Chapter 1.

Маленькое предисловие от автора.

Повествование ведется от первого лица: персонаж, от лица которого будет вестись глава, будет указываться в обложке. Так же в истории есть множество флешбэков, которые выделяются вот таким вот шрифтом. От канонного сюжета не отступаю ни на шаг, лишь добавляю новые элементы, которые никак не повлияют на общий исход. Стараюсь, чтобы в главах было минимум ООС-а и несоответствий. Неканонных персонажей довольно много, но, снова, они не переворачивают ход истории с ног на голову. 

Это, пожалуй, все. Приятного прочтения! 

* * *

Люди создания очень суетливые. Такие шумные, зависимые друг от друга, до тошноты социальные и общительные, ничего не могущие в одиночку, без помощи других. Дикие звери способны выживать, заботясь только о своей шкуре, люди — никогда. Смешная и такая тонкая связь между ними кажется почти осязаемой, стоит оказаться в бурлящей жизнью толпе.

Мой взгляд мечется, будто в агонии, пытаясь зацепиться хоть за что-то конкретное, но в следующее мгновение взор привлекает что-то новое. Я вижу старуху, которая с брезгливым выражением на морщинистом бледном лице крутит в костлявой ладони зеленое яблоко с маленькими алыми пятнышками на кожуре. Мужчина лет сорока с лёгкой сивой сединой в волосах и выпирающим пивным брюхом гнусавым голосом со странным акцентом нахваливает свой товар. Маленькие детишки бегают, путаются под ногами взрослых и серьёзных дяденек да тётенек, весело повизгивают и беззаботно перекрикиваются между собой. Люди одеты пышно, люди одеты дорого. Дамы легко подбирают шелковые юбки недешевых платьев, изящно прикрываются ажурными шляпками, украшенными лёгкими цветными пёрышками и драгоценными бусинами, цокают по мостовой каблучками туфелек звонко и звучно, будто птичка стучит о кору дерева. Мужчины ведут себя горделиво, поправляют перчатки, в которые облачены нежные ладони, поглядывают то на блестящие золотом запонки, то на не менее дорогие карманные часы с гравировкой, сделанной твердой рукой мастера. Что же, добро пожаловать в Стохес, второй по обеспеченности после Митры город на территории стен.

Я робко цепляюсь за теплую и слегка влажную ладонь няни, отводя взгляд, стоит кому-то посмотреть на меня или задержать взгляд дольше положенного. Лиза, почувствовав это, как-то тревожно улыбается мне, сжимая мою ладонь. Руки няни нежные и мягкие, пальцами я могу прочувствовать мелкие морщинки, покрывающие ее кожу. Лизе всего-то двадцать пять, но ее руки — руки, на которые каждый день сваливается так много работы — намного старше. И душа у нее намного старше. Такая добрая и понимающая, заботливая и внимательная, но прячущая где-то глубоко внутри реки боли и усталости. Насколько я знаю, она согласилась работать на нашу семью лишь потому, что в ей нужно обеспечивать почти слепого отца и сына. Отец первое время не хотел брать Лизу, но, как оказалось, она может исполнять не только обязанности няни, но и служанки.

Удивительно, что в нашей маленькой вселенной, ограниченной тремя огромными стенами, есть такое резкое различие между людьми. Богатые и бедные, вот как оно называется. Семья Ди Марлоу, моя семья, не является ни самой влиятельной, ни самой материально обеспеченной семьей. Когда-то, если верить словам бабушки, наш род был богат и известен. Вот только, если судить по нынешнему положению дел, что-то мало в это верится. Моему отцу, Гилберту Ди Марлоу, приходится очень много работать, чтобы обеспечить нас крышей над головой, сытным ужином и теплой постелью. Моя мама — светская красавица, "маленькая роза", как её называли в молодости, примерная жена и мать, Селена Ди Марлоу. А я...

Среди этих людей с изысканными движениями и манерной речью я кажусь себе просто девочкой. Из меня никакая леди, за что мне частенько приходится выслушивать выволочки от учителя, играю на фортепиано с острым желанием в душе сломать эту чертову деревяшку, а общаться с одногодками для меня вообще каторга немыслимая. Потому что они мне противны: богатенькие детишки напыщенных родителей, которые уважают своих предков не за возможность жить, а за количество денег в кошельке. Но наша семья хочет вернуть себе былое уважение всеми возможными способами, поэтому мое "хочу" и "не хочу" пролетает мимо ушей родственников, будто мои слова — пустой звук для них. Что, впрочем, не далеко от истины.

— Аделис, сядь ровно.

Однозвучный, чуть ли не звенящий от напряжения, голос бабушки заставляет меня хотеть с чувством поморщиться, но лучше не стоит —  это разозлит ее еще сильнее. Демонстративно расправляю плечи, с силой надавливая на педаль фортепиано, поджимаю губы, прожигаю взглядом листики нот, белеющих перед глазами на подставке. Больше уроков фортепиано я ненавижу уроки фортепиано с бабушкой. Каждый ее приезд заканчивается скандалом между нами. Вот только у отца выдалась тяжелая неделя, и мама попросила меня, чтобы все прошло без происшествий. Проще сказать, чем сделать, мам.

Темно-коричневые локоны лезут в лицо, закрывая обзор на ноты, но убрать я их не могу —  пальцы порхающими прикосновениями очень быстро нажимают на клавиши; я даже дышать забываю, боясь ошибиться. Композиция мне не нравится, звучание отбивается от стен небольшой гостиной, буквально въедаясь в барабанные перепонки. Слишком грустная мелодия. Чувствую, как чужие ладони легко подхватывают мешающие пряди волос и заправляют их мне за уши. Бабушку я не вижу, она стоит за спиной, но вот ее пронзительный взгляд я ощущаю даже затылком. Хочется дернуться. Ненавижу, когда кто-то трогает мои волосы.

— Старайся лучше, Аделис. Быстрее, выше, сильнее —   ты должна всегда быть первой. Ты, твой брат, твои кузены. Вы обязаны вернуть нашему роду былое благородство, былое влияние и добрую славу. Чтобы каждый в пределах этих стен знал ваши имена, чтобы каждый снова узнал нашу фамилию. В твоих жилах течет кровь Ди Марлоу, Аделис, это твой долг перед твоими предками.

Палец невольно соскальзывает на неправильную клавишу, и звучание трагичной мелодии обрывается из-за неправильной ноты. Чувствую себя похожей на эту ноту —  я совсем не вписываюсь в это семейство. Потому что мне не нужна эта погоня за богатством длинной в жизнь. Бабушка смотрит недовольно. Я вздыхаю.

Лиза стучится в дверь маленького неприметного домишки, который теряется на фоне ровных рядов точно таких же домов. Лиза такая красивая: тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, лицо с мягкими, слегка пухлыми, но не от сытной жизни, чертами и орлиным носом. Карие глаза с морщинками-лучиками в уголках и такими пышными-пышными ресницами смотрят устало и беспокойно. Наконец-то дверь открывается, а на пороге показывается хрупкая маленькая женщина.

— Здравствуй, Элла. Как твое здоровье?

* * *

Кухонька в доме Луинов маленькая и какая-то серая. Нет, не от избытка света, он как раз таки очень хорошо проникает в слегка грязное маленькое окно со старыми выгоревшими занавесками. Скорее она кажется бесцветной от самой атмосферы в доме. Сразу ощущается, когда в доме пахнет болезнью. А еще алкоголем. Элла является то ли подругой, то ли дальней родственницей Лизы, черт их знает; мне никогда это не казалось особо интересным фактом. Я бываю в этом доме не так часто, как мне хотелось бы, но когда появляется возможность, я с удовольствием сопровождаю няню.

Лиза покупает у Эллы какие-то специи. Няня делает это скорее из жалости к женщине, чем из надобности самих приправ. Сейчас же Элла суетится и, стоя на хлипкой с виду табуретке, пытается выискать худющими руками что-то с верхних полок. Из ее груди время от времени вырывается отрывистый и сиплый кашель, который она пытается подавить с помощью прижатого ко рту платка. Женщина пытается сохранять невозмутимый вид, даже когда на белой ткани платка появляются большие алые сгустки. Дело плохо. Элла, за все три года, которые я ее знаю, всегда была очень болезненной женщиной, но в последнее время она выглядит куда хуже обычного. Исхудалую фигуру не могут прикрыть даже ткани юбки, кожа нездорово-бледная, даже тусклые грязно-зеленые глаза горят каким-то лихорадочным блеском. Лиза стоит рядом, порываясь помочь женщине, но все никак не решается — наверное, не хочет, чтобы подруга чувствовала себя жалкой. 

Я аккуратно приседаю на еще один стул, стоящий около трухлявого стола, прикрытого мятой потертой скатеркой, и рассматриваю носки своих туфель, которые даже от недолгой прогулки по Стохесу покрылись слоем дорожной пыли. Наконец-то Элла хватает несколько надежно закрытых маленьких стеклянных баночек и собирается спускаться на пол.

— А где Виннифред? — пытаясь разрядить обстановку, спрашивает Лиза и подает подруге руку.

Лицо Эллы слегка искажается, но ладонь она принимает и, опираясь на нее, аккуратно слезает с табуретки. 

— В школе, скоро должна вернуться.

У меня в груди что-то радостно сжимается, стоит мне только услышать имя дочери Эллы. Виннифред Луин — лучший человек, которого я встречала за свои десять лет от роду. Наверное, во всем мире нет такого же человека, как она. Мне кажется, что каждый, кто ее знает, полностью очарован ею. Это маленькое солнышко. Вот только, в отличии от того солнца, которое светит над головой, это солнце можно ощутить, только руку протяни. Как я уже говорила, я не очень хорошо лажу с одногодками, но Виннифред —это совершенно другое дело. Она настолько искренна и добра ко всему миру, что тяжело поверить, что эта девочка из совсем неблагополучной семьи. Больная мать, пьющий отец, которого, слава богиням, днем в доме не видать, но, судя по множеству цветастых пустых бутылок, которые Элла пытается спрятать в углу кухни, пьет он даже дома. 

Виннифред же кажется выше всего этого бедлама. Она смотрит на вещи широко, так широко, что порой ее слова могут открыть глаза даже мне. С ней всегда интересно; даже без должного образования, которое получаю я, она знает так много всего интересного. Она смелая, всегда говорит с такой уверенностью в своих словах, будто это единственная истина. А ты слушаешь ее, и дыхание перехватывает. Я могу сказать много хорошего о ней, но никакие слова не смогут описать живую встречу с ней. 

Я не могу подавить радостную улыбку, и Элла легко трепает меня по плечу, ставя специи на стол. Они о чем-то переговариваются с Лизой; няня пересчитывает золотые, которые должна отдать за покупку, Элла, воркуя себе под нос хрипловатым голосом, аккуратно заворачивает баночки в ткань, чтобы уложить их в корзинку. Атмосфера в кухне становится ощутимо легче, даже солнечный свет, виднеющийся на стене становится чуть ярче. А еще я замечаю на подоконнике, а точнее в стоящих на нем горшках, маленькие ростки. Маргаритки. Виннифред постоянно жаловалась, что они никак не хотят расти, но, кажется, в этот раз из-под влажной, явно политой, земли показались зеленые головки будущих цветов. Быть может, это знак, предзнаменующий что-то хорошее?

— Мама, почему ты не в постели?! Врач запретил тебе вставать!

После этих слов входная дверь захлопывается, а в кухню вбегает запыхавшаяся Виннифред. Рыжие, прямо как у матери, волосы, заплетенные в две неаккуратные косы, торчат во все стороны, солнечный свет играет на ее веснушчатых щеках, на плече — сумка, в зеленых глазах — сильное беспокойство. Лиза непонимающе смотрит то на Виннифред, то на Эллу, женщина же, в свою очередь, виновато отводит взгляд. 

* * * 

— Я вернусь через полчаса, Делис.

Я не нахожу в себе силы ответить, когда Лиза закрывает за собой дверь в дом, а я, все так же сидя за столом, гипнотизирую чашку с чаем. Хотя, чаем это можно назвать с натяжкой. Скорее отвар из каких-то трав, но и это сгодится: я-то знаю, что у Луинов нет денег, чтобы позволить себе покупать более-менее нормальный чай. Лиза убежала в город за какими-то лекарствами для Эллы, а я осталась здесь. Виннифред увела мать в спальню. Видимо, Элле действительно очень плохо.

Слышатся приглушенные, будто бы крадущиеся шаги, и на кухню снова входит Виннифред. Без слов наливает себе в кружку точно такое же пойло, что и у меня, со вздохом садится на стул напротив и, сложив сцепленные в замок ладони на столешницу, всматривается в обкусанные ногти. Мне хочется сказать ей что-то утешительное, что-то, что она говорит мне, когда я грущу, но нужные слова не приходят на ум. Лучшее, что я смогла придумать, так это положить свою ладошку поверх ее сцепленных ладоней. Руки у нее горячие, ладонь немного больше моей: все-таки, Виннифред старше на два с хвостиком года. Ее лицо слегка смягчается.

— Врач говорит, что все очень плохо, — признается девочка, подымая на меня взгляд. —Скорее всего, мама не переживет эту зиму. 

— Болезнь настолько тяжелая? 

— Ее лихорадит ночи напролет, кровь в кашле, постоянная тошнота и рвота, потери сознания и... И много чего еще.

Винни обрывается, снова вздыхая. Кажется, ей попросту не с кем об этом поговорить: уж точно не с отцом. А, хоть друзей у нее и много, о таком мало кто захочет разговаривать; людям нет дела до твоих проблем, особенно, когда они привыкли видеть тебя всегда в хорошем и преподнесенном настроении, а именно такой всегда и всем кажется Виннифред. Мало кто задумывается о ее настоящих переживаниях. Даже мне она не может или же скорее не хочет открыться полностью: пытается выдавить подобие улыбки, слегка сжимает мою ладонь в своих. 

— Эта гадость должна хоть как-то лечиться... — не унимаюсь я, вырывая ладонь и слегка хлопаю ею по столешнице от безысходности. — Все прошлые болезни ведь удавалось вылечить!

Наверное, мои слова звучат по-детски наивно, и я сама на задворках сознания это осознаю, но что я могу еще сделать? Мне не хочется верить в то, что такая добрая женщина, как Элла, может умереть. По телу пробегается мелкая дрожь от самой этой мысли. 

— Да... Вот только раньше маму лечил другой врач. Я потеряла с ним связь пару месяцев назад, — отвечает Виннифред, отпивая дымящийся напиток и слегка морщась. — Наверное, погиб во время падения Марии.

Да, относительно недавно стена Мария пала, из-за чего человечество понесло огромные убытки. Насколько я знаю — ведь я редко выезжаю за пределы Сины — в некоторых городах и деревнях Розы огромное перенаселение, даже с учетом того, что численность людей сократилась за счет странной попытки правительства по восстановлению Марии. Жутко даже подумать о том, что пережили выжившие люди там, в том аду. Я никогда не видела титанов, поэтому у меня нет истинного страха перед ними, но легкий мандраж от рассказов моего дяди-легионера все же есть. 

— Винни, она поправиться, вот увидишь, — я пытаюсь вложить в свои слова нотку утешения, хотя выходит весьма скудно.— А потом ты поступишь в кадетский корпус, как ты всегда и хотела, а затем в армию. Будешь зарабатывать много-много денег и обеспечивать маму так, что она ни в чем не будет нуждаться! Ты же веришь в это?

Виннифред смеется. Негромко, но так искренне. Ее смех звонкий и чистый, будто звон колокольчика. Ее смех слаще любой сладости, он негой разливается где-то внутри меня, заставляя что-то в душе радостно затрепетать. Но я слегка рассеянно гляжу на подругу, пытаясь понять, что я сказала не так, а она лишь протягивает руку и ласково треплет меня по волосам, улыбаясь ярко-ярко. Виннифред одна из немногих, кому я позволяю трогать свои волосы. Она одна из немногих, кто мне близок и кем я действительно дорожу.

Кажется, мне удалось сказать нужные слова.

— Конечно, утёнок. Все будет хорошо. Я верю в это.

Как жаль, что тогда я тогда не понимала, что это был не искренний смех. 

Это был смех безысходности.