею в ответ, крепко-крепко, будто не хочу отпускать никогда. Дядя смеется. У него самый приятный смех на свете. Такой же, как у Виннифред, только лучше.

— А вот и наша Розочка!

В гостиной жарко: в стареньком, но зачищенном камине полыхает горячее пламя, которое откидывает томный теплый свет на цветастый ковер. Гостиная довольно небольшая, но уютная: мебель из тёмного дуба, обтянутая алым бархатом, небольшие подушки с забавной бахромой на уголках лежат на креслах и диване. Большой книжный шкаф, старый комод, чайный столик, на которых ровно вытянулись подсвечники и различная мелочевка: от статуэток до ваз или часов. Узкие окна плотно задернуты красными шторами из тяжелой плотной ткани: время от времени можно услышать легкое постукивание оконной рамы, в которую ломиться с улицы сильный ветер.

Краем глаза замечаю, как отец слегка улыбаясь целует маму в лоб, а затем бесшумно удаляется из гостиной: наверняка засядет в кабинете за бумажной работой до глубокой ночи, а утром уедет еще до завтрака. Дядя кружится со мной по комнате, пока мы наконец-то не падаем на мягкий диван. Я с удовольствием устраиваюсь у него на коленях, не сдерживая рвущийся наружу смех. Мама молча наблюдает за своим братом с легкой улыбкой на красивых губах: они с дядей Льюисом немного похожи лицом. Вот только на этом их сходство заканчивается. У дяди загорелая, по-солдатски грубая кожа, светло-голубые глаза, отросшие мутно-русые волосы и легкая щетина. Мама качает головой и, сказав, что сходит за чаем, удаляется из комнаты, оставив нас с дядей наедине.

На дяде светлая мятая рубашка, кое-где грязная, кое-где потертая; поверх нее змеиными полосами обтягивают мускулистое тело ремни и различные крепления. Белые штаны, сапоги из грубой коричневой кожи. Не хватает лишь специально утепленной зимней форменной курточки с такой необычной и заветной эмблемой на спине. Крылья Свободы, да? Курточка предусмотрительно висит на спинке дивана.

— Я так рада тебя видеть! —честно признаюсь я, улыбаясь так сильно, что щеки начинают немного ныть. — Почему ты так долго не приезжал?

— Некогда было вырваться, Делис, —он потирает затылок, беззаботно пожимая плечами. — В Легионе внутренних дел невпроворот, еще и вылазка за вылазкой сверху. Мы вернулись с очередной экспедиции пару дней назад, и нам дали немного времени на отдых.

Звучит, конечно, не очень позитивно, но у меня перехватывает дыхание от одной только мысли о Легионе. Эти люди такие смелые и отчаянные, они продолжают сражаться даже тогда, когда весь мир презирает их и считает лишь пустой тратой налогов и продовольствия. Но ведь они делают так много для человечества! Отдают всех себя, жертвуют своими жизнями ради знаний. Знаний, которые они передадут людям, в которых нет ни капли уважения к легионерам. Иронично и как-то до глупости смешно.

— И как прошла вылазка?

Лицо дяди приобретает выражение истиной задумчивости, а я слегка вскидываю бровь и склоняю голову набок: неужели есть что-то такое, что он не хочет мне рассказывать? Обычно он рассказывает мне много всего, к тому же так красочно, будто я сама принимаю участие в этих событиях. О лесах, в которых растут гигантские деревья, о диких животных, которых в пределах стен не видать. Даже о титанах я знаю по большей части лишь из рассказов дяди, ведь книги не дают нам должной информации об этих ужасных созданиях, которые порабощают нашу нацию в течении многих лет, уничтожая поколение за поколением и заставляя жить выживших в постоянном страхе. Признаться, даже в моей трусливой душонке теснится злость на такую вселенскую несправедливость. Разве человечество действительно сделало что-то, за что заслужило такую ужасную кару?

— В этот раз мы зашли немного дальше, чем во все прошлые разы. Стараниями множества людей, — дядя растягивает слова, осторожно выбирая фразы и выражения, которые собирается сказать. — Вылазка не была особо успешной, мы понесли огромные убытки, но, к счастью, большинство солдат живы. Ранены, но живы. Мой напарник сейчас лежит в госпитале с переломом ноги.

Он ненадолго замолкает и как-то беспокойно поджимает губы, но затем быстро настраивается на более позитивную волну. Видать, не хочет отягощать меня такими нерадостными вестями.

— Я не рассказывал тебе об этом, но год назад к нам присоединился удивительный новичок, — дядя потирает подбородок, а его губы расплываются в подобии улыбки. — Он не проходил обучения в кадетском корпусе, но его навыки просто невероятны. Кажется, это называют истинным талантом. Не думаю, что ты слышала о нем; он лишь пару месяцев назад получил звание капитана, но будь уверена, что когда-то о нем будет знать каждая собака в пределах стен. Удивительно...

В его словах проскальзывают нотки зависти, и, честно сказать, я его понимаю. Бывает такое, что ты вкалываешь много лет, стараешься, из шкуры вон лезешь, чтобы тебя заметили, а некоторым ничего не нужно делать; все буквально само идет к ним в руки. Возможно, мне не стоит судить о тот человеке так предвзято, но, честно сказать, меня больше заботит то, что дядя из-за этого расстроен. Я сжимаю его крупную, теплую ладонь в своей и ободряюще улыбаюсь.

— Должность — это не самая важная черта солдата. Важно лишь то, что ты приносишь пользу человечеству, а остальное не имеет значения.

— Говоришь совсем как взрослая, — дядя шутливо щипает меня за щеку, а я тут же потираю ушибленное место ладонью.

— Потому что я хочу быть похожей на тебя. Я тоже хочу вступить в военные силы.

Эти слова — чистая правда. Кем-кем, а дядей я восхищалась всегда и уж точно буду восхищаться до конца своих дней. Его целеустремленность и вера в лучшее, отдача делу, смелость и умение не терять надежду даже в самые темные времена вызывает искреннее уважение; наверняка я не единственный человек, который ощущает подобные чувства к нему. И мне хочется быть таким же человеком. Потому что быть такой — удел сильных. Быть такой — не стыдно. Быть такой— значит быть человеком, достойным жизни. Мне хочется вступить в военные силы, чтобы приносить пользу, чтобы вернуть славу не "нашему роду", а всему человечеству.

— И что же тебе мешает?

— Мама против, — просто пожимаю плечами я, а затем отвожу взгляд куда-то в сторону и рассматривая полыхающий в камине огонь. — Стоит мне только заикнуться о военных силах, она говорит мне, чтобы я не думала о таких глупостях.

Дядя внезапно кладет на мои плечи свои крепкие ладони, вынуждая меня понять взгляд и заглянуть ему прямо в светло-голубые глаза, видя там отражение своего же недоумения. Я сказала что-то не то? Но мама ведь и вправду говорит мне нечто подобное, в лучшем случае избегает разговора или перевод тему. Отец особо не обращает внимания, брат всегда на стороне мамы, от чего становится даже немного обидно, о бабушке и вообще молчу: неужели я не в праве поступать так, как считаю нужным?

— Ты имеешь право делать со своей жизнью все, что хочется тебе. Это твоя жизнь, и никто не должен решать что-либо за тебя: ни я, ни твои родители, ни друзья, ни кто-либо еще. Ты должна сама выбирать свою тропу. Все ошибки и неудачи будут только на твоей совести, и, поверь, так намного лучше. Поступай так, как требует того твоя душа. Порой, совершая якобы правильные вещи, мы чувствуем себя неполноценными, и лишь полная удовлетворенность своими поступками помогает нам ощутить себя целыми.

Я как-то неуверенно киваю. Просто его слова звучат как-то странно: он и раньше говорил мне нечто подобное, но в этот раз даже в его интонации что-то изменилось. Быть может, дело в том, что на раздумья у меня осталось не так и много времени? Как ни как, обычно в кадетский корпус поступают дети одиннадцати лет, а мне буквально неделю назад исполнилось столько же. Время идет как-то слишком быстро, а я все еще не могу определиться, чего мне хочется от этой жизни: жить припевая, в то время как наш мир разваливается по кусочкам, или же пытаться собирать эти кусочки воедино, не зная, будут ли эти старания полезны в будущем? Отсутствие уверенности в том, что будет дальше, пугает. Дядя слегка улыбается, а его рука тянется к моей макушке, взъерошивая волосы.

Внезапно раздается тихий звон фарфора и металла: это мама как-то раздраженно поставила на чайный столик поднос с посудой для чаепития. Что-то в самом виде мамы кажется мне не очень хорошим: она выглядит спокойно, но ее желваки очень напряжены, да и вообще все движения кажутся скованными и сдержанными. 

— Делис, солнышко, время позднее. Иди в свою комнату, пожалуйста, — произносит она. — Нам с дядей Льюисом нужно поговорить.

— А при мне поговорить нельзя? — недовольно отвечаю я, поджимая губы, но все же слезаю с колен дяди и спрыгиваю на пол.

— Послушайся маму, — к удивлению, дядя слегка кивает с улыбкой на лице. — Завтра еще успеем поговорить: я уеду ближе к полдню. Доброй ночи, Розочка.

Я закатываю глаза и специально громко топаю в сторону двери, ведущей в коридор: правда, ступать громко не получается из-за ковра и мягких туфель, но я искренне надеюсь, что они поняли, что мне обидно. Стоит мне оказаться в слабо освещенном коридоре, как дверь за мной закрывается; видимо, мама постаралась. Я неуверенно смотрю в сторону лестницы, а затем на закрытую дверь. И о чем же таком важном они хотят поговорить, что этот мне слышать нельзя? Я осторожно подхожу к двери и прижимаюсь к белому дереву ухом: слышно очень плохо, приходится прикрыть глаза для лучшей концентрации непосредственно на звуке.

Не люблю подслушивать, но детское любопытство берет свое. Живот как-то сводит от волнения, в мозгу начинает вырисовываться осознание того, что в любой момент я могу быть пойманной. Это и пугает, и раззадоривает одновременно. Долгое время мне не удается расслышать ничего, кроме неразборчивого бормотания и звуков цоканья маминых туфель о пол: видимо, она стоит где-то возле окна, ведь ковра, который мог бы заглушить звук каблуков, там нет. 

—...прекрати подбивать Делис на вступление в военные силы, Льюис!

Сердце почему-то пропускает удар, стоит мне услышать эти слова. Нетрудно догадаться, что они принадлежат маме. Говорит она как-то раздраженно и зло, что совсем ей не присуще; мама умеет сохранять спокойствие даже в самых психологически тяжелых ситуациях, но сейчас ее голос даже немного подрагивает от плохо скрытой ярости.

— Я говорю ей то, что должна говорить ей ты, Селена. Ты не имеешь право отбирать у нее свободу выбора.

— Ты можешь творить со своей жизнью все, что угодно: на тебя ни мои слова, ни слова нашей матери не подействовали, когда ты решил поступать в кадетский корпус, — она фыркает. — Но Делис, которая еще юна и глупа, которая верит каждому твоему слову, я погибнуть не позволю.

Наступает какая-то неловкая пауза, а я пытаюсь справиться с биением собственного сердца, которое эхом отдается в ушах, глубоко и рвано вдыхая воздух на полные легкие. Мне невероятно обидно из-за того, что мама не воспринимает мои слова и желания всерьез, называя это глупостью; в нашем мире дети взрослеют намного быстрее, мам. Множество моих одногодок потеряли родителей и вынуждены выживать самостоятельно, без чьей-либо поддержки и опеки. Они взрослы, самостоятельны и имеют право на то, чтобы избирать свой путь. Чем же я отличаюсь от них?

— Погоди... Неужто ты тоже поддерживаешь этот бред матери Гилберта? Ну, о возрождении рода Ди Марлоу с помощью наследников и все дела?.. — в голосе дяди слышится какая-то ирония, смешанная с отвращением. — Признаться, я думал ты выше всего этого.

— Мне все равно, что там навыдумывала себе Колетт, — резко отвечает мама, хлопая ладонью обо что-то деревянное; слышится глухой стук. — Я не хочу, чтобы моя дочь закончила свою жизнь так, как наш с тобой отец. 

Последние слова она выплевывает с такой злостью, будто они жгли ей душу в течении долгих годов. Мама почти никогда не говорит о моем дедушке — о ее отце, а если и говорит, то немного и с чувственной неприязнью. Мой дедушка, Джеймс Стюарт, сначала был солдатом Гарнизона, но спустя пару лет он перевелся в Легион Разведки, где и погиб. Насколько я знаю, на тот момент мама была где-то моего возраста. Бабушка, Флорин, уговаривала дедушку оставить службу ради детей и найти безопасную работу внутри стен, но он отказался, ослепленный мыслями о светлом будущем человечества. Видимо, как раз-таки из-за этого у мамы развилась сильная неприязнь к собственному отцу. И к брату, который решил пойти по той же дороге, каждый день рискуя своей жизнью и каждый день рискуя не вернуться.

Дядя что-то негромко говорит маме, и я всеми силами пытаюсь расслышать, что именно. Но внезапно что-то дергает меня за плечо, вынуждая резко открыть глаза и на мгновение перестать помнить, как дышать от сильного испуга. 

Лиза прижимает палец к тонким губам, призывая меня к молчанию, а я зажимаю рот ладонями, слегка кивая. Еще мне нравится Лиза тем, что она сообразительная и никогда не стучит на меня; даже сейчас я полностью уверенна, что факт подслушивания мною разговора останется между нами. Няня берет меня за руку и быстро отводит от двери, направляясь к деревянной лестнице, ведущей на второй этаж: подальше от гостиной и этой беседы, которая уж точно не предназначалась для моих ушей.

* * * 

Ночная спальная рубашка из белой льняной ткани легко опускается на мое оголенное тело: Лиза, сидя передо мной на корточках, аккуратно поправляет рукава-фонарики, завязывает ленточные завязки на груди в небрежный бантик и одергивает длинную юбку, достающую почти до пола. Я же после этого, шлепая босыми ногами по полу, подхожу к своей кровати, залезая под холодное и толстое пуховое одеяло, и удобнее устраиваюсь на высоких подушках. Прижимаю ледяные стопы друг к дружке, пытаясь таким образом согреть замерзлые конечности. На кровать легко запрыгивает лохматое черное чудо: Фобос кладет крупнуюю лобастую голову мне на ноги, скрытые под одеялом, и часто-часто дышит, как и присуще собакам. Лиза недовольно вздыхает, но не прогоняет пса; лишь подходит к подсвечнику, стоящему на прикроватном столике, и тушит три до того горящие свечи: прямо пальцами, без страха обжечься и изувечить и без того покалеченные ежедневной работой подушечки.

— Почему мама так не хочет, чтобы я вступала в кадетский корпус? 

Вопрос, сказанный мною, глядя на свои бледные ладони, заставляет Лизу как-то встрепенуться, а затем мягко опуститься на краешек кровати, сжимая в пальцах ткань собственной юбки. Я знаю ответ, правда знаю, и как раз таки осознание этого заставляет меня чувствовать себя неблагодарной дочерью.

— Леди Селена очень любит тебя и боится за твою жизнь, — няня заботливо поправляет одеяло, накрывая меня им чуть ли не по самый нос, на что я молча поджимаю губы, явно неудовлетворенная ответом. — Служба в военных силах — вещь опасная, дорогая. Я знала не одного человека, который погиб, сражаясь с титанами. Не думаю, что твоя мать хотела бы для тебя такой судьбы.

Лицо Лизы даже в ночном мраке, который разрывался лишь молочно-белым сиянием луны, казалось усталым, но ее глаза светились какой-то любовью и трепетом. Временами мне кажется, что она видит во мне своего сына, который остался в Тросте, пока мать трудится здесь, в Стохесе. Конечно, Лиза ездит домой на выходных, но даже мне становится слегка неловко от того, что она уделяет мне, неродному ребенку, времени больше, нежели собственному сыну. 

Но со словами Лизы я совершенно не согласна. Я знаю, что мама очень любит меня и желает только лучшего, но эта забота буквально связывает меня по рукам и ногам. Чувство долга перед родителями сдавливает душу хуже самой крепкой веревки, заставляет подчиняться их словам и следовать их наставлениям. Вот только я тоже человек. Я пришла в этот мир, чтобы всю жизнь стремиться к тому, чего хочет моя душа. А мне хочется сражаться. За свободу, за мир, который по праву принадлежит нам.  За мир, в котором я родилась.

— Если мы будем прятаться, боясь за свои шкуры, нам никогда не удастся покинуть эти стены! — слова, которые всегда жгли меня изнутри, так легко и громко слетают с уст, что Лизе снова приходится приложить палец к пухлым губам и сдавленно зашипеть, призывая снизить тон.

Губ няни касается кривая улыбка, она осторожно заправляет прядь своих темных волос себе за ухо и негромко произносит:

— Это ведь слова Виннифред, верно?

— Ну, д-да... Но какая разница, чьи это слова, если я полностью с ними согласна?.. — я фыркаю, складывая руки на груди. 

— В любом случае... — Лиза расправляет складки на своей слегка потрепанной юбке. — Чтобы ты не решила делать в этой жизни, знай, что я всегда буду на твоей стороне. Даже если наши жизненные дороги разойдутся, ты всегда можешь положиться на меня и попросить помощи, если это будет нужно. Ты очень очень добрый и хороший человек, Делис, и я надеюсь, что все у тебя будет хорошо.

Сердце как-то трепетно от таких слов; наверное, это именно то, что мне всегда хотелось услышать от мамы. То, что она любит и будет поддерживать меня, чтобы я не решила делать в жизни. Что она примет меня любой. Я делаю вид, что потираю глаза, но на самом деле смахиваю выступившие от переизбытка эмоций влагу с ресниц. 

— Спасибо, Лиза... 

Лиза ничего отвечает на эти слова, лишь желает спокойной ночи, треплет задремавшего Фобоса по голове, зарываясь пальцами в спутанную темную шерсть, а затем тихо покидает комнату, прикрыв за собой дверь. В полумраке моя комната кажется мне какой-то жуткой: загадочные тени играют на зеленой ткани штор и балдахина над моей кроватью, затемняют красивое зеркало в резной раме, стоящее в углу. Мебель в моей комнате из темного дубового дерева, довольно дорогая и старая, вот только к чему такая роскошь, если в этой комнате я провожу лишь время, когда сплю? Поворачиваюсь на бок, поджимая ноги и устремляя взгляд в окно, за которым сияет половинчатая луна в окружении молчаливых звёзд. Небо такое чистое-чистое, без единого облачка, выглядит таким безмятежным и спокойным; я чувствую, как мои глаза потихоньку начинают слипаться от усталости.

Я искренне надеюсь, что однажды я найду в себе силы, чтобы противостоять родителям. Чтобы перестать быть частью их идеального плана. Чтобы стать частью собственной судьбы, которая ждет меня впереди. 

А она определенно ждёт, вот только какой она будет — решать только мне. Веки плавно закрываются, и я позволяю себе отдаться объятиям тревожной дремы.

Мне остается только ждать этого "однажды".