Глава 21

Громов проснулся, как всегда, без будильника — в пять тридцать. Привычка, выработанная годами, не давала лишних минут сна. Он поднялся с кровати, накинул халат, и первым делом подошёл к окну. За стеклом — город, всё тот же, но внутри него кипели процессы, которые он обязан контролировать.

Дом Николая отражал его характер — строгий, функциональный, без излишеств. Просторная квартира в современном небоскрёбе, где каждая деталь была продумана. Белые стены, ровные линии мебели, никаких вычурных элементов, ни единой безделушки на полках.

Гостиная напоминала переговорную: большой прямоугольный стол из тёмного дерева, несколько кожаных кресел, низкий диван цвета графита. На стене — лишь чёрно-белая фотография города, и то скорее для симметрии, чем для красоты.

Всё, что здесь было, служило делу. Ни намёка на домашний уют: ни ковров, ни мягкого света, ни привычных мелочей, которые обычно говорят о жизни. Только холодная лаконичность, стекло, сталь и порядок.

Кухня выглядела так же: гладкие фасады, техника встроена в стены, будто прячется. Даже чашки стояли идеально ровно, как будто их не использовали.

В ванной зеркало встретило его усталым отражением. Чёткие черты лица, аккуратная стрижка, ни намёка на слабость — и всё же в глазах пряталась тень тревоги. Он умылся ледяной водой, тщательно вытер лицо, словно стирая следы мыслей, которые не давали спать.

Он подошёл к шкафу, выбрал пиджак. Тёмно-серый, без лишних деталей, идеально выглаженный. Николай всегда выглядел безупречно — не для чужих глаз, а для себя. Это был его код: порядок снаружи, чтобы держать порядок внутри. Даже сейчас, когда на душе было тревожно, ни одна складка не смела испортить линию ткани.

Застегнув пуговицу, он проверил, чтобы воротник сидел ровно, и только после этого направился в кабинет. Он вошёл и плотно закрыл дверь. Здесь всегда было тихо, даже город за окнами будто замолкал. Он снял пиджак, аккуратно повесил на спинку кресла и сел за массивный стол.

Это было единственным местом, где чувствовалось, что тут живёт человек. Сейф в стене и большой монитор для видеосвязи. Здесь стоял массивный стол с кожаной подставкой для бумаг, пара книг на полке — в основном военная история и экономика. На столе — ровно один личный предмет: старые часы, которые он всегда держал рядом, но никому не объяснял их значение. Латунь потускнела, стекло поцарапано, но Николай хранил их бережно. Никто не знал, откуда они, а он не рассказывал. Иногда, когда оставался один, он брал их в ладонь, слушал тихий ход механизма и замирал на несколько секунд, будто вспоминая что-то, что давно потерял.

На экране монитора вспыхивали уведомления — отчёты охраны, сводки по грузам, цифры, маршруты. Он пролистал их почти машинально, взгляд задержался на коротком сообщении от адвоката: «Инцидент закрыт. Связи не нашли».

Вдох — медленный, холодный. Он вспомнил как два дня назад вытащил Диану из лап полиции. Он до сих пор помнил её взгляд в тот момент — упрямый, дерзкий, почти вызывающий. Даже там, в опросной, она держалась так, будто ему не за что её отчитывать.

Он откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы. Почему она не понимает? Этот мир не прощает ошибок. И если он позволил полиции дотронуться до его семьи, значит, дал слабину.

На экране замигал другой канал. Николай открыл связь — хриплый голос охранника сообщил, что всё спокойно.

— Держите её в поле зрения, — сказал Громов, холодно и чётко. — Если снова попадёт под прицел — отвечаете головами.

Отключив связь, Николай достал из ящика те самые карманные часы. Стрелки шли ровно. Он щёлкнул крышкой, глядя на циферблат, будто в этом тиканье искал способ успокоить себя. Но внутри тянулась стальная пружина — если Диана снова сделает шаг не туда, он сломает всё, что встанет на пути.

Экран снова мигнул уведомлением: встреча с советом. Николай убрал часы, лицо стало каменным. Он открыл планшет и пролистал сводку за ночь. Обычные отчёты, цифры, пометки охраны — всё без происшествий. В графе, где значилась дочь, стояло короткое: «Объект в пределах квартиры. Активности нет».

Он сделал глоток кофе, перечитал ещё раз. Несколько дней подряд одно и то же: шторы закрыты, передвижений нет. Она держит слово. Или делает вид, что держит.

Мысли вернулись к разговору в допросной. К тому моменту, когда он сказал Маркову: «Ты просто переведёшь взгляд на пару недель». И дал обещание, которое обязан сдержать.

Он откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы. Лицо оставалось каменным, но челюсти сжались сильнее, чем нужно. Он добился тишины для неё ценой давления и риска. Но внутри что-то зудело: эта тишина казалась не безопасностью, а паузой перед ударом. Диана не из тех, кто смиряется.

Он не приставил к ней охрану — не было смысла. Она не глупая, понимает, что после истории с полицией нельзя высовываться. Но внутреннее напряжение всё равно не отпускало.

Ему хотелось вызвать её, заставить говорить, проверить каждый её шаг, но он лишь глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Холодная дисциплина всегда была его бронёй. Он должен выглядеть сильным. Даже когда мир, который он выстроил, трещит по швам от её молчания.

Он думал о том, как помочь Диане. Каждый её день под наблюдением, каждая её осторожная тень за шторой — и всё равно в груди сжималось что-то непроизвольное. Николай не умел показывать свои чувства и эмоции. Его лицо оставалось каменным, голос ровным, движения точными. Но внутри он искренне переживал за дочь.

В голове прокручивались варианты: как обезопасить её, как подготовить к худшему исходу, если что-то пойдёт не так. Каждый план, каждый шаг продумывался заранее, чтобы её никто не зацепил, чтобы мир, который он строил для неё, оставался целым.

Он знал, что она умна, что понимает правила, что не выйдет на улицу, пока над ней висит тень полиции. И всё же чувство тревоги не отпускало. Даже когда она соблюдала осторожность, он не мог избавиться от внутреннего напряжения. В его мире дисциплина и контроль были законом, но теперь, когда дело касалось Дианы, ни одна броня не могла скрыть настоящей заботы. Он прятал тревогу, тревогу за дочь, под холодной маской, которая никому не давала шанса заглянуть внутрь.——————————————

Николай открыл дверь, сжался на мгновение от привычного ощущения напряжения, и вышел из квартиры. Машина уже ждала во дворе. Дорога до скрытой базы была короткой, но в его голове мысли о Диане не отпускали. Внутри он всё так же оставался строгим, с холодной маской на лице, но каждая клетка знала: он беспокоится.

База встретила его привычной строгостью — бетонные стены, тихие коридоры, охрана на постах. Здесь был его офис, архив, подчинённые. Всё, что составляло его контроль и власть. Сев за рабочий стол, Николай начал погружаться в дела: проверка сообщений, отчётов, планы на ближайшие дни. Внутри него мысли о Диане тихо переплетались с деловой точностью — забота и стратегия шли рядом, невидимые для чужих глаз.Он сел за массивный стол в своём офисе, обставленном минималистично: только строгие линии мебели, несколько экранов, стопки аккуратно уложенных папок. Он открыл первую из них — отчёты за прошлую неделю. Медленно, почти ритуально, проводил взглядом по строчкам, проверяя цифры, сопоставляя суммы, прослеживая маршруты поставок. Каждая деталь имела значение; каждая ошибка могла дорого стоить.

Следом пошли бумаги по партнёрам. Конкурирующие группировки, новые контракты, подозрительные сделки — всё аккуратно распределено по папкам, каждая метка, каждая пометка сделана рукой Николая лично. Он делал короткие заметки на полях, соединял события, выстраивал причинно-следственные связи. Его движения были точны и без суеты, но взгляд — холодный, внимательный, словно видящий сквозь страницы.

Он открывал архивные досье: старые дела, проверки, документы, которые никто не трогал годами. В каждом из них он искал следы потенциальных угроз, слабые места противников. Иногда останавливался, поглаживал подбородок, делал пометку в планшете, затем аккуратно возвращал папку на своё место.

Время от времени подходили подчинённые с короткими докладами: кто из сотрудников на месте, какие задания завершены, кто требует внимания. Николай слушал, уточнял детали, раздавал инструкции. Каждое слово было взвешено, каждая команда — точна. Он не позволял эмоциям вмешиваться, но в каждом действии, в каждом решении ощущалась скрытая забота о порядке и безопасности, которая исходила из него естественно.

Когда перед ним оказалась новая сводка по "опасным партнёрам", он не спешил, изучал каждое имя, каждую цифру. Сопоставлял с предыдущими отчётами, выискивал закономерности, вычислял возможные шаги. Иногда руки слегка дрожали — почти незаметно, — когда мысли возвращались к Диане. Но лицо оставалось каменным, голос ровным, движения чёткими. В этом мире документов, графиков и архивов его тревога находила форму дисциплины.

В дверь постучались.

— Войдите, — сказал Николай ровным голосом.

В кабинет вошёл его давний партнёр. Лицо сдержанное, взгляд точный, привычка держать дистанцию — всё говорило о годах совместной работы и доверии. Николай кивнул, и партнёр подошёл к столу, разложив папки и планшет.

— Начнём с тех, кто мешает, — сказал он, указывая на свежие отчёты.

— Да, — ответил Николай, не отрываясь от документов. — Нужно понять, кто реально представляет угрозу, а кто лишь создаёт шум.

Они вдвоём начали разбирать последние данные: конкурирующие группы, сомнительные сделки, неожиданные появления людей на территории влияния Громова. Николай задавал точные вопросы, уточнял маршруты, интересовался связями, которыми владел партнёр. Обсуждение было жёстким, сосредоточенным, без лишних слов, но в каждом обмене репликами ощущалась взаимная осторожность и доверие.

— Есть пара новых фигур, — сказал партнёр, показывая графики и заметки. — Они действуют аккуратно, но методично. Если не убрать их сейчас, будут проблемы через месяц.

Николай кивнул, пальцы постукивали по столу, взгляд не отрывался от схем. — Нужно точное планирование, никаких импульсивных шагов. Мы расставим приоритеты, отделим тех, кто реально опасен, от тех, кто только мешает.

Они углубились в обсуждение: маршруты, связи, ресурсы. Каждый шаг тщательно анализировался, каждый вариант последствий взвешивался. В этих обсуждениях Николай полностью растворялся в работе: холодная строгость, методичность и контроль — его броня, скрывающая беспокойство о дочери, которая оставалась в квартире, под его тихой защитой.

— Если хочешь, — осторожно начал партнёр, — могу чем-то помочь с твоей дочерью. Раз уж она временно...

Николай не сразу ответил. Его взгляд встретился с взглядом партнёра — холодный, тяжёлый, с тонкой линией угрозы.

— Она временно в отставке, — сказал он ровно, почти безэмоционально.

Партнёр чуть наклонил голову, как будто хотел спросить что-то ещё, но уловил напряжение в каждом жесте Николая. Тот взгляд говорил громче любых слов: лучше не задавать лишних вопросов.

— Понял, — коротко сказал партнёр, опустив тему, и они снова вернулись к делам.

Дела были завершены. Коллега собрал папки, кивнул и тихо вышел из кабинета.

Николай подошёл к окну, опёрся на подоконник, посмотрел на пустынную базу внизу.

Телефон внезапно завибрировал. На экране высветилось одно слово: «Дочь».

Он сжал устройство в руке, взгляд сжался, но голос оставался ровным, когда он ответил. Внутри — смесь тревоги и привычного контроля.

— Да? — сказал он коротко, осторожно.

В этот момент всё остальное — документы, отчёты, переговоры — растворилось. Лишь один человек сейчас был важен.

Диана долго молчала. Николай слушал, не перебивая, сжимая телефон в руке, словно удерживая равновесие между холодной строгостью и внутренним волнением.

— Ты изменял маме? — раздался резкий, неожиданный вопрос.

Слова застали его врасплох. На мгновение мир вокруг словно замер. Николай впал в ступор: привычная уверенность ушла, осталась лишь острая, колющая боль внутри. Он хотел ответить, хотел найти правильные слова, но язык отказался. Лицо оставалось каменным.

Телефон висел в воздухе между ними, соединяя две линии — одну реальную, другую — полную невысказанных чувств.

В этом молчании Николай ощущал, как давняя тайна, которую он тщательно скрывал, вдруг стала прозрачной, почти осязаемой.

— Как долго ты вёл двойную жизнь? — голос Дианы был тихим, но каждый звук резал, будто лезвие. — Что было в той женщине, чего не было в маме? Она любила тебя, терпела, потакала. Ты никогда её не уважал. Теперь я понимаю, почему её смерть не заставила ни один мускул на твоём лице дрогнуть.

Наступила пауза.

— Отвечай на мои вопросы! — резко, дрожащим голосом добавила Диана.

Николай замер, взгляд стал тяжелее. Его рот открылся, но слова шли медленно, каждое словно с усилием пробивалось через холодную броню, которой он окружил себя всю жизнь.

— Твоя мать была для меня лишь матерью моего ребёнка, — сказал он ровно, без тени эмоций. — Я её уважал, но не любил. Она заставила меня жениться на ней, когда забеременела тобой.

Слова прозвучали сухо, почти механически, но в тишине комнаты ощущалась их тяжесть. Диана замерла по ту сторону, пытаясь переварить услышанное, а Николай опустил взгляд, держа маску холодной строгости, хотя внутри его бурлило что-то более глубокое, личное и болезненное.

— Зачем ты впутал её в свои дела? — голос её дрожал, но слова вырывались с усилием, будто каждая сломанная часть внутри неё требовала выхода. — Зачем связался с ней? Неужели интрижка стоила того, чтобы разрушить жизнь не только ей... но и мне?

Николай замер. Его лицо оставалось каменным, глаза холодными, но в глубине взгляд выдал мельчайшую тень боли. Он сжал кулаки, словно пытаясь удержать себя от чего-то, что могло вырваться наружу.

— Я не разрушал ничьи жизни, — сказал ровно, холодно, но с едва заметным напряжением в голосе. — Я действовал и принимал решения, как умел. Тебя я воспитал так, чтобы ты смогла выжить в моём мире. Дал тебе всё, научил всему, что умею.

Диана замерла, слова отца ударили сильнее, чем она ожидала. Лицо Николая не выдавало эмоций, но в тишине комнаты ощущалась та невидимая забота, которую он умел прятать за строгостью и холодом.

— Я не могла выбрать этот путь осознанно, — её голос дрожал, но слова звучали как выстрелы. — Я была ребёнком. Всё происходило против моей воли. Ты лишил меня детства и сделал живым оружием в собственных руках.

Николай застыл, на его лице не читалось ничего, но пальцы сжались сильнее на подоконнике. Внутри него что-то шевельнулось — смесь вины и боли. Он не мог показать слабость, но слышал каждое слово дочери, как будто они отрезали кусок от его собственной души.

Он долго молчал. Каждое слово Дианы отзвучивалось в голове эхом, но из уст отца не шло ни жалости, ни оправданий. Только каменное лицо и тяжёлое дыхание.

— Прости меня, дочь... — наконец тихо сказал Николай. Слова прозвучали будто сквозь стальную преграду, редкие и тяжёлые, но искренние.

Диана не ожидала наконец услышать  это. В этом простом «прости» скрывалась целая жизнь — холодная строгость, безупречная дисциплина, ошибки и забота, которую он умел показывать только так.

— Я ждала этих слов всю осознанную жизнь, — сказала Диана тихо, но с напряжением, будто выпускала долгожданный воздух, которым сдерживалась столько лет.

Николай молчал, слушая её. Стальное выражение лица оставалось неизменным, но в глубине глаз промелькнула легкая тень — редкое признание того, что услышанные слова значат для него так же много, как и для неё.

— Жаль, что мама никогда не услышит этих слов, — сказала Диана в трубку, голос дрожал, но был твёрдым.

Громов всё также стоял у окна, опершись на холодный подоконник. Он не поднимал глаз к телефону, держа его у уха, чувствуя тяжесть слов на другом конце линии.

— Если бы было возможно... если бы я мог вернуться назад, я бы сделал многое иначе. Но теперь поздно что-то менять. — голос Николая был низким, почти шепотом, словно он боялся, что любое слово может выдать слабость.

— Никогда не поздно, отец. — ответ Дианы звучал твёрдо, почти вызовом, но в нём сквозила надежда. — У тебя всегда есть выбор бросить всё, а нам с тобой стать наконец «нормальной» семьёй. Без приказов, без убийств, контроля и вечной погони за деньгами.

— Диана, ты не понимаешь, о чём говоришь, — сказал Николай, сдерживая тяжесть в голосе. — Я построил целую империю, целую сеть. Город никогда не забудет, кто такой Николай Громов. Это имя стало именем нарицательным.

— Тогда я сама дам тебе выбор, — голос Дианы дрожал, но был твёрдым, словно клинок. — Либо ты навсегда оставляешь свои дела позади и становишься настоящим отцом, либо я перестаю быть твоей дочерью. Я не знаю, значу ли я для тебя достаточно, чтобы этот выбор стал решающим... но именно это даст мне понять - что я, черт возьми, для тебя значу.

— Ты ставишь мне ультиматум, Диана? Ты даже не представляешь, что просишь. Этот мир... он просто так не отпускает. Бросить всё — значит подписать смертный приговор и себе, и тебе. Это не просто бизнес, это война. Я не могу уйти, потому что тогда придут другие, хуже меня. И они не будут жалеть ни тебя, ни меня.

— Значит, всё это ради меня, да? Красиво звучит. Только вот ты забыл уточнить — ради меня, которой ты украл жизнь. Может, хватит жертвовать мной? Попробуй хоть раз пожертвовать собой.

— Мне нужно время подумать, — сказал Николай.

— Сколько? — голос Дианы дрогнул, но в нем не было слабости, только ледяной вызов. — День? Неделю? Ещё одну жизнь? У тебя было двадцать пять лет, отец.

Он сжал трубку так сильно, что суставы побелели. Взгляд уперся в горизонт за окном, будто там был ответ.

— Это не решение, которое принимают за минуту, — произнёс он глухо.

— Забавно, — она усмехнулась, но смех вышел горьким. — Убивать ты всегда умел решать быстро. А вот перестать — вдруг стало сложно.

Молчание повисло между ними, тянулось, как натянутая струна.

— Я не хочу терять тебя, — тихо сказал он. Почти шепотом.

— Тогда не теряй, — выговорила она, каждое слово — как лезвие. — Ты знаешь, что нужно сделать.

Он хотел что-то сказать, но она не дала.

— Выбор за тобой, отец, — добавила она и оборвала звонок.

В тишине остался только гудок. Николай медленно опустил телефон, чувствуя, как стены его империи вдруг показались тесной клеткой.Он шагнул к массивному креслу и опустился в него с тяжёлым вздохом. Голова склонилась вперёд, ладони сжали виски. Воспоминания, которых он столько лет гнал прочь, нахлынули внезапно: её смех — тихий, светлый, как колокольчик; маленькая ладонь Дианы, цепляющаяся за его пальцы... и голос жены, полный тепла.

На миг он позволил себе слабость. Всего один миг.

А потом всё внутри снова закалилось до стали. Николай выпрямился, лицо стало холодным, как маска, голос — твёрдым и отрезанным. Он нажал на кнопку вызова:

— Собери всех. Сегодня ночью — совет.

Он даже не дал собеседнику ответить — разъединил вызов.————————-Зал утопал в полумраке. Высокие окна были плотно закрыты тяжёлыми шторами, на массивном дубовом столе горели несколько ламп с жёлтым светом, отбрасывающим резкие тени на лица сидящих. Стены — обшиты тёмным деревом, на них картины старых портретов и оружие в рамках, словно музей силы и власти.

За столом сидели пятнадцать человек. Каждый из них когда-то проливал кровь ради этой империи. На лицах — следы войны: кривые шрамы, поломанные носы, седина, которая не делала их слабее. Здесь не было случайных людей: старые волки, привыкшие выживать в хаосе.

У входа стояли двое вооружённых охранников, с лицами каменных статуй.

Николай вошёл, неся с собой холодное спокойствие, и шум в зале стих мгновенно. Он прошёл к своему креслу — массивному, кожаному, словно трон, — и опустился в него, медленно оглядывая всех взглядом, который привык приказывать.

Николай сел во главе стола. Ладони сцепил, взгляд скользил по лицам присутствующих.

— Я не просто так собрал вас всех, — начал он ровным, спокойным голосом. — Собрал самых верных и годами проверенных людей. Вы все служили мне честью и верой.

В зале повисла тишина. Каждый внимательно слушал, улавливая вес сказанных слов.

— Сегодня я вынужден был принять важное решение, — продолжил Николай. — Я знаю, что для вас это прозвучит безумно, но... я вынужден уйти в отставку. Преследую личные причины.

Некоторые из мужчин обменялись недоверчивыми взглядами, другие молча сжимали кулаки, будто готовясь к скрытой буре. Но никто не перебивал — все понимали: решение Николая серьезно, и его уважение к присутствующим не позволило сделать это легкомысленно.— Но, Николай, — сказал один из старших подчинённых, мужчина с глубоким шрамом на щеке, — Вы не можете просто так уйти и оставить империю на плечах людей, которые не обладают такой же властью.

В зале снова повисла тишина. Никто не осмеливался добавить ни слова. Николай поднял взгляд, его глаза, холодные и ровные, встретились с глазами человека, который заговорил.

— Я знаю, — спокойно ответил он, — и именно поэтому я собрал всех вас. Я не оставляю империю без контроля. Я делаю это так, чтобы вы понимали, что ответственность и последствия будут вашим выбором.

Некоторые переглянулись, ощущение напряжения росло. Все понимали: это не просто слова. Это приказ, испытание и предупреждение одновременно.— Я имел дело с многими из вас, — сказал Николай, скользнув взглядом по лицам в зале, — поэтому вы здесь. Выбор будет непростым, но я хочу найти достойного. Того, кто готов продолжить моё дело. Всё, что я строил десятилетиями, ляжет на плечи одного из вас.

Он сделал паузу, позволяя каждому прочувствовать смысл сказанного. В глазах собравшихся мелькнула смесь волнения, тревоги и уважения. Многие понимали: это больше, чем просто передача власти. Это — испытание, проверка на преданность и силу характера.

— Решение будет приниматься не голосованием, — продолжил он, — а по делам, по тому, кто сможет доказать, что достоин наследия, которое я оставляю.

Шрамы на лицах людей, которые сидели вокруг стола, будто ожили, а напряжение в зале стало осязаемым. Каждый понимал: от этого выбора зависит не только будущее империи, но и их собственные жизни.

Николай поднял взгляд и добавил, голос стал холодным и весомым:

— Если вы не готовы играть со смертью, или у вас есть люди, ради которых вы хотите жить, — призываю покинуть помещение прямо сейчас.

В зале воцарилась тишина. Некоторые ощутили дрожь в руках, другие — холодок по спине. Взгляды метались между собой: никто не смел первым пошевелиться.

Николай медленно обошёл стол, останавливаясь у каждого, будто проверяя решимость и страх. Его слова не были угрозой. Это был фильтр: проверка на готовность идти до конца.

— Остальные, — продолжил он, вернувшись к креслу, — оставайтесь. И помните: от ваших действий зависит не только ваша жизнь, но и судьба всего, что мы строили.

Тишина стала давящей, почти ощутимой. Каждый понимал — выбора нет. Лишь те, кто готов, останутся за столом.

Николай сделал паузу, медленно осматривая всех за столом.

Никто не поднялся. Ни один человек не двинулся.

Боялись ли они показаться трусами, или действительно были готовы пройти через всё до конца, он не знал. И это его устраивало.

Он медленно откинулся в кресле, сложил руки на столе:

— Хорошо. Значит, мы понимаем условия. И тот, кто возьмёт на себя ведение моего дела, должен знать — цена будет высокой.Спустя несколько часов переговоров, обмена приказами и уточнений, конференция подошла к концу.

Николай оставался за столом до тех пор, пока последний из подчинённых не покинул зал. Лишь тогда он медленно встал, расправил плечи и направился к двери.

За спиной осталась пустая комната с длинным столом и следами обсуждений: расставленные папки, пустые стаканы, лёгкий запах кофе и сигарного дыма.

Он вышел в коридор, дверь за ним с тихим щелчком закрылась. В его взгляде отражалась усталость, но и привычная холодная решимость. Ничто не могло сломить его привычный порядок и контроль — даже собственные сомнения.

Он допоздна задержался в своём кабинете, перебирая документы и проверяя отчёты. Бумаги были разложены аккуратно, но даже порядок не мог унять усталость в плечах.

Когда наконец всё было закончено, Николай встал, одел пальто и направился к машине. Он никогда не пользовался личными водителями — считал это лишним, чужим. Управлять своим маршрутом самому давало чувство контроля, которое для него было важнее всего.

На улице его встречал лёгкий холодный ветер, отражающий внутреннюю сосредоточенность. Сев за руль, он завёл мотор и тихо выехал на пустынные улицы города, где каждый свет фонаря и каждый звук казались частью его мира — мира, который он выстраивал сам, по своим правилам.

По дороге Николай погрузился в мысли. Он вновь и вновь прокручивал в голове последние разговоры, все аргументы и страхи. Решение было принято: он выбрал Диану. Осознанно, без колебаний, с холодным расчётом, который всегда отличал его.

Он взвесил всё: последствия для себя, для дела, для империи, которую строил десятилетиями. И всё равно выбор оставался прежним. Для него это был не акт слабости, а доказательство того, что есть вещи важнее власти, денег и страха — вещи, ради которых стоило рисковать всем.

Взгляд Николая скользнул по пустым улицам, отражённым в боковом зеркале, и впервые за долгие годы он почувствовал странное, редкое ощущение — что сделал что-то по-настоящему своё, по-настоящему правильное.

Он выехал на одинокую трассу. Ночь была тёмная, только слабый свет фар отражался в асфальте. Машин не было, и это давало ощущение полной свободы — ни взглядов, ни чужих мнений, ни необходимости спешить.

Николай сидел за рулём спокойно, без привычной спешки и напряжения. Он умел держать себя в руках, умел контролировать каждое движение, каждую мысль. Сегодняшнее решение давалось не страхом, а ясным пониманием, чего он хочет и ради чего готов идти до конца.

Каждое касание руля, каждый поворот трассы казались знаком того, что впереди новый путь — пусть и непростой, но теперь выбор сделан.

Она стала его единственной точкой опоры, его мерилом и напоминанием о том, что всё, что он строил, теперь должно служить не амбициям, а жизни тех, кого он действительно ценит. Всё остальное — власть, деньги, страх — вдруг отступило на второй план. Только она. Только её безопасность. И именно ради этого он принял свой выбор.

Но через несколько километров на трассе что-то мелькнуло в свете фар. Вдруг колёса заскрипели и пробили воздух — металлические шипы были рассыпаны по полосе. Передняя шина с глухим лязгом прокололась.

Николай мгновенно сжал руль, стараясь сохранить контроль. Машина срывалась в занос, колёса визжали, асфальт проскальзывал под ними. Он плавно, но решительно вывел её на обочину, скользя по гравию, пока наконец не остановился в кювете.

Николай медленно вышел из машины, чувствуя прохладный ночной ветер на лице. Лунный свет отражался от асфальта, обнажая рассыпанные шипы, торчащие из гравия, словно немые свидетели попытки нападения. Он подошёл к передней шине — металл порезал резину, оставив характерный зазубренный край.

Он присел, оценивая повреждения. Шина полностью испорчена, но запаски здесь не было — кто-то явно рассчитывал на то, что он остановится и будет уязвим. Николай встал, выпрямился, и его взгляд скользнул по пустой трассе в обе стороны. Ни звука, ни движения, только темнота.

Он глубоко вдохнул, почувствовал привычный холод рассудка. Паника не имела власти над ним. Каждое решение сейчас должно быть точным и быстрым. Он открыл багажник, вытащил инструменты и проверил автомобиль, решая, можно ли продолжать движение хоть на одной колесе или придётся уходить с трассы пешком.

Николай сделал шаг назад, осматривая территорию вокруг. Тишина была обманчива — это была ловушка, рассчитанная на реакцию любого водителя, кроме него. Он сжал кулаки, отбросил эмоции и принял решение: машину придётся перемещать, но дорога дальше будет только опаснее.

Вдруг из темноты кустов вынырнули фигуры, окружая его.

Прежде чем он успел среагировать, два человека схватили его за руки, лишая возможности отступить. Один из них шагнул вперёд, встретившись взглядом с Николаем, и резко ударил его в живот. Удар был точным и сильным — Николай сжал зубы, почувствовал, как внутренности сжимаются от боли, но стоял, не падая.

Он мгновенно оценил обстановку: сколько нападавших, их позиции, возможные пути отхода. Холодный расчёт включился мгновенно, перебивая боль. Промедление могло стоить жизни, и он это понимал.

Николай мгновенно включил свои навыки — резкие повороты корпуса, удары локтями, попытки вырваться из хватки. Он с силой толкнул одного из нападавших, скользя по гравию, но второй уже был рядом и ударил его по плечу, заставив слегка согнуться.

Он крутанулся, нанося точный удар коленом в пах противнику, но ещё несколько человек успели подойти со всех сторон. Каждый его манёвр был точным, каждый удар рассчитанным — но их слишком много. Хватки, удары, давление со всех сторон — пространство вокруг словно сжалось, и силы Николаю не хватало, чтобы прорваться.

Он понимал, что одиночная контратака здесь бессильна. Даже его мастерство боевых искусств не могло противостоять числу. Он сжал зубы, контролируя дыхание, и стал искать любую малейшую слабину у нападавших, готовясь к следующему движению, которое могло дать хоть шанс на выживание.Николай почувствовал резкую боль — кулак врезался ему в лицо, разрезая кожу на брови. Он оцепенел на мгновение, но глаза не потеряли холодного блеска. Перед ним стоял человек в капюшоне, голос которого хрипел от злобы:

— Сначала мы собирались избавиться от твоей дочери... — сказал он с паузой, наблюдая реакцию Николая. — Но решили действовать жестче. Теперь мы лишим её единственного, что у неё есть... отца.

Николай, сжимая челюсти, попытался ударить в ответ, но хватка вокруг него была слишком сильной. Каждый его манёвр срывался о руки противников. Он чувствовал боль и давление, но в глазах его вспыхнуло ледяное понимание: это не конец.

Николай, едва переводя дыхание, поднял взгляд на человека в капюшоне. Кровь стекала по виску, но голос звучал твёрдо:

— Какую цель вы преследуете? — его дыхание хрипло рвалось сквозь сжатые зубы. — Что вам нужно от моей дочери?

Напротив раздался низкий смешок. Мужчина медленно склонился ближе, так что Николай почувствовал запах табака и железа:

— Твоя дочь... Как её там... Диана? — он протянул имя почти с издёвкой, словно смакуя каждую букву.

Николай поднял взгляд, в котором полыхнула холодная ярость.

— Не делай вид, что ты не знаешь, — процедил он сквозь зубы. — Я думаю ты и так хорошо знаешь, кто она.

Чужак ухмыльнулся.

— Ты прав, знаю, — его голос был вязким, как тягучий яд. — Её имя... оно жжёт язык при одном только упоминании. Она всё ещё жива, несмотря на то, что должна была уже давно быть в земле. Как сорняк. Но мы наконец поняли, как вырвать её с корнем. Как уничтожить до основания. Во всех смыслах.

- Вы глупы, если думаете, что у вас получиться уничтожить её. Ничто не сломит мою дочь, даже моя смерть.

Мужчина хмыкнул, уголки его губ изогнулись в почти ленивой усмешке.

— Как трогательно, — протянул он, словно смакуя каждое слово. — Прямо как из дешёвого фильма. Так сказал бы любой отец, Громов.

Николай стиснул зубы, кровь медленно стекала по губе, но голос звучал твёрдо:— Если вы думаете, что убив меня, сломаете Диану, вы хуже, чем я думал.

Мужчина наклонил голову, словно рассматривая интересную игрушку:— Хм... А мы-то рассчитываем на это. Ты — её слабое место. Когда она узнает, что её великий отец валялся в грязи и молил о пощаде... — он усмехнулся. — Это будет красиво.

Николай зло прищурился:— Ты ошибаешься. Она сильнее, чем ты можешь себе представить.

Мужчина сделал шаг ближе, его тень легла на лицо Николая:— Сильная? Посмотрим. Но знаешь, что самое приятное? Мы даже не будем торопиться. Сначала ты  пропадешь со всех радаров. Любимая доченька поднимет панику. Она и твои люди будут искать тебя, но поиски не дадут результата. Пусть она почувствует, что теряет всё по кусочкам.

Николай рванулся вперёд, пытаясь сорвать с него капюшон, но двое удержали железной хваткой. Мужчина усмехнулся шире:

— Вот это мне нравится. Гордый до конца. Жаль, что твоя гордость умрёт вместе с тобой.

Удар пришёлся по самой уязвимой части головы Николая. Его тело дрогнуло, а сознание помутнело. Он рухнул на обочину, погружаясь в темноту. Люди, которые устроили засаду, без промедления подхватили его и, бросив в уже подоспевшие машины, унесли прочь, оставив пустую трассу за собой.