5 мая 1985 года. Болота у реки Тчефункте.

Рассвет только-только начинал растекаться по воде, окрашивая туман в грязно-розовый цвет. Я забрасывал удочку, наблюдая, как Томми ковыряет палкой в иле у берега. Его новые резиновые сапоги – подарок на прошлое Рождество – уже были по колено в черной жиже.

– Пап, а почему рыба клюет только утром? – спросил он, шлепая по воде.

– Потому что днем умные рыбы уже понимают, что к чему, – ответил я, разматывая леску. Катушка скрипела, как не смазанная десять лет.

Томми подбежал ближе, его дыхание оставляло белые облачка в холодном воздухе.

– А мы сегодня поймаем хоть что-то? —

Я потянул удочку на себя, чувствуя, как что-то тяжелое зацепилось за крючок.

– Вот же, смотри.

Вытащил – вместо рыбы на крючке болталась рваная жестяная банка из-под пива. Томми расхохотался.

– Это же не рыба!

– Нет, но почти трофей, – сказал я, снимая банку. Внутри что-то блеснуло.

Тонкая металлическая капсула – знак от ЦРУ. Я незаметно сунул ее в карман, пока Томми тыкал палкой в банку.

– Пап, а ты когда-нибудь ловил что-то по-настоящему большое?

Я перезабросил удочку, наблюдая, как поплавок плюхается в воду.

– Однажды поймал сома на полтора метра. Вываживал три часа.

Томми округлил глаза.

– И что ты с ним сделал?

– Отпустил, – соврал я. На самом деле тот сом гнил потом две недели у меня в багажнике, прикрывая партию героина.

– Почему?!

– Потому что иногда нужно знать, когда отпустить то, что поймал, – сказал я, хотя сам никогда этому не следовал.

Томми задумался, его брови сдвинулись, как у меня, когда я вычислял маршрут для очередного груза.

– Но если ты его поймал, значит, он твой, да?

Я резко дернул удочку – на этот раз поплавок действительно нырнул под воду.

– Не всегда, сынок. Иногда то, что ты поймал, начинает ловить тебя самого.

Леска натянулась, запела. Томми вскочил на ноги, брызги летели во все стороны.

– Тащи его, пап! Тащи!

Я подсек и начал медленно вываживать. Что-то тяжелое и неживое сопротивлялось на другом конце. Когда я вытянул снасть, мы оба замерли – на крючке болталась дохлая рыба с аккуратно перерезанными жабрами.

– Фу, – сморщился Томми. – Она же вся... испорченная.

Я снял рыбу с крюка, перевернул – под жабрами был прилеплен маленький водонепроницаемый контейнер.

– Это природа, сынок, – сказал я, выковыривая контейнер ногтем. – Одни рыбы едят других. Так устроен мир.

Томми нахмурился.

– Но это же несправедливо.

Я раскрыл контейнер – внутри свернутая в трубочку записка с координатами.

– Справедливость – это когда ты оказываешься наверху пищевой цепочки.

Скомкал записку, сунул в рот и проглотил. Соленый вкус чернил смешался с привкусом рыбы и болотной воды.

– Пап, а что ты только что...?

– Просто косточка застряла, – сказал я, вытирая губы. – Давай соберемся, солнце уже высоко.

Пока Томми копошился со снастями, я бросил мертвую рыбу обратно в воду. Она медленно пошла ко дну, оставляя за собой кровавый след.

– Эй, пап! – Томми держал что-то в кулаке. – Я нашел вот это!

Он разжал ладонь – персиковая косточка, та самая, из кинотеатра. Она была гладкой и блестящей, будто отполированной водой.

– Выбрось, – сказал я. – Мусорить здесь нельзя.

Томми замахнулся и швырнул косточку в самую середину реки. Мы оба смотрели, как она исчезает в темной воде.

– Пап, а мы еще приедем сюда?

– Обязательно, – соврал я в очередной раз, зная, что к следующей неделе от этого места останется только выжженная земля.

Когда мы шли обратно к машине, Томми вдруг взял меня за руку – его пальцы были липкими от речной воды и конфет, которые он жевал всю дорогу.

– Мне сегодня понравилось, – сказал он, глядя куда-то в сторону.

Я сжал его руку в ответ, чувствуя под пальцами хрупкие косточки.

– Мне тоже, солдат. Мне тоже.

А в кармане у меня лежала записка с координатами, которая означала, что следующей рыбой в моих сетях будет человек.