Глава 3. Лик былого друга

Концы улиц Соновиля не растворялись в наступающих сумерках – они прятались. Как испуганные звери, забившиеся в глубокие, мокрые щели гниющего дерева, они ускользали от умирающего дня. Тени сгущались неестественно быстро, прожорливо пожирая последние крохи ржавого света, стекавшего с редких, тусклых фонарей. Воздух висел не просто тяжелым, а липким пологом, пропитанным до оскомины металлической остротой ржавчины, сладковатой, тошнотворной гнилью заброшенных причалов и… всепроникающей, угнетающей пустотой. Алан шел туда, куда каждый нервный узел в его теле, каждый древний инстинкт самосохранения кричал не ходить. Прямо в сердце тьмы – к старым, полуразрушенным складам. Каждый его шаг по потрескавшемуся асфальту отдавался глухим, навязчивым эхом не только в тишине переулков, но и внутри его собственного черепа, будто молотком по наковальне. Страх был не просто эмоцией; он был физическим – жидким, тягучим свинцом, застывающим в венах, леденящим конечности. Он сознательно шел навстречу кошмару, носящему лицо самого близкого человека – Даниэля. Это было предательством собственного выживания, движимым отчаянием и неверием.

Он резко свернул за угол огромного, почерневшего от времени зернохранилища, чьи кирпичи осыпались, как проказа. И замер. Дыхание перехватило.

Фигуры. Три. Двое – высокие, до неестественности поджарые, словно вытянутые тени, почти сливающиеся с мраком. Их силуэты казались лишенными твердых очертаний, колеблющимися, как дым. Движения их, когда они слегка смещали вес, были слишком плавными, текучими, лишенными человеческой инерции – словно марионетки на невидимых нитях. Алан почувствовал эту неправильность не умом, а всем существом – как физический удар под дых, заставивший сердце бешено колотиться. И – он. Даниэль. Или тот, кто носил его облик. В центре этого адского трио. Его профиль, резко вырезанный бледным, мертвенным мрамором под тусклым, желтоватым светом одинокого фонаря где-то вдалеке. Губы шевелились. Он что-то говорил низким, сиплым голосом, с гортанными, булькающими нотками, будто речь проходила сквозь слой пепла. Слова не долетали до Алана, лишь шелестящий, неразборчивый поток, похожий на шипение змей.

Страх внутри Алана не просто усилился – он сжался в тугую, ледяную пружину, готовую разорвать его изнутри. Эти двое… Они источали древнее зло, были воплощением кошмаров, закутанными не просто в тень, а в гнилостный, удушающий "туман ханжества", маскирующий их истинную суть. И тот, кто носил лицо Даниэля… стоял с ними. Не как пленник, скованный страхом. Не как жертва. Он стоял как свой. Равный. Часть стаи. Эта мысль пронзила Алана острее любого ножа.

И тогда оно повернулось.

Медленно, нарочито театрально, словно давно знало о нем, о наблюдателе, прячущемся в нише развалин. Поворот головы. Потом плеч. Весь корпус развернулся с пугающей, кошачьей грацией. И – улыбка.Оскал. Губы растянулись слишком широко, неестественно, обнажая то, что никогда не должно было скрываться за знакомыми чертами. Все зубы – острые, как тончайшие лезвия бритвы, отточенные до хищного, голодного блеска. Они сверкнули в полумраке осколками грязного льда. Улыбка застыла зловещей, искушающей ухмылкой, в которой читалось все: торжество победителя, бездонное презрение к жалкой человечности и ненасытный, первобытный голод. Знакомые карие глаза Даниэля, которые Алан видел тысячи раз – теплые, застенчивые, иногда озорные – теперь пылали холодным, нечеловеческим огнем в глубине черных, бездонно расширенных зрачков. Ни искры тепла. Ни капли того, что было "Данькой". Только бездушная, всепоглощающая пустота. И все тот же неутолимый голод.

– Алан, – произнесло существо голосом Даниэля, но искаженным, сиплым, с металлической, дребезжащей вибрацией, которая резала слух, как пила по стеклу. – Не прячься. Мы же… друзья. Очень-очень… близкие друзья. – Последние слова были пропето с садистской нежностью.

Алан не мог пошевелиться. Казалось, ноги вросли в холодный, липкий асфальт, став частью этого кошмарного пейзажа. Весь мир сузился до этих глаз, пылающих холодным адом, до этих бритвенно-острых зубов, до лица лучшего друга, превратившегося в идеальную маску для древнего чудовища. Он чувствовал, как подкашиваются колени, как холодеют кончики пальцев.

– Ты… не Даниэль… – хриплый, сдавленный звук вырвался из его пересохшего, как пустыня, горла. – Что… что ты с ним… сделал? – Каждое слово давалось с невероятным усилием, сквозь ком ужаса.

Существо, носившее личину Даниэля, усмехнулось. Короткий, сухой звук, похожий на скрежет камня по камню, на скрип несмазанных петель гроба

– Сделал? Ничего особенного. Просто… освободил место. – Оно сделало плавный шаг вперед. Двое других существ за его спиной слегка пошевелились, словно заинтересованные зрители. – Твой друг… он был идеальной пусто́той. Тихий. Замкнутый. Никто не замечал его исчезновения. Никто не искал быстрых перемен. Его собственная тень была лучшим укрытием.

– Но… как? – Алан попытался найти хоть какую-то логику в кошмаре. – Он редко говорил с кем-то, кроме меня.. Как ты…

Существо рассмеялось. Звук был горловым, лишенным радости, эхом отозвавшимся в переулке.

– О, это было искусство, Алан! Настоящий шедевр маскировки и терпения. – Оно снова оскалилось, и лезвия зубов блеснули вновь. – Ты прав. Настоящий Даниэль был раковиной. Закрытой. Молчаливой. Песчинкой. Но это… это преимущество! – Существо жестикулировало, его движения были жуткой пародией на человеческую экспрессивность – слишком плавные, слишком расчетливые, лишенные естественных рывков и микропауз. – Кто заметит мелкие несоответствия в том, кто и так мало говорит? Кто запомнит его старые привычки, его смешки, его манеру сутулиться, если их почти не видели со стороны? – Оно подчеркнуто повернуло ладонь. – Я начал с малого. С тебя. Ты был его якорем в этом мире. Его единственной настоящей связью. Я изучил его дневники… – Алан почувствовал, как кровь резко отливает от лица, оставляя ледяную пустоту. Мысль о том, что оно рылось в мыслях друга, была невыносима. – …его записи в играх, его редкий, сдавленный смешок на старых телефонных видео. Я научился копировать его нервный смешок, его манеру теребить рукав свитера, когда волновался. Я был… осторожен. Сначала. Говорил мало. Но – увереннее. Тверже. Смотрел в глаза. Прямо. Как делал бы он, будь у него чуть больше силы духа… или чуть меньше страха.

Существо сделало еще один гипнотически плавный шаг. Запах сладковатой гнили, смешанный с резким металлом, ударил в ноздри Алана с новой, удушающей силой, заставляя желудок сжиматься.

– А потом… – голос "Даниэля" стал низким, почти сладострастным, как шепот соблазнителя, – …я начал играть. С его новым обликом. Я не стал выпрыгивать из его кожи сразу, как дешевый трюкач. Нет. Я создал… прогресс. Постепенный. От замкнутого тихони, пугающегося собственной тени – к человеку, который нашел себя. Который повзрослел. Который обрел таинственную силу. – Оно усмехнулось, уголки рта поднялись выше. – Люди обожают такие истории! Бабочка вышла из кокона! Преодоление! Они сами хотели в это верить! Моя бледность? "Загадочная глубина". Мои холодные, как у покойника, руки? "Чувствительная, поэтическая натура". Моя новая, ледяная, гипнотическая уверенность? "Зрелость". "Харизма". – Существо на мгновение замолчало, и в его глазах вспыхнул тот самый, ненасытный, первобытный огонь, – а моя настоящая сила… она притягивала. Как магнит для слабых и глупых. Они чувствовали что-то иное. Опасное. Чужое. И это их возбуждало. Им безумно хотелось быть рядом, прикоснуться к этой опасности, ощутить мурашки страха. Они сами подставляли шеи, Алан! Шептали друг другу с восторгом и дрожью: "Он такой… интенсивный".

Один из двух вампиров позади, тот, что был чуть выше и темнее, тихо, почти неслышно фыркнул – сухой звук, похожий на шипение змеи. Другой, чуть подвижнее, сделал еле заметное, отточенное движение головой – едва уловимое указание в сторону непроглядной темноты дальнего переулка. Существо в облике Даниэля уловило это мгновенно. Оно обернулось к ним, его движение было молниеносным, неестественно быстрым, размытым для человеческого глаза. Между ними промелькнул беззвучный, но предельно ясный диалог – взглядами, едва заметным наклоном головы, движением пальцев. Старшие, опытные хищники. Они оценили ситуацию. Молодой узурпатор, полный самомнения, голода и жажды доказать свою силу, явно справится с одной жертвой сам. Зачем мешать? Зачем тратить силы?

Первый вампир, самый высокий и темный, словно сгусток самой ночи, растворившийся в тени стены, кивнул в сторону "Даниэля" – коротко, снисходительно, как хозяин, отпускающий щенка на первую охоту. Затем он плавно, без единого звука, не шелохнув воздух, шагнул назад, в густую, маслянистую черноту узкого прохода между складами. Второй последовал за ним мгновенно, как отражение. Они не ушли – они растворились. Исчезли из восприятия, как будто их и не было. Оставив "Даниэля" наедине с его добычей. Доверяя его силе. Или просто не считая Алана угрозой, достойной их собственного, древнего внимания. Одиночество Алана стало еще более абсолютным, отчаяние – бездонным.

Существо, оставшееся в облике Даниэля, снова повернулось к Алану. На его лице, в свете того самого тусклого фонаря, застыло выражение холодного, безграничного торжества. Оно знало свою власть.

– Видишь? – прошипело оно, и в шипении слышалось скрежетание челюстей. – Они знают. Я справлюсь. С тобой… и со всем этим слепым городком. – Оно сделало последний, решающий шаг. Расстояние между ними сократилось до вытянутой руки. Ледяное дыхание, пахнущее медью свежей крови и сырым могильным холодом, коснулось лица Алана, заставив его рефлекторно дернуться. – А насчет сближения… – его голос стал низким, интимным шепотом, полным сарказма и недвусмысленного обещания, – …ты был прав когда-то. Настоящий Даниэль ни с кем не сближался. Боялся. Но я… я сближаюсь очень тесно. Очень… лично. Особенно когда впиваюсь зубами в трепещущее горло.

Рука существа, бледная, как утопленник, с синеватыми, длинными ногтями, напоминающими когти, медленно, гипнотически плавно потянулась к горлу Алана. Движение было неотвратимым, как падение камня. Алан вжался спиной в холодную, шершавую, покрытую мхом и грязью кирпичную стену зернохранилища, не находя больше места для отступления.. Мир сузился до лезвий зубов, холодных глаз и этой приближающейся, смертоносной руки. Он видел торжество в глазах твари. Понимал: настоящего Даниэля больше нет. Его лучший друг был мертв, а его облик использовала эта древняя нежить. И минимум двое таких же бродили где-то в темноте Соновиля. Он был в ловушке. Обреченный. Перед лицом вампира, который украл жизнь и личность его друга, использовав саму его замкнутость как идеальную маску.

Тень от поднятой руки легла на его лицо. Ледяное прикосновение острых ногтей к коже его шеи заставило его вздрогнуть, как от удара током. Каждый нерв кричал о смертельной опасности. Но сквозь леденящий ужас пробилось что-то еще – острая, режущая тоска. Он смотрел на эти черты, столь знакомые до боли. На шрам над бровью, оставшийся от детской шалости. На форму уха. На ту самую родинку на скуле. Это было лицо Даньки. Того, с кем он делил секреты, смех и глупые мечты. Того, кто всегда был рядом.

Именно это лицо ему и предстояло уничтожить.

Мысль ударила с невероятной силой, парализуя сильнее страха. Убить этого монстра – значит навсегда стереть с земли последнее физическое воплощение своего лучшего друга. Значит стать палачом того, кого он поклялся защищать. Значит вонзить клинок, или кол, или что угодно, что сработает, в грудь, которая когда-то сжималась от смеха над его шутками. Значит смотреть, как свет погаснет в глазах, которые когда-то смотрели на него с доверием и теплом. Это будет не просто убийство вампира. Это будет осквернение могилы друга, акт невыразимого кощунства, от которого его душа могла не оправиться никогда.

Ледяные пальцы сжались на его горле, перекрывая воздух. Существо-Даниэль наклонилось ближе, его дыхание – смрад могилы и металла – обожгло щеку Алана. В его ртутных глазах не было ничего человеческого, только голод и торжество хищника. Но Алан уже не видел только монстра. Он видел двойное видение: злобную нежить и изуродованный облик единственного человека, которому он доверял безоглядно. Грядущая боль, ужасный выбор, необходимость поднять руку на то, что когда-то было самым дорогим – все это сформировалось в его сознании в одну ледяную, неотвратимую истину.