Глава 2. Шёпот под кожей

Крик врезался в тишину ледяным ножом, обернутым в предсмертный вопль. Оно оборвалось с оглушительным грохотом падающей кастрюли где-то в глубине дома. Сердце Алана сжалось в ледяной ком, упавший в пустоту под ложечкой. Все жуткие предчувствия, весь страх, сфокусированный на странной, леденящей перемене в Даниэле и подпитанный гнетущей тишиной после падения – все слилось в немой крик: Мама!

Разум, еще секунду назад кричавший о паранойе, отключился. Остался первобытный ужас. Тело рванулось к двери, но рука, вопреки логике, схватила не ручку, а холодный, облезлый алюминий старой бейсбольной биты из угла. Тяжесть в ладони – призрачное ощущение контроля. Против чего? Против тени? Против ужаса на кухне? Или против тех ползучих слухов, что уже отравляли город? Слухов о пропавших. О странностях. О монстрах, пьющих кровь.

Он распахнул дверь, вжимаясь плечом в косяк, бита наготове. Темнота коридора – пуста. Тиканье часов – отсчет к катастрофе. Запах... Гниль, смешанная с резким металлом – железом? Кровью. Мысль ударила током.

– Мам?! – Звук вырвался из пересохшего горла Алана не криком, а надтреснутым, высоким визгом, больше похожим на вопль зажатого зверька. Он сорвался сам по себе, прежде чем мозг успел оценить тишину дома.Тишина в ответ обрушилась на него физически, как мокрая, тяжелая простыня. Она была не просто отсутствием звука, а сущностью. Густой, липкой, пропитанной всеми теми шепотами, что витали по колледжу и городу последние недели. Она давила на барабанные перепонки, заполняла легкие, заставляя дыхание сбиваться. В этой тишине отчетливо звучали отголоски слухов: "...исчезают бесследно...", "...бледные как смерть...", "...глаза пустые...", "...чуют запах страха...". Они висели в воздухе, незримые и ядовитые.

Ноги Алана стали ватными, но он заставил их двигаться. Не по центру коридора, а крадучись, прижимаясь спиной к холодным обоям стены, как солдат в зачистке. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине, казалось, весь дом его слышит.  Воображение рисовало кошмары, сплетая личный страх с городскими байками: мать в луже крови,нечто с клыками, Даниэля...с красными подтеками на губах.

Щель в дверном проеме кухни казалась входом в логово. Оттуда не доносилось ни звука. Алан не осмелился толкнуть дверь рукой или плечом. Дрожащей рукой он вытянул биту вперед, как щуп. Концом орудия он робко, с опаской, толкнул створку двери. Дерево скрипнуло, открывая вид.

Банальность, убивающая кошмар. Мать над ногой в тазике. Опрокинутая кастрюля, лужа супа. Ссадина на лодыжке. Никакой крови. Никаких монстров.

– Ал? – ее взгляд – боль, растерянность и...страх перед ним? Перед его дикостью и битой. – Что...что ты?

Жар стыда прожигал кожу. Бита грохнулась на пол — мать вздрогнула, а он бормотал что-то о «проверке дверей», о «шумах во дворе».

Он убирал осколки кастрюли под ее молчаливым взглядом. Лед — не только в ее молчании, но и в воздухе, будто из квартиры Даниэля принес с собой частицу того холода. Запах – цветы. Сладковатый, гнилостный. Он выветрился из кухни, но въелся в одежду. Алан содрал с себя футболку и швырнул в угол, как улику.  Но в постели, в темноте, перед глазами – снова он. Алан ворочался до рассвета. Каждый раз, закрывая глаза, видел окно. Темное стекло. И за ним — лицо. Неподвижное. Без дыхания. Городские страхи обрели лицо. Лицо лучшего друга, который больше не прятал взгляд и не мямлил.

Он просто не в себе, – пытался убедить себя Алан."Устал. Проблемы. Депрессия. Вирусы"  Но доводы рассыпались под грузом наблюдений и новых слухов, шелестящих по колледжу, как осенние листья по асфальту.

Наблюдение превратилось в навязчивый ритуал, а слухи – в гулкий фон.

Свет в доме Даниэля горел до рассвета. Алан знал это, потому что стоял под его окнами.  Не каждый день. Не каждую ночь. Но всё чаще.  Сначала – случайно. Шел мимо, увидел свет, замер. Потом – нарочно. Останавливался, прикидываясь, что ждет кого-то, что проверяет телефон. Но пальцы не листали ленту, а сжимались в кулаки. Глаза поднимались к окну.  Оно было всегда освещено. Даже в три, в четыре утра. Мерцающий, желтоватый свет, будто внутри горели не лампы, а свечи. Иногда – движение. Тень скользила за шторами. Один раз Алан увидел силуэт – высокий, слишком прямой, замерший у стекла. Будто смотрел вниз. На него.Алан отпрянул в темноту, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь квартал.  Но никто не выглянул.  Днем окна – зашторены крепко, будто солнце жгло кожу. Алан стучал. Сначала робко, потом громче. — Даниэль! Эй, открывай!  Тишина.  Он прижимал ладонь к стеклу – шторы были плотные, черные, как в фотолаборатории. Ни щели.  — Ты там?  Ни звука.Но однажды, когда Алан уже отворачивался, шторы дрогнули. Не от ветра. От прикосновения. Будто кто-то отодвинул их на сантиметр – и тут же отпустил. Алан замер. За стеклом что-то блеснуло. 

Порой Алан звонил. Стучал, словно пытаясь пробиться сквозь преграду, которая отделяла его от того, что было за дверью. Давил на звонок, пока палец не немел от усталости. В ответ - лишь гнетущая тишина. Ни шагов, ни голоса, ни намека на то, что кто-то там, за этой неприступной стеной, мог бы его услышать.

Но однажды дверь дрогнула. Она не открылась, но Алан почувствовал, как будто кто-то прислонился к ней с другой стороны, словно притаившись в ожидании. Он замер, его сердце забилось быстрее, а дыхание стало поверхностным. Тишина окутала его, как холодный туман, проникая в каждую клеточку его тела.

Вдруг раздался шорох. Как ногти по дереву, резкий и неприятный, он пробежал по коже Алану. Один раз. Затем второй. Каждый звук отзывался в его голове, заставляя его напряженно вслушиваться. А потом – смех. Тихий, беззвучный смех, который словно проникал в самую глубину его сущности.

Алан почувствовал его вибрацию в дверной доске, как будто сама дверь была живым существом, реагирующим на невидимое присутствие. Он отшатнулся, глаза расширились от ужаса и недоумения. Этот смех был не просто звуком – он был зловещим предвестником чего-то неизведанного, чего-то, что пряталось в тенях, готовое выйти на свет. 

Когда Даниэль все-таки появлялся в колледже, Алан не мог отвести взгляд.  Его кожа потеряла цвет. Не просто бледная – мертвенная, полупрозрачная, как у трупа после бальзамирования. Под глазами – фиолетовые впадины, будто он не спал неделями.  Но самое странное – он не выглядел больным. Нет. Он выглядел... идеальным. Как статуя. Как кукла.  

Слухи цвели, черные и ядовитые, как зловонные цветы на заброшенной свалке. Пропала девушка с соседней улицы, её лицо осталось лишь в воспоминаниях соседей, которые шептались за закрытыми дверями. Исчез старик из парка, который всегда кормил голубей, оставив только пустое место на скамейке, где его никогда больше не увидят. Вчера весь колледж судачил о Марке: "заболел", теперь "ходит по ночам, свет ненавидит, мясо не ест". Шепот о вампирах, которые могут быть прямо среди них, заполнил коридоры, пробираясь в умы студентов, как холодный ветер в осенний вечер. Одни смеялись, отмахиваясь от страха, другие бледнели, их лица становились похожими на бледные тени, а третьи мрачно кивали, перечисляя "признаки": бледность, ночное времяпрепровождение, отвращение к еде.

И на этом фоне Даниэль расцвел. Это было самым жутким. Тихий, вечно прячущий взгляд парень, который раньше краснел при разговоре с незнакомцами, исчез. Вместо него появился кто-то другой – словно он сбросил старую оболочку и вышел на свет с новым лицом. Он говорил. Громко? Нет. Но уверенно, четко, с новой, незнакомой твердостью в голосе. Его слова были как мелодия, которая заставляла слушателей замирать в ожидании. Он больше не терялся в толпе – он притягивал её, как магнит.

На лекциях его тихий, но невероятно четкий голос заставлял аудиторию затихать, ловить каждое слово. Его болезненная бледность и глубокие тени под глазами не отпугивали – они манили девушек, шептавших о "загадочной глубине" и "роковом шарме". Они смотрели на него с восхищением и страхом, словно он был одновременно и спасителем, и угрозой. Преподаватели хвалили его "не по годам взрослую сдержанность" и "поразительную ясность мысли", как будто болезнь не сломала его, а закалила. Он стал тем, кого все хотели знать.

Когда однажды после лекции кто-то громко, с нервным смешком, бросил в коридоре: "Так что, правда, по ночам кровь пьют теперь?", наступила напряженная тишина. Все замерли, словно время остановилось. В воздухе повисло что-то зловещее, как предвестие шторма. И тогда Даниэль обернулся. Не спеша, будто это было его право – поворачивать к толпе свое лицо. Его губы растянулись в широкой, белой, совершенно лишенной тепла улыбке, которая могла бы напугать даже самых смелых.– Ох уж эти городские сказочки, – произнес он, и его голос звучал ровно, громче, чем раньше. Он прорезал тишину, как сталь, оставляя за собой звуковую волну, которая заставила всех вздрогнуть. В нем не было ни смущения, ни злости – только леденящая, снисходительная усмешка, как будто он говорил о чем-то примитивном и незначительном. – Пьют кровь? Серьезно? – Он покачал головой, его взгляд скользнул по замершей толпе, насмешливый и холодный. – Как примитивно. Если уж бояться, так чего-то стоящего. Космических слизней, пожирающих разум. Или чиновников из налоговой. Или, не приведи господи, пересдачи у Семеныча по термеху. Вот это – реальный вампиризм, высасывает душу по капле.

Искусственная пауза. Легкий, идеально рассчитанный на реакцию смешок пробежал по рядам. Это было как волшебство: он одним своим словом мог вызывать смех и облегчение. – А ваши "ночные гости"... – Он пренебрежительно махнул рукой, жест был плавным, почти театральным. – Скорее всего, просто бледные офисные зомби на энергетиках. Или фанаты стейков с кровью. "Пьют кровь"? Пфф. – Он усмехнулся, и звук был коротким, сухим, как щелчок. – Попробуйте смузи из шпината и сельдерея натощак. Вот где истинный ужас и цвет лица соответствующий.

Толпа взорвалась смехом. Его сарказм, его новая, обезоруживающая уверенность, его нормальная, насмешливая реакция мгновенно превратили тревогу в шутку. Он казался таким разумным, таким человечным, таким владеющим ситуацией над этой иррациональной истерией. Алан почувствовал себя последним подонком и дураком. Как можно подозревать этого парня? Парня, который так легко, почти артистично развеивал страхи толпы? Который говорил без тени прежней неуверенности? Разве он не должен порадоваться за друга?

Но когда Алан, чувствуя себя предателем, пробился сквозь хохочущих и тронул Даниэля за локоть:–Дань, ты как? Выглядишь... ну, очень бледно,– тот обернулся. Глаза на миг стали плоскими, бездонными, лишенными всякого узнаваемого выражения – рептильными. Этот краткий миг показал Алану то, что он не хотел видеть: в Даниэле пряталась бездна. Но затем вернулась улыбка. Широкая. Белая.– Эй, друг, – голос был мягким, но с непреклонной сталью внутри. – Опять за свое? Дай отойти от этой дурацкой вирус, а? Чувствую себя выжатой тряпкой. Давай позже встретимся? ОбещаюЛегкий, но целенаправленный хлопок по плечу был не дружеским – скорее отстраняющим. Алан невольно отпрянул. Вокруг раздались шутливые реплики: "Бедняга!", "Алан, дай человеку восстановиться!", "Отстань уже!" Даниэль использовал свою новообретенную уверенность и истерику толпы как неприступную крепость. Он не просто отталкивал подозрения – он делал их абсурдными на фоне своего холодного сарказма и новой пугающей общительности.Алан был не просто параноиком. Он был осмеянным параноиком, чьи страхи высмеял сам объект подозрений. И в этот момент ему стало ясно: Даниэль не только стал центром внимания – он стал хозяином ситуации. Каждый его жест и слово были тщательно продуманы, он умело манипулировал эмоциями окружающих так же легко, как художник смешивает краски на палитре. Смех толпы продолжал звучать в ушах Алана, но он уже не мог смеяться вместе с ними.

Кровавые губы стали последней каплей, смывшей стыд и сомнения. Под утро, в серой предрассветной мути, Алан у окна увидел, как тень – быстрая, бесшумная, неестественно ловкая – выскользнула из дома Даниэля. Темная куртка. Воротник, скрывающий шею. Алан последовал, прячась, чувствуя себя гадом, но ведомый слепым ужасом. В глухом переулке Даниэль замер под фонарем. Достал платок. Яростно, с каким-то звериным отчаянием, вытер губы, потом подбородок. И когда он шагнул под желтый, больной свет, Алан увидел: на подбородке, чуть левее, темный, влажный, красновато-коричневый размазанный след. Как запекшаяся кровь.

"Кровь", – пронеслось в голове, гулко и неоспоримо.

Разум лепетал о порезах, грязи. Но инстинкт кричал о хищнике. О том, что городские слухи – не бред. Они – слепая правда. И его лучший друг, этот новый, уверенный, саркастичный Даниэль, был их воплощением. Стыд испарился. Осталась ледяная, режущая ясность. Он больше не верил словам Даниэля, его отговоркам, его виртуозному сарказму и новой общительности. Он больше не верил глазам, обманутым маской. Он должен был узнать правду. Увидеть настоящее лицо под этой маской уверенности.

Он стоял в переулке, глядя на захлопнувшуюся калитку. В окне Даниэля погас свет. Там, в темноте, был его друг. Или то, что заняло его тело, его голос, его новую, пугающую способность очаровывать толпу. Сущность, о которой шептался весь город.

Решение созрело твердо, как обнаженный клинок.

– Ладно, Даня, – Алан прошептал в сырость, голос чуждый, лишенный колебаний, холодный, как металл биты. – Хорошо играешь. Смеешься. Командуешь. Я иду за тобой, кто бы ты ни был.